– Да, представь себе! Нефть! Да какой фонтанище-то! Похоже, крупнейший на юго-западе!
   – Но… но… ты что же, хочешь сказать, акции чего-то стоят?
   – Миллионы! Всего-навсего! Да-с! Миллионы! Вот досада, что ты тогда не купил! А икра, – задумчиво жуя, добавил он, – очень даже недурственная. Ей-богу, Уоддингтон, очень и очень. Пойду еще тостик возьму.
   Миллионера, устремившегося за икрой, остановить сложно, но Уоддингтону удалось: вцепившись мертвой хваткой ему в рукав, он на минутку застопорил бег.
   – А когда ты про это услышал?
   – Сегодня утром, как раз когда к вам выезжал.
   – Как думаешь, еще кто знает?
   – На бирже – наверняка.
   – Послушай! – не отставал Уоддингтон. – Послушай-ка! – Он отчаянной хваткой удерживал икролюбивого гостя. – Знаком мне один тип, к бизнесу никакого отношения не имеет, у которого имеется пакет этих акций. Как считаешь, есть шанс, что он еще не пронюхал?
   – Вполне вероятно. Если хочешь у него перекупить, так поторапливайся. История может попасть уже в вечерние газеты.
   Слова эти шибанули Сигсби с силой электрического разряда. Он выпустил рукав гостя, и тот устремился к столику с закусками словно домашний голубь к родной голубятне. Уоддингтон ощупал карман, чтобы убедиться, что по-прежнему обладает тремястами долларами, предназначавшимися для Фанни Уэлч, и пулей ринулся из комнаты, из дома и из ворот, а там, одним махом одолев широкую длинную дорогу до станции, запрыгнул в поезд, который словно бы специально дожидался его. Ни разу в жизни ему не удавалось так быстро и удачно сесть в поезд. Счастливая примета! С бодрой уверенностью предвкушал он разговор с полисменом, которому в минуту притворной щедрости продал свои драгоценные акции. Полисмен этот показался ему простофилей, из тех именно лопухов, с которыми так приятно делать бизнес. Уоддингтон принялся репетировать начальные фразы беседы.
   – Тэк, тэк-с! Тэк, тэк-с, дорогой мой…
   И резко выпрямился. Имя полисмена забылось начисто!

Глава XII

   Несколько часов спустя, когда уже проблеснули первые звезды, а птицы сонно шуршали на деревьях, можно было наблюдать одинокую фигуру, медленно ковыляющую по подъездной дорожке к парадной двери летнего дома Уоддингтонов в Хэмстеде, на Лонг-Айленде. Это возвращался из своего путешествия Сигсби.
   Шагал он крадучись, словно кот, опасающийся, что в него вот-вот швырнут кирпичом. «О-о, – говорит поэт, – вернуться домой! В родной дом!» Но Сигсби никак не мог заставить себя разделить этот радостный взгляд. Теперь, когда выдалась минутка для размышлений, он ясно понял, что под крышей родного дома его ждут крупные неприятности. Случалось ему и раньше, отбывая второй срок женатой жизни, совершать поступки, вызывавшие неодобрение жены – и неодобрение свое она высказывала откровенно и бурно, – но никогда прежде не совершал он преступления, под бременем которого его шатало сейчас. Ведь он – ни больше ни меньше – удрал со свадьбы единственной дочери! И это после того, как его специально обучали передавать ее жениху перед алтарем! Если его жена не выскажется по этому поводу в манере, от которой содрогнется сама гуманность, – что ж, тогда Сигсби придет к выводу, что весь его прошлый опыт ничего не значит, а он в роли справочника никуда не годится.
   Уоддингтон испустил безрадостный вздох. В настроении он пребывал угнетенном и разбитом. Не хватало еще и выслушивать горькие истины о себе. Ему хотелось одного – полежать на диване, сбросив туфли, со стаканчиком вина. В большом городе ему пришлось несладко.
   Возможно, в этом повествовании уже упоминалось, и не раз, что Сигсби был из тех, у кого от усиленных размышлений начинает болеть голова, но, даже рискуя заработать головную боль, он размышлял, пока ехал в Нью-Йорк, глубоко и усиленно, пытаясь выудить из глубин топкого подсознания имя полисмена, которому продал акции. К тому моменту, когда поезд прибыл на вокзал Пенсильвания, Сигсби сократил список до двух имен – или Малкэхи, или Гаррити.
   У человека, бродящего по Нью-Йорку в розысках полисмена Малкэхи, работы невпроворот, как и у человека, разыскивающего Гаррити. Ну а уж тому, кто разыскивает обоих, скучать не приходится ни минутки. Мечась взад-вперед по городу и расспрашивая всех встречных стражей порядка, Сигсби исходил не один десяток миль. Регулировщик на Таймс-сквер подсказал, что рядом с Могилой Гранта стоит один Малкэхи, а несколько Гаррити обретаются на Колумбус-серкл и Ирвинг-плейс. Малкэхи-у-Могилы, выразив сожаление, порекомендовал навестить Малкэхи со Сто двадцать пятой улицы или – на выбор – еще одного на Третьей авеню и Шестнадцатой улице. Гаррити на Колумбус-серкл с большой похвалой отозвался о Гаррити рядом с Баттери, а Гаррити на Ирвинг-плейс ничуть не усомнился, что его кузен в Бронксе вполне отвечает цели розысков. Когда часы пробили пять, Уоддингтон пришел к однозначному заключению – если мир желает стать лучше и чище, то ему следует проредить несметные ряды Малкэхи, а заодно подправить их качество. В 5.30, вернувшись из Бронкса, он всей душой проголосовал бы за любую поправку к Конституции, пожелай конгресс ее ввести, о полнейшем запрете всех Гаррити на территории США. А точнехонько в 6.00 вдруг проникся непоколебимой убежденностью, что имя разыскиваемого полисмена и вовсе Мэрфи.
   В эту минуту Уоддингтон шагал по Мэдисон-сквер, только что обежав Четырнадцатую улицу в поисках еще одного Малкэхи, но теперь им так глубоко завладела новая идея, что он доковылял до скамейки и, свалившись на нее, тяжело застонал. Момент был переломный; Уоддингтон решил бросить все и отправляться домой. У него болела голова, ныли ноги, онемел зад. Первый прекрасный, безоглядный порыв, с каким он бросился на поиски, засох на корню. Если и был человек в Нью-Йорке, абсолютно неспособный расхаживать по городу в поисках Мэрфи, то человеком этим был Сигсби Уоддингтон. Кое-как доковыляв до вокзала Пенсильвания, он первым же поездом отправился домой – и вот он приближается к концу пути.
 
   Дом показался ему каким-то слишком тихим – хотя, конечно, так и полагается. Венчание состоялось давным-давно, счастливая пара уже отбыла на медовый месяц. Давным-давно ушел и последний гость, и теперь под этой мирной крышей осталась только миссис Уоддингтон, наверняка оттачивающая ядовитые фразы в уединении будуара: то отбросит раскаленное прилагательное, заменяя его еще более ехидным, только что всплывшим на ум; то решит, что словечко «червь» слишком уж ласково, и кинется разыскивать в словаре чего похлеще. Уоддингтон приостановился на крыльце, прикидывая, не сбежать ли в поисках уединения в сарайчик для инструментов.
   Возобладал порыв более мужественный. К тому же в сарайчике нечего выпить, а его страждущая душа буквально жаждала выпивки. Уоддингтон переступил порог и резко подскочил, когда от телефона отделилась темная фигура.
   – У-ух! – произнес он.
   – Сэр? – вопросила фигура.
   Ему стало легче – слава Богу, не жена! Это Феррис, а именно Феррис в данный момент ему и требовался, потому что только Феррис мог проворнее всех принести выпивку.
   – Тш-ш! – прошипел Сигсби. – Есть тут кто?
   – Сэр?
   – Где миссис Уоддингтон?
   – В будуаре, сэр.
   На это Сигсби и рассчитывал.
   – А в библиотеке кто есть?
   – Нет, сэр, никого.
   – Тогда принесите выпивку туда, Феррис, и никому ни словечка!
   – Слушаюсь, сэр.
   Волоча ноги, Уоддингтон с трудом доплелся до библиотеки и бросился на большой мягкий диван. Потекли блаженные, покойные минуты, а скоро послышалось музыкальное треньканье. Вошел Феррис с подносом.
   – Вы не дали точных инструкций, сэр, – сказал дворецкий. – Поэтому, действуя по собственной инициативе, я принес вам виски с содовой.
   Говорил он холодно, явно не одобряя Уоддингтона. Но тот не стал придираться к оттенкам его интонаций. Он схватился за графинчик, глаза его увлажнились благодарностью.
   – Феррис, вы молоток!
   – Спасибо, сэр.
   – Вам бы жить на Западе, где мужчины – это мужчины!
   Дворецкий морозно шевельнул бровью.
   – Все, сэр?
   – Да. Но не уходите, Феррис. Расскажите-ка мне обо всем.
   – По какому именно пункту, сэр, желаете получить информацию?
   – Расскажите, как прошло венчание. Я не мог присутствовать. Дело, понимаете, и крайне срочное. В Нью-Йорке. Потому не мог присутствовать. Очень оно важное.
   – Вот как, сэр?
   – Чрезвычайной, понимаете, важности. И в Нью-Йорке. Невозможно пренебречь. Ну так как венчание? Все нормально?
   – Не совсем, сэр.
   – Как это?
   – Венчание, сэр, не состоялось.
   Уоддингтон рывком выпрямился. Что за ерунду несет дворецкий? А уж когда совсем не хочется слушать дворецких, несущих всякую ерунду, так это после утомительного рыскания по Нью-Йорку в розысках Малкэхи, а может, и Гаррити.
   – Как это – не состоялось?
   – Так, сэр.
   – Почему же?
   – В последний момент возникла закавыка.
   – Только не говорите, что и этот священник вывихнул лодыжку!
   – Нет, сэр. Священник находился в отменном состоянии. Помеха возникла из-за молодой женщины. Она ворвалась в комнату, где собрались гости, и устроила скандал.
   Глаза у Сигсби выпучились.
   – Расскажите-ка подробно.
   Дворецкий вперил загадочный взгляд в стену напротив.
   – Сам я при этой сцене не присутствовал, сэр. Но один из младших слуг – он случайно оказался у открытой двери – уведомил меня о подробностях происшествия. Вот как все случилось, сэр. Когда все намеревались отправиться в церковь, через стеклянные двери с лужайки вбежала молодая женщина и, остановившись у порога, закричала: «Джордж! Джордж! Почему ты покинул меня? Ты не принадлежишь этой девушке! Ты принадлежишь мне!» Обращалась она, как я понял, к мистеру Финчу.
   Глаза у Сигсби выпучились уж и совсем опасно. Хлопни его сейчас кто резко по плечу, они бы выскочили из орбит.
   – Вот так номер! А потом что?
   – Как передавал мне слуга, поднялась суматоха. Жених вконец растерялся и пылко протестовал. Миссис Уоддингтон клялась, что нечто подобное она предвидела с самого начала. Мисс Уоддингтон, как я понимаю, очень расстроилась. Гости пребывали в немалом замешательстве.
   – И я их не виню.
   – Да, сэр.
   – А потом?
   – Молодую женщину стали расспрашивать, но она разнервничалась и только вопила, без слов, как передавал мне слуга, и заламывала руки. Потом, неверным шагом дойдя до стола с подарками, упала на него в обморок, однако, почти сразу же очнувшись, с криками: «Воздуха! Задыхаюсь!» – вылетела в стеклянные двери. Насколько я знаю, сэр, после этого ее никто больше не видел.
   – А что же случилось потом?
   – Миссис Уоддингтон наотрез отказалась дать разрешение на венчание. Гости вернулись в Нью-Йорк. Мистер Финч, что-то бормоча – слов слуге расслышать толком не удалось, – уехал тоже. А миссис Уоддингтон уединилась в будуаре с мисс Уоддингтон. Очень, сэр, неприятное происшествие. Такого в Брэнгмарли-Холле ни за что не могло бы произойти.
   Не хотелось бы этого писать, но факт остается фактом: Сигсби почувствовал облегчение. Он не думал о разбитой любви и не испытывал жалости к несчастной девушке, сыгравшей главную роль в трагедии. Сильнее всего на него подействовало то, что он все-таки не влип. Возможно даже, его отсутствие осталось незамеченным. Значит, жена ругаться не будет.
   Потом сквозь облегчение пробилась некая мысль.
   – Тэк. Тэк-с… А как выглядела та девушка? Которая с лужайки вбежала?
   – Судя по описанию, сэр, невысокая, стройненькая. У нее вздернутый носик и черные глаза.
   – О Господи! – Уоддингтон спрыгнул с дивана и, несмотря на гудящие от боли ноги, резво кинулся через холл. Вбежав в столовую, он включил свет и метнулся к столу с подарками. На первый взгляд все они лежали на месте. Но второй взгляд открыл, что подозрения его оправдались.
   Футляр с жемчужным ожерельем исчез без следа!

Глава XIII

   Один из наиболее благотворных даров, каким наделен человек, – это способность усматривать светлую сторону в любой беде. До настоящего момента Сигсби этим даром ни разу не воспользовался. Однако – возможно, в силу того, что он только что ублажил душу целебной выпивкой, – он вдруг с прозрачной четкостью понял: а ведь исчезновение фальшивого ожерелья – это для него, пожалуй, самое лучшее.
   Он не собирался разрешать молодой помощнице использовать ожерелье в своих целях, но раз уж так случилось, из-за чего, собственно, переживать? Главное – ожерелье исчезло. Если смотреть в корень – произошло именно то, что и было его целью с самого начала.
   Сейчас, когда суматоха улеглась, при нем остались триста долларов наличными, и, следовательно, он сможет, если все-таки разыщет того полисмена и полисмен еще не прослышал про новость…
   На этом месте раздумья Уоддингтона внезапно оборвались, и он испустил пронзительный крик. Перед его глазами огненными буквами начерталось одно слово: «ГАЛЛАХЕР».
   Все поплыло у него перед глазами. Галлахер! Ну конечно же! Так его и зовут! Не Малкэхи! И не Гаррити! И даже не Мэрфи. А Галлахер!
   Как и многие достойные люди до него, Сигсби не на шутку разозлился на слабоумие, с каким вела себя его память. Ну с какой такой стати она взяла да подсунула ему разных там Малкэхи и Гаррити, да еще и Мэрфи в придачу? Ведь он же просил сообщить про Галлахера! Сколько времени пропало впустую!
   Однако еще не поздно. Он сейчас же снова отправится в Нью-Йорк и возобновит поиски. К тому же судьба подкидывает ему замечательный предлог для поездки. Когда у хладнокровного, ясномыслящего человека крадут жемчужное ожерелье, он непременно должен с первым же поездом ехать в Нью-Йорк и изложить факты в полицейском управлении.
   – Все очень даже неплохо, – поведал Уоддингтон своей бессмертной душе и на деревянных ногах, но с легким сердцем, заковылял к будуару.
 
   Когда он открыл дверь, до ушей его донеслись голоса, оборвавшиеся при его появлении. Миссис Уоддингтон раздраженно оглянулась на мужа.
   – Где ты пропадал, хотела бы я знать?
   К такому вопросу Сигсби был готов.
   – Гулял. Такая, знаешь, долгая загородная прогулка. Я был потрясен, удивлен и огорошен этой кошмарной сценой. Дом буквально душил меня. Я отправился на долгую загородную прогулку. Только что вернулся. Нет, какая беда! Феррис утверждает, что в Брэнгмарли-Холле ничего такого ни за что бы не случилось!
   Молли, с покрасневшими глазами и с мятежной складкой у губ, подала голос.
   – А вот я не сомневаюсь, что этому есть объяснение!
   – Фе! – произнесла миссис Уоддингтон.
   – Есть! Я знаю!
   – Тогда отчего же твой драгоценный Финч не соизволил его дать?
   – Растерялся очень.
   – Еще бы!
   – Я уверена, произошла какая-то ошибка.
   – Да, правильно, – вступил Уоддингтон и успокаивающе похлопал дочку по руке. – Все было подстроено.
   – Пожалуйста, Сигсби, говори разумно.
   – Я и говорю разумно.
   – Это тебе так кажется. Но ни один человек, кроме слабоумных, не назовет твои слова разумными.
   – Да? – Уоддингтон засунул большие пальцы в проймы жилета, чувствуя себя победителем. – Так вот, позволь тебе сообщить, девица эта попросту разыграла сцену. Чтобы одурачить тебя и чтобы все подумали, что она – не она.
   Миссис Уоддингтон страдальчески вздохнула.
   – Ступай себе отсюда, Сигсби.
   – Хорошенькое дело! Говорю тебе, девица эта – воровка. По-другому в дом она проникнуть не смогла, вот и пустила в ход этот затрепанный трюк. Она охотилась за свадебными подарками.
   – Тогда почему же не стащила их?
   – Но она – стащила! Стащила жемчужное ожерелье!
   – Что?!
   – Ты слышала. Она украла жемчужное ожерелье Молли.
   – Чушь!
   – Однако оно исчезло.
   С сияющими глазами Молли вскочила со стула.
   – Я так и думала! Значит, мой милый Джордж и правда ни в чем не виноват!
   Очень немногим в цивилизованном обществе удавалось увидеть сбитую с толку тигрицу, но любой, смотрящий сейчас на миссис Уоддингтон, получил бы вполне наглядное представление, как эти тигрицы выглядят.
   – Не верю!
   – Да, но ожерелье исчезло! – повторил Сигсби. – Ты ведь не думаешь на кого-то из гостей? А? Хотя лично я ожидаю от лорда Ханстэнтона чего угодно. Конечно же, стащила ожерелье эта девица. В обморок она упала на стол с подарками, так? Закричала, что ей нужен воздух, и удрала, так? И никто ее после этого не видел, так? Если бы не моя загородная прогулка, я бы уж давно все раскусил.
   – Сейчас же еду в Нью-Йорк, разыщу Джорджа и расскажу ему! – возбужденно дыша, заявила Молли.
   – Ничего подобного! – отрубила, поднимаясь, миссис Уоддингтон.
   – А я поеду в Нью-Йорк заявить в полицию, – проговорил Сигсби.
   – Ни в коем случае. Я сама поеду в Нью-Йорк и заявлю в полицию. А вы с Молли сидите здесь.
   – Но послушай…
   – И хватит дискуссий! – Миссис Уоддингтон нажала на звонок. – А что до тебя, – повернулась она к Молли, – неужели ты вообразила, что я разрешу тебе навещать по ночам всяких ловеласов?
   – Он не ловелас!
   – Конечно, нет, – вмешался Сигсби. – Отличнейший молодой человек. Родом из Айдахо.
   – Нет, подумай сама, мама! – горячилась Молли. – То, что рассказал папа, совершенно обеляет Джорджа! Да эта девушка с таким же успехом могла ворваться и заявить, что это папа бросил ее!
   – Эй-эй! – заволновался Уоддингтон.
   – Ей требовался лишь предлог проникнуть в дом.
   – Возможно, в данном случае, – признала миссис Уоддингтон, – Джордж Финч не так уж и виноват. Но что это меняет? Он мужчина, к которому любая мать, пекущаяся о счастье дочки, отнеслась бы с глубочайшим подозрением. Он художник. Он по собственной воле выбрал для жилья квартал Нью-Йорка, печально известный своим вольномыслием и богемными нравами. Он…
   Дверь открылась.
   – Вы звонили, мадам?
   – Да, Феррис. Велите Бассету немедленно приготовить машину. Я еду в Нью-Йорк.
   – Слушаюсь, мадам. – Дворецкий кашлянул. – Простите, мадам, за вольность, но не позволите ли вы мне поехать тоже? Я сел бы рядом с шофером.
   – А это еще зачем?
   В жизни всякого человека выпадают моменты, когда объяснять подлинные мотивы своих поступков утомительно. Действительная причина была та, что дворецкий намеревался наведаться к редактору блестящего и очень популярного еженедельника «Городские сплетни» и честно заработать, дав информацию о сенсационном скандале, случившемся в высшем обществе. Сразу после того как подробности скандала стали ему известны, Феррис стал названивать в «Сплетни», но ему каждый раз отвечали, что директора нет в городе. Однако при последней его попытке осторожный помощник, убедившись наконец, что у него и вправду имеются любопытные новости, но он не намерен открывать их нижестоящим сотрудникам, посоветовал заглянуть к Л. Ланселоту Биффену, главному редактору домой, на девятый этаж дома «Шеридан», рядом с Вашингтон-сквер. Мистер Биффен, как считал помощник, вернется к себе после обеда.
   Все это дворецкий мог бы рассказать хозяйке, но, как и все люди высокого интеллекта, не любил долгих объяснений.
   – Я только что получил сообщение, что моя близкая родственница заболела, мадам.
   – Да? Что ж, поезжайте.
   – Спасибо, мадам. Сейчас же передам Бассету.
   – А кроме того, – добавила миссис Уоддингтон, когда дверь закрылась, – нам ведь ничего толком не известно. История этой девушки, возможно, все же правдива, а кража жемчуга – это так, результат внезапного соблазна.
   – Мама!
   – А что? Я полагаю, она нуждается в деньгах. Без сомнения, этот твой Финч, с присущим ему бессердечием, никак не помогал ей.
   – Ты все поняла неправильно, – вмешался Сигсби.
   – А что, тебе про это что-то известно?
   – Нет, ничего, – поспешил с ответом осмотрительный Сигсби.
   – Так и воздержись тогда, будь любезен, от пустой болтовни.
   И с тяжеловесной величественностью миссис Уоддингтон покинула комнату, а Сигсби, по-прежнему сохраняя осмотрительность, плотно притворил за ней дверь.
   – Тэк, тэк-с! – заметил он. – Молли! Мне нужно поехать в Нью-Йорк! Просто позарез!
   – И мне тоже. Я непременно должна увидеть Джорджа. Наверное, он вернулся к себе.
   – Что же нам делать?
   – Как только уедет мама, я отправлюсь в Нью-Йорк на своем двухместном авто. И захвачу и тебя тоже.
   – Умница! – с жаром одобрил Уоддингтон. – Вот это по мне!
   И ласково поцеловал дочку.

Глава XIV

1

   Полицейские в полицейском управлении показались миссис Уоддингтон премилыми. Правда, некоторое время они находились под впечатлением, что явилась она, чтобы признаться в краже драгоценностей. Однако, когда все объяснилось, с горячим рвением принялись за ее дело, хотя описание воровки, данное ею, ничего им не говорило. Вот если бы сказало, заверили они, то она бы изумилась, с какой беспощадной быстротой закрутились колеса закона.
   Будь эта воровка, к примеру, высокой и худой, с рыжеватыми волосами и модной стрижкой, они мигом бы раскинули сети на Китти-Чикаго. А если б у нее был курносый нос и две родинки на подбородке, тогда каждый полицейский участок предупредили бы: не упустите Сью-Цинциннати. А вот если б она чуть прихрамывала и шепелявила, то буквально в считанные часы арестовали бы Эдну-Индианаполис. Однако в теперешнем случае, признали полицейские, они в глухом тупике. Удалилась миссис Уоддингтон в негодовании: не будь у нее достаточно денег, она и сама могла бы заняться кражей драгоценностей и ее ни за что бы не поймали! Конечно, некрасиво обзывать главного детектива толстомордым невежей, но ведь она как-никак немножко разозлилась.
   В сильной досаде вышла она на улицу, где чуть поуспокоилась на приятном вечернем воздухе и сумела проникнуться, что кража ожерелья – дело, в конце концов, второстепенное. Ей предстоит работенка похлеще, чем поймать воровку. Главная цель, на которую следует бросить все силы, – это низвержение Джорджа Финча.
   Тут ей пришло на ум, что ей требуется союзник, сочувствующий пособник, который будет с ней рядом, выполнит все ее распоряжения и вообще окажет всяческую помощь и поддержку в довольно-таки рискованных действиях. Зайдя в телефонную будку она опустила пятицентовик в прорезь «местные звонки».
   – Лорд Ханстэнтон?
   – Алло?
   – Это миссис Уоддингтон.
   – О? А? Очень рад.
   – Чем вы сейчас заняты?
   – Подумывал, надо бы выскочить и перекусить.
   – Давайте встретимся в «Ритц-Карлтон» через десять минут.
   – Ладно. Благодарю. Лечу! Да. Спасибо. Хорошо. Прекрасно.
   И вот мы видим миссис Уоддингтон в вестибюле отеля «Ритц-Карлтон». Она сидит и следит за дверью, точно кошка за мышиной норкой, нетерпеливо постукивая по ковру широченной туфлей. Как и любому другому, кому доводилось ждать знакомого в ресторане, ей казалось, что сидит она здесь уже часов десять, не меньше. Наконец терпение ее было вознаграждено. У входной двери замаячила элегантная фигура и поспешила к ней, сияя от счастливого предвкушения. Лорда Ханстэнтона отличал волчий аппетит, но он совсем не любил платить за угощение, а потому перспектива обеда за чужой счет весьма его прельщала. Впрямую он не облизывался, но весьма живо поглядывал на лестницу, по которой сновали услужливые официанты с едой для расслабленных посетителей, и на лице у него играла радужная улыбка.
   – Надеюсь, не опоздал, – проговорил лорд Ханстэнтон.
   – Сядьте! – велела миссис Уоддингтон. – Я хочу поговорить с вами.
   Повествовала она долго и пространно. Лорд Ханстэнтон жалобно мигал.
   – Э-э… Простите, пожалуйста, – вклинился он в паузу, потребовавшуюся собеседнице для вдоха, – все это крайне занимательно, но я как-то не улавливаю сути. Что, если мы обсудим все неспешно, в обеденном зале? За бифштексом или еще за каким блюдом?
   Миссис Уоддингтон окинула его взглядом, полным отвращения, граничащего с презрением.
   – Надеюсь, вы не воображаете, будто я стану тратить время на еду?
   – Как? – Челюсть у его светлости отпала. – Разве мы обедать не будем?
   – Разумеется, нет! Я повторю все. А вы, пожалуйста, слушайте теперь повнимательнее.
   – Но как же!.. Обеда не будет?
   – Нет.
   – И супа?
   – Нет!
   – Ни рыбы? Ни закусок?
   – Конечно же, нет! У нас нет времени! Мы должны действовать. Быстро и незамедлительно!
   – Но хоть сандвичи…
   – При той кошмарной сцене вы присутствовали, – перебила миссис Уоддингтон, – так что описывать ее нужды нет. Вы помните, как вбежала та особа, как обличала Джорджа Финча…
   – Да, помню. Очень занятно.
   – К сожалению, все было неправдой.
   – Э?
   – Оказалось, это трюк. Особа разыграла спектакль, а цель – стащить жемчужное ожерелье, принадлежащее моей падчерице. Оно лежало среди других свадебных подарков.
   – Неужто? Подумать только!
   – Сомнений, к сожалению, нет. И теперь, вместо того чтобы прийти в ужас от нравственной распущенности Финча, моя падчерица относится к нему как к человеку пострадавшему и желает, чтобы брак все-таки состоялся. Вы слушаете?
   Лорд Ханстэнтон вздрогнул. Его дразнили ароматы из обеденного зала, дивные запахи мяса и соуса, и внимание его рассеялось.
   – Извините! Отвлекся на минутку. Вы говорили, мисс Уоддингтон ужаснулась нравственной распущенности Финча.
   – Нет, наоборот. Совсем не ужаснулась.
   – Вот как? Какие же, однако, у современных девушек широкие взгляды! – заметил лорд Ханстэнтон, отворачиваясь и стараясь не вдыхать слишком глубоко.