Теперь стало понятно, кто всем этим руководит: пожилые мужчины, выкрикивающие приказания. Друг с другом они не разговаривали, и первое время гости различали их не по именам, а по наиболее заметным признакам. Бенхамин: на лице красный мясистый лишай. Альфредо: усы, на левой руке отсутствуют два пальца. Гектор: очки в золотой оправе без одной дужки. С командирами прибыло около пятнадцати бойцов в возрасте от четырнадцати до двадцати лет. Таким образом, в комнате теперь прибавилось человек восемнадцать, но пересчитать их в тот момент не смог бы никто. Они быстро рассредоточились по всему дому. Они двигались, двоились и троились, возникали из-за гардин, спускались с лестниц, исчезали на кухне. Сосчитать их было невозможно, потому, что, казалось, они были везде, и потому, что они были похожи друг на друга, как пчелы в улье. Одеты они были в поношенную темную одежду: кто черную, кто грязно-зеленую, кто джинсовую. Кроме одежды, их прямо-таки покрывало всевозможное оружие: патронташи, ножи в черных ножнах, автоматы, пистолеты разных марок и калибров, самые маленькие из которых болтались на бедрах, самые большие – небрежно торчали из кобуры. Тяжелые винтовки парни сжимали в руках, как детей, или размахивали ими, как палками. На головах у них красовались кепки с опущенными на самые глаза козырьками, хотя никто не интересовался их глазами, и всеобщее внимание было приковано исключительно к их ружьям и ножам с зубчатыми, напоминающими акулью пасть лезвиями. Мужчина с тремя автоматами невольно воспринимался как трое мужчин. Общей у нападавших была и худоба, объяснявшаяся, быть может, недостатком питания, а быть может, периодом юношеского роста. Одежда явно была им тесна в плечах. Кроме того, все они были ужасающе грязными. Даже в этот ужасный момент невозможно было не заметить, что их лица и руки заляпаны грязью, как будто они пробрались в особняк, предварительно вырыв в саду подземный ход, разобрав пол нижнего этажа.
   Само вторжение заняло не более минуты, но всем казалось, что оно длится дольше, чем четыре смены блюд во время обеда. Каждый присутствующий пытался принять какое-то решение, лихорадочно перебирая различные варианты и тут же отбрасывая их. Мужья отыскивали своих жен по разным углам комнаты, земляки жались друг к другу, в панике тараторя на своих родных языках. Все присутствующие решили, что стали жертвами не «Семьи Мартина Суареса» (названной так по имени десятилетнего мальчика, которого застрелили полицейские, когда он раздавал листовки с приглашениями на политический митинг), а куда более знаменитой террористической организации – так называемой «Истинной власти», отряда революционно настроенных убийц, которые вот уже лет пять сеяли ужас своей беспрецедентной жестокостью. Каждый, слышавший об этой организации или хотя бы знакомый с этой страной, был теперь уверен, что он обречен, хотя на самом деле погибнуть суждено было самим террористам. В этот момент террорист без двух пальцев на руке, одетый в мятые зеленые штаны и совершенно не гармонирующую с ними куртку, поднял свой громадный автомат 45-го калибра и двумя очередями выстрелил в потолок. С потолка отделился внушительный пласт штукатурки и шлепнулся об пол, обдав гостей густым облаком пыли. Женщины завизжали, испуганные как выстрелом, так и тем, что на их голые плечи что-то посыпалось.
   – Внимание! – сказал человек с автоматом по-испански. – Это арест. Мы требуем беспрекословного повиновения и внимания.
   Примерно две трети гостей испуганно замерли, остальные выглядели не только испуганными, но и озадаченными. Вместо того чтобы отпрянуть от человека с автоматом, они придвинулись к нему ближе. Это были те, кто не понимал испанского языка. Они принялись перешептываться с соседями. Слово «внимание» повторялось на множестве языков. Это слово было понято всеми.
   Командир Альфредо ожидал, что после его обращения немедленно воцарится напряженная, настороженная тишина, но тишины не наступило. Перешептывание заставило его снова выстрелить в потолок, на этот раз не глядя. Он угодил в световую арматуру, которая взорвалась. Комната погрузилась в полумрак, осколки стекла попадали за воротнички, застревали в волосах гостей.
   – Арест! – повторил Альфредо. – Задержание!
   Это могло бы показаться удивительным – такое количество людей, не говорящих на языке принимающей страны, но не стоит забывать, что сборище затевалось для продвижения интересов иностранного государства, а два главных гостя не знали по-испански и десяти слов, и если Роксана Косс все же прекрасно поняла слово «арест», то для господина Осокавы оно не значило ровным счетом ничего. Они оба подались вперед, словно это помогло бы им лучше понять своего врага. Примадонну, впрочем, сразу же заслонил своим телом аккомпаниатор. Он готов был принять на себя все пули, которые будут выпущены в ее сторону.
   Гэн Ватанабе, молодой переводчик господина Осокавы, наклонился к уху своего шефа и перевел ему все сказанное террористом на японский язык.
 
   Нельзя сказать, чтобы это могло принести господину Осокаве какую-либо пользу в данных конкретных обстоятельствах, но некогда он пытался учить итальянский язык с помощью обучающих дискет, которые прослушивал во время авиаперелетов. Из деловых соображений ему следовало бы скорей изучать английский, но его больше волновала собственная способность понимать оперу. «Il bigliettaio mi fece il biglietto» [Кассир оформляет мне билет ( ит.). ], – говорила дискета. «Il bigliettaio mi fece il biglietto», – беззвучно повторял он одними губами, не желая беспокоить соседей. Однако результат его усилий оказался минимальным, и к концу дискеты он не продвинулся в знании языка ни на йоту. Звук произносимых им слов заставлял его вспоминать звук слов пропетых, и вместо учебной дискеты он вставлял в свой СД-плеер «Мадам Баттерфляй».
   Когда господин Осокава был моложе, он считал изучение иностранных языков очень важным делом. Позднее он тоже давал себе обещания непременно взяться за их изучение. Все дело было в переводчиках. Сколько их прошло уже перед его глазами, порой неплохих, порой ученически робких, а порой и безнадежно тупых! Кое-кто еле-еле разговаривал и на своем родном японском языке и постоянно прерывал переговоры, чтобы заглянуть в словарь. Попадались и такие, кто мог вполне сносно говорить на профессиональные темы, но путешествовать с ними не доставляло ему никакого удовольствия. Некоторые покидали его в тот самый момент, когда произносилась последняя фраза деловой встречи, так что, если требовалось обсудить что-то еще, он оказывался совершенно беспомощным. Другие были, наоборот, слишком зависимы, сопровождали его на завтрак, обед и ужин, не отходили ни на шаг во время прогулок и пересказывали в мельчайших подробностях все детали своего безрадостного детства. Что он одолел, так это несколько простейших обиходных фраз по-французски и по-английски. Так обстояли дела, когда появился Гэн.
   Гэн Ватанабе был приставлен к нему на проходившей в Греции конференции по мировому распределению товаров. Как правило, господин Осокава старался избегать всяких неожиданностей, столь часто сопутствующих работе местных переводчиков, однако его секретарь не сумел найти в Японии переводчика с греческим языком, который согласился бы немедленно отправиться в путь. Во время перелета в Афины господин Осокава не разговаривал с двумя старшими вице-президентами и тремя менеджерами по продажам, сопровождавшими его. Вместо этого он слушал через наушники Марию Каллас, исполняющую греческие песни, философски рассудив, что, даже если конференция останется непереведенной, он по крайней мере увидит родину своего кумира. Выстояв очередь у стойки паспортного контроля и получив багаж, господин Осокава увидел в холле молодого человека, который держал плакат с его именем, выведенным аккуратными буквами. Молодой человек оказался японцем, и он вздохнул с облегчением. Лучше иметь дело с соотечественником, который немного говорит по-гречески, чем с греком, немного говорящим по-японски. Для японца переводчик был слишком долговязым. У него были густые волосы, слишком длинные спереди, так что они падали на оправу его маленьких круглых очков, даже когда он пытался откинуть их в сторону. К тому же он выглядел очень молодым. Очевидно, все дело было в волосах. Волосы показались господину Осокаве признаком несерьезности. А может, впечатление несерьезности возникло оттого, что молодой человек встречал его в Афинах, а не в Токио. Господин Осокава приблизился к нему и сделал едва заметный приветственный поклон, совсем чуть-чуть нагнув шею. Поклон означал: «Ты меня нашел».
   Молодой человек бросился вперед, изогнулся в талии и взял из рук господина Осокавы его портфель. Его поклон производил благоприятное впечатление, хотя, на взгляд двух вице-президентов и трех менеджеров по продажам, все же был недостаточно глубоким. Он представился, спросил, как прошел перелет, сообщил, сколько времени займет дорога в отель и когда начнется первое заседание. В многолюдном афинском аэропорту, где, почитай, каждый второй мужчина носил усы и оружие, в этом столпотворении, гвалте людских голосов, криков носильщиков и объявлений по радио, господин Осокава услышал в голосе молодого человека нечто важное для себя, нечто знакомое и успокоительное. Этот голос нельзя было назвать музыкальным, но тем не менее он воздействовал на него, как музыка. Они снова заговорили:
   – Откуда вы родом?
   – Из Нагано, сэр.
   – Очень красивый город, и к тому же там прошли Олимпийские игры…
   Гэн кивнул, но не стал развивать тему Олимпийских игр.
   Господину Осокаве очень хотелось продолжить разговор. Перелет был долгим, и ему казалось, что за это время он разучился общаться с людьми. Он считал, что Гэн просто обязан вывести его из этого состояния.
   – А ваша семья, она тоже здесь?
   Гэн Ватанабе минуту помедлил с ответом, как будто что-то вспоминал. Мимо них прошла большая компания австралийских тинейджеров, все с маленькими рюкзачками за спиной. Все пространство аэропорта заполнилось их звенящими криками и смехом. На минуту их смех смолк, они крепко схватили друг друга за руки.
   – Да, все здесь, – ответил Гэн, внимательно глядя вслед уходящим тинейджерам. – Отец, мать и две сестры.
   – А ваши сестры, они замужем? – Господин Осокава совсем не интересовался сестрами, однако голос был таким, что его можно было спокойно поместить в увертюру первого акта… только вот какой оперы?
   – Замужем, сэр. – Гэн глядел прямо на него.
   Внезапно этот скучный диалог затронул нечто неуместное, вышел за рамки благопристойности. Господин Осокава отвернулся, Гэн подхватил чемоданы и повел всю компанию к выходу из аэропорта, прямо на ветреную жару греческого полдня. Лимузин их ждал, прохладный и гостеприимный, они уселись в него без промедления.
   В течение следующих двух дней все, к чему прикасался Гэн, шло как по маслу. Он напечатал написанный от руки доклад господина Осокавы, следил за его распорядком дня, достал билеты на оперу «Орфей и Эвридика», которые были проданы за шесть недель до спектакля. На конференции он переводил с греческого на японский и с японского на греческий речи других участников и во всех делах проявил себя смышленым, расторопным и профессиональным помощником. Однако больше всего господина Осокаву восхищали не сами его действия, а их незаметность. Гэн казался его собственным продолжением, невидимым вторым «я», которое постоянно предвосхищало его нужды и потребности. Господин Осокава удостоверился в том, что на Гэна можно полностью положиться, что он вспомнит все, о чем забудет он сам. Однажды во время частного приема, на котором обсуждались вопросы корабельных перевозок, Гэн перевел на греческий нечто, о чем господин Осокава успел только подумать, – и тут он наконец узнал этот голос. Слишком знакомый и неуловимый. Это был его собственный голос.
   – В Греции я не веду большого бизнеса, – сказал Гэну господин Осокава вечером, когда они сидели в баре афинского «Хилтона». Бар находился на последнем этаже отеля, и оттуда открывался вид на Акрополь. Казалось, что маленький, сделанный как будто из мела Акрополь поставлен на этом месте специально для того, чтобы оставить у посетителей бара приятные впечатления. – Меня интересует ваше знание других языков. – Господин Осокава слышал, как Гэн разговаривал по телефону по-английски.
   Гэн написал список, время от времени задумываясь, не пропустил ли он чего-нибудь. Все языки он разделил на категории по степени своего знания: абсолютно свободное, весьма беглое, беглое, удовлетворительное, только чтение. Он знал больше языков, чем было перечислено коктейлей в пластиковом меню на столе. Они оба заказали себе коктейль под названием «Ареопаг». Они чокнулись.
   Испанским языком Гэн владел «абсолютно свободно».
 
   Теперь, за полмира оттуда, в стране, которая была для него чужой вдвойне, господин Осокава снова вспомнил афинский аэропорт, всех этих людей с усами и автоматами, потому что они были очень похожи на нынешних вооруженных парней. В тот далекий день произошло его знакомство с Гэном. Когда это было? Четыре года тому назад? Пять? После той конференции Гэн вернулся с ним в Токио и начал работать на него постоянно. Когда переводить было нечего, Гэн брал на себя заботу о таких вещах, которые на первый взгляд заботы и не требовали. Для господина Осокавы Гэн стал абсолютно необходим, и порой он забывал, что сам не владеет языками, что голос Гэна – это не его собственный голос. В данный момент он тоже не понимал, о чем говорят люди с автоматами, и тем не менее ему все было совершенно ясно. В худшем случае их можно уже считать мертвецами. В лучшем – они стоят в начале длинного и страшного испытания. Господин Осокава приехал в такое место, куда ему ни в коем случае не следовало приезжать, позволил этим иностранцам поверить в то, что отнюдь не являлось правдой, и все ради того, чтобы послушать пение женщины. Он посмотрел через всю комнату на Роксану Косс. Он едва смог ее разглядеть: аккомпаниатор затолкал ее между собой и фортепиано.
   – Президент Масуда! – произнес человек с усами и с ружьем.
   По рядам нарядных гостей прошло тяжелое шевеление: никто не хотел становиться явным вестником.
   – Президент Масуда, выйдите вперед!
   Люди стояли, потупив глаза, и чего-то ждали, и тогда человек с ружьем опустил его так, что дуло смотрело прямо на толпу и, казалось, было нацелено на блондинку лет пятидесяти по имени Элиза, банкира из Швейцарии. Некоторое время она беспомощно таращила глаза, а затем обеими ладонями прикрыла сердце, словно это было то самое место, куда, вероятнее всего, попадет пуля. Она приносила в жертву свои руки, как будто они могли на долю секунды защитить ее сердце. В толпе послышались вздохи – и только. Повисло гнетущее ожидание. Оно исключало любые проявления героизма или хотя бы рыцарства. И тут вице-президент принимающей страны сделал маленький шаг вперед и представился.
   – Я вице-президент Рубен Иглесиас, – сказал он человеку с ружьем. Он казался ужасно усталым. Он был очень маленьким человечком, низкого роста и хрупкого телосложения, и это сыграло при его избрании на должность роль не меньшую, чем его политические убеждения. Согласно царящим в правительстве извращенным понятиям высокий вице-президент заставит президента чувствовать себя слабым и заменимым. – Президент Масуда не смог прибыть на этот вечер. Его здесь нет. – Голос вице-президента звучал глухо. На его плечи внезапно свалился слишком тяжелый груз.
   – Врешь! – отрезал человек с ружьем.
   Рубен Иглесиас печально покачал головой. Никто больше его не желал, чтобы президент Масуда сейчас оказался здесь, а не валялся в собственной постели, прокручивая в голове сюжет последней серии мыльной оперы. Командир Альфредо быстро перевернул в руках ружье и держал его теперь не за приклад, а за дуло. Он поднял ружье и ударил им вице-президента по лицу, около глаза. Раздался глухой удар – звук по сравнению с действием совсем не страшный, – приклад распорол маленькому человечку кожу, и тот рухнул на пол. Кровь сразу же полилась из раны несколькими ручейками. Один из них устремился к уху пострадавшего, словно стремясь снова вернуться в его голову. Тем не менее все, включая самого вице-президента, в полуобморочном состоянии лежавшего теперь на ковре в собственной гостиной, где он всего десять часов назад возился со своим трехлетним сыном, были приятно поражены тем, что его не застрелили.
   Человек с ружьем посмотрел на вице-президента, а затем, как будто удовлетворенный этим зрелищем, скомандовал всем остальным участникам вечера лечь на пол. Для тех, кто не говорил по-испански, все стало ясно, когда испаноговорящие гости один за другим принялись становиться на колени, а затем распластываться на полу.
   – Лицом вверх, – добавил человек с ружьем.
   Те, кто первоначально лег неправильно, торопливо переворачивались. Двое немцев и один аргентинец вообще не желали ложиться до тех пор, пока к ним сзади не подошли солдаты и резкими пинками под колени не заставили их подчиниться общему требованию. Лежащие гости занимали гораздо больше места, чем стоящие, так что некоторым из них пришлось занять места в коридоре и в столовой. Теперь на полу находился сто девяносто один гость, двадцать официантов, семь поваров и еще несколько помощников. Трое детей вице-президента вместе с гувернанткой были вытащены из своих спален и согнаны вниз, но, впрочем, несмотря на поздний час, они все равно не спали, потому что с верхних ступеней лестницы смотрели и слушали выступление Роксаны Косс. Теперь им тоже пришлось лечь на пол. Серьезные и важные мужчины и женщины валялись, словно половые тряпки. Среди них были послы и дипломаты разных уровней, члены кабинетов различных правительств, президенты банков, главы корпораций, один епископ и одна оперная звезда, которая казалась теперь намного миниатюрнее, чем когда стояла на ногах. Сантиметр за сантиметром аккомпаниатор накатывался на нее все сильнее и сильнее, стараясь полностью прикрыть ее своей широкой спиной. Она проявляла при этом легкое неудовольствие. Женщины, которые верили, что все это очень скоро закончится и к двум часам ночи они окажутся дома в собственных постелях, старались расправить и разгладить свои пышные юбки, чтобы они не очень помялись. Другие, кто считал, что скоро их всех застрелят, позволяли шелку мяться и пачкаться. Когда все наконец окончательно разместились на полу, в комнате наступила поразительная тишина.
   Теперь все присутствующие четко разделялись на две группы: на тех, кто стоит, и на тех, кто лежит. Инструкции гласили, чтобы лежащие вели себя смирно и покорно. Стоящие должны были проверить их на предмет наличия оружия, а также на тот случай, если среди них все-таки тайно находится президент.
   Можно себе вообразить, какой страх и унижение испытывали лежащие на полу люди. На них можно было наступить или пнуть ногой. Их можно было застрелить, при этом они не имели ни малейшего шанса спастись бегством. И тем не менее на полу они чувствовали себя лучше. Им не надо было больше думать о сопротивлении, о том, как бы прорваться к выходу. Вероятность того, что их обвинят в бездействии, теперь практически отпадала. Они напоминали маленьких собачек, которые добровольно подставляют свои шеи и животы под острые зубы свирепых псов, словно говоря: сдаюсь! Даже русские, еще минуту назад шепотом обсуждавшие план бегства, почувствовали облегчение от собственной покорности и смирения. Немалое число гостей закрыли глаза. Время было позднее. Желудки их были переполнены вином, рыбными деликатесами и телячьими отбивными. Страх действовал на людей не менее сильно, чем усталость. Башмаки, которые топали вокруг них, перешагивали через них, были старыми и грязными. Грязь оставляла жирные следы на прекрасном узорчатом ковре (который лежал, к счастью, на хорошей подкладке). Башмаки были дырявые, сквозь дыры проглядывали пальцы ног. Эти пальцы оказывались теперь совсем близко от глаз. Некоторые башмаки вообще успели развалиться и были перевязаны кусками проводов, также очень грязными. Молодые люди ползали на четвереньках между гостей. Улыбок на их лицах не было, но не было и свирепости. Легко можно было себе вообразить, как развивались бы события, если бы гости остались стоять на ногах: мальчишки, вооруженные до зубов, наверняка захотели бы продемонстрировать свое превосходство более взрослым по возрасту, более высоким и прекрасно одетым людям. Теперь же мальчишеские пальцы двигались быстро, вполне уважительно, даже приятно. Они просматривали карманы, ощупывали брюки. С женщинами поступали совсем деликатно: только легкое похлопывание по юбкам. Иногда какой-нибудь парень наклонялся, некоторое время колебался, а потом вообще отползал дальше. Они нашли очень мало интересного, ведь присутствующие собрались всего-навсего на ужин.
   Невозмутимый командир Гектор занес в свою записную книжку следующие находки: шесть серебряных перочинных ножей в брючных карманах, четыре ножа для обрезания сигар на часовых цепочках, один пистолет с инкрустированной рукояткой в вечерней дамской сумочке, такой маленький, что размерами едва превышал расческу. Сперва они подумали, что это зажигалка, и даже попытались высечь из нее огонь, но пистолет выстрелил, оставив небольшое отверстие в столешнице обеденного стола. Нашли нож для разрезания писем с эмалевой ручкой, на кухне – множество ножей и вилок разных размеров и форм. На стойке возле камина – кочергу и совок. Нашли тупоносый «смит-и-вессон» 38-го калибра в ящике ночного столика вице-президента, от которого тот и не думал отпираться. Все это они заперли в один из бельевых шкафов наверху. Часы, бумажники и драгоценности они не тронули. Один парень взял жевательную резинку из женской сумочки, однако предварительно подержал ее перед лицом владелицы, как бы прося разрешения. Женщина слегка кивнула, и он с улыбкой стащил с резинки целлофан.
   Один из них напряженно вглядывался в лица Гэна и господина Осокавы – посмотрел, отошел, вернулся, чтобы взглянуть еще раз, и наступил при этом на руку лежащего рядом официанта, который взвизгнул и быстро отдернул руку. «Командир!» – позвал парень, слишком громко в такой тишине. Гэн придвинулся поближе к своему шефу, как бы говоря своим движением, что они выступают вместе, что их надо рассматривать как одно целое.
   Перешагивая через теплые и трепещущие тела гостей, приблизился командир Бенхамин. На первый взгляд могло показаться, что его лицо изуродовано большим родимым пятном винно-красного цвета, однако через секунду становилось ясно, что это не пятно, а самая настоящая, глубокая и болезненная рана. Красный ручеек запекшейся крови стекал из-под его густой черной шевелюры по левому виску и останавливался где-то возле глаза. Эта рана невольно вызывала к нему сочувствие. Командир Бенхамин посмотрел в ту сторону, куда указывал пальцем мальчишка, и тоже долго рассматривал господина Осокаву. «Нет», – наконец произнес он. Он уже собрался уходить, но потом снова повернулся к господину Осокаве и сказал достаточно дружелюбным тоном: «Он подумал, что вы президент».
   – Он думает, что вы президент, – быстро перевел Гэн, и господин Осокава кивнул в знак согласия. Действительно, президент тоже был японцем лет пятидесяти и носил очки. Кроме того, вокруг лежало еще с полдюжины японцев.
   Командир Бенхамин приставил винтовку к груди Гэна и нажал на нее. Дуло было маленькое и давило, как гвоздь. Гэн ощутил острую боль. «Не разговаривать!» – устало произнес командир.
   Гэн сказал, что он переводчик. Командир несколько мгновений обдумывал эту информацию, как будто ему сообщили, что господин Осокава был глухим или немым. Затем снял винтовку с груди Гэна и отошел. Наверняка, подумал Гэн, этому человеку необходима медицинская помощь. Когда он вздыхал, в его груди на месте нажатия винтовки возникала резкая пульсирующая боль.
 
   Не так далеко от них, возле фортепиано, двое террористов винтовками пихали аккомпаниатора до тех пор, пока он не скатился с Роксаны Косс. Ее волосы, недавно собранные в изящный пучок на затылке, совсем растрепались. Она осторожно вытащила из волос шпильки и сложила их в аккуратную пирамидку на животе, которую при желании тоже можно было принять за оружие. Теперь ее волосы, длинные и вьющиеся, разлились свободной светло-каштановой волной, и все молодые террористы сочли нужным пройти мимо нее и этой волной полюбоваться. Некоторые, самые нахальные, даже дотрагивались до завитых кончиков и, по-видимому, получали от этого своеобразное удовольствие. Когда они наклонялись над ней, то ощущали запах ее духов, совсем непохожий на духи других обысканных ими женщин. Поразительно, но от примадонны исходил запах маленьких белых цветочков, которые росли в саду на их пути к отдушинам системы кондиционирования воздуха. Даже в такую ночь, когда на карту были поставлены их жизнь и смерть, они уловили запах этих крохотных колокольчиков и теперь, вновь уловив этот запах, расценили это как доброе предзнаменование. Они слышали ее пение, когда, скрючившись, ждали своего часа в вентиляционных отдушинах. У каждого из них было свое задание, совершенно специфическое и точное. Лампы должны были погаснуть после шестой песни. Никто из них до сего дня понятия не имел о том, что такое концерт и что значит вызывать артиста на бис. Никто из них не знал, что такое опера и чем оперное пение отличается от обычного, беззаботного выражения своих чувств во время рубки дров или таскания воды из колодца. Никто им никогда этого не объяснял. Даже командиры, успевшие в своей жизни побывать в больших городах и имевшие некоторое образование, сидели, затаив дыхание, только чтобы лучше ее слышать. Юные же боевики, ожидающие своего часа в отдушинах системы кондиционирования, были людьми простыми и верили в простые вещи. Когда какая-нибудь девушка из их деревни хорошо пела, старухи говорили, что она проглотила птичку. Они вспоминали об этом, глядя на пирамидку из шпилек, возвышавшуюся на фисташковом шифоне ее платья. Но они знали, что это неправда. При всем их невежестве, при всей их дикости они прекрасно знали, что таких птичек на свете не существует.