- Безрассудная, - говорю, - ты женщина, сестрица! Зачем же ты сама-то едешь за этакую даль в твои лета? И как ты будешь жить с сыном-юнкером, и где, по деревням, что ли, с ним, или в казармах? Знаешь ли ты, какого рода эта жизнь?
   Заткнула уши и слушать не хочет. Просидела, как на иголках, один вечер и куда-то скрылась, больше уж и не видал; а сказывали, что целым обозом уехала куда-то за Москву. Именье, однакож, принял и потом, видевши большие во всем запущения, только, знаете, хотел было немного поустроить, не тут-то было: через месяц какой-нибудь получаю от них письмо, умоляют, чтобы прислал тысячу рублей серебром. Что угодно, пишут, могу из именья продать, только, бога ради, не остановить, потому что без этого Митеньку в полк не принимают. Делать нечего; взял и продал лучшую отхожую их пустошь, выслал им тысячу рублей. Думаю, по крайней мере теперь поугомонятся. Ничего не бывало; как начали, сударь мой, почти чрез каждую почту жарить меня: "Бесценный братец, многоуважаемый дядюшка, вышлите денег, соберите оброки или займите где-нибудь". Только в том и письма состоят. Выслал еще раза два; терпение, наконец, лопнуло, написал им предерзкое письмо. "Вероятно, вы, - пишу им, не умеете считать, что ожидаете оброков, когда они получены мною уже за целый год вперед; а если вы, мои милые, думаете, что в вашей усадьбе или в какой-нибудь из деревень ваших открыты золотые рудники, так вы ошибаетесь. Нет у меня про вас больше денег". Осердились. Получаю на это ответ от одного уж племянника, очень вежливый, но холодный. Извиняется, что обеспокоили меня управлением имения, и потому его нынче поручают своему старосте. Ну, думаю, мне же лучше: кума с возу, куму легче. Прошло таким делом года четыре - ни слуху ни духу от моей родненьки; только один раз прогуливаюсь я по нашему базару, вдруг, вижу, идет мне навстречу их ключница, Марья Алексеевна, в своей по обыкновению заячьей китайской шубке, маленькой косынкой повязанная; любимая, знаете, из всех людей покойным братом женщина и в самом деле этакая преданная всему их семейству, скопидомка большая в хозяйстве, неглупая и очень не прочь поговорить и посудить о господах, с кем знает, что можно.
   - Марья Алексеевна, - говорю, - мое вам почтенье.
   Она подошла ко мне и, как водится, поцеловала меня в плечо.
   - Зачем и про что изволили пожаловать к нам в город?
   - Запасов, сударь, - говорит, - кой-каких приехала закупить: чаю, кофею, сахару для дому.
   - Да что, сама, что ли, вздумала чайничать да кофейничать?
   - Никак нет, сударь, для госпожи, - говорит.
   - Как для госпожи? Барыня разве здесь?
   - Как же, сударь, - говорит, - месяца полтора, как прибыли.
   - Хорошо, - говорю, - а мне и весточки не дадите.
   - Не можем, сударь, этого ничего знать, - говорит, - воля господская.
   - Надолго ли же, - говорю, - приехала сестра?
   - Да надо полагать, что на житье изволили прибыть.
   - Что же за причина этому и как она с своим Митенькой решилась расстаться?
   Марья Алексеевна только покачала головой.
   - На это, - говорит, - было большое желание Дмитрия Никитича, так как они поступили уже в офицерский чин, стали маменьку просить, чтоб, чем жить там при них и проживаться, лучше ехать в деревню и скопить что-нибудь для них, но барыня и после этих слов еще, по своей привязанности, долго не решались; а потом уж, видевши, что от них стало большое настояние, сделать не по-ихнему не хотели, поехали-с. Не с теперешних, батюшка Иван Семеныч, пор, - прибавляет она, - всякое слово Дмитрия Никитича закон для Настасьи Дмитриевны было, сами изволите знать.
   - Как не знать, - говорю, - только в этот раз, пожалуй, она и хорошо сделала, что послушалась. Там, я думаю, в этой кочевой жизни немало намаялись.
   - Не без того, сударь; много было слухов и до вас, может, доходили. Когда густо, а когда и пусто. Полковые господа - молодые! При деньгах, так запотроев много, а нет, так денек-другой в кухне и огня не разводят: готовить нечего; сами куда-нибудь в гости уедут, а старушка дома сидит и терпит; но, как я, по моему глупому разуму, думаю, так оне и этим бы не потяготились, тем, что теперь, как все это на наших глазах, так оне в разлуке с ним больше убиваются. Если которая почта от Дмитрия Никитича писем нет, так мы, ей-богу, не знаем, что и делать: так плачут, так плачут, что, господи, откуда у них только эти слезы берутся. Расстраивают свое здоровье, ни на что не похоже.
   Жалко мне стало мою невестушку, слушая эти рассказы.
   - Нехорошо, - говорю, - очень нехорошо... Да что она на меня все сердится, что ли?
   - Ах, нет, сударь, - говорит, - как изволите вы знать ее ангельскую доброту, на кого оне могут сердиться? Скорее, осмелюсь вам доложить, оне полагают, что вы на них гневаетесь.
   - Ну, так вот что, - говорю, - Марья Алексеевна, когда ты приедешь домой, кланяйся ей от меня и скажи, что я завтра приеду.
   - Ах, батюшка Иван Семеныч, сделайте такую божескую милость; уж я и не знаю, как оне вам рады будут. Утешьте вы их, порассейте хоть немного; ну что с нами одними - какие разговоры? Все одна да одна, голубушка моя, не глядела бы на нее.
   Поехал я на другой день. Еще когда подъезжал к усадьбе, у меня замерло сердце; представьте себе, после этакого устройства, какое было при брате, вижу я, что флигеля развалились, сад заглох, аллейка эта срублена, сломана, а с дома тес даже ободран, которым был обшит; внутри не лучше: в зале штукатурка обвалилась, пол качается; сама хозяйка поместилась в одной маленькой комнате, потому что во всех прочих холод страшный. Мне обрадовалась, бросилась на шею, прослезилась.
   - Так-то, - говорю, - сестрица, вот и вы возвратились; я приехал проведать вас.
   - Благодарю, дружок мой, благодарю, благодетель мой, что вы меня вспомнили, или нет, погодите... не хочу с вами ни говорить, ни слушать вас, а наперед покажу вам письмо Митеньки, которое вчера только получила.
   И так, знаете, проворно соскочила с дивана к комоду, отпирает, у самой руки дрожат, подала, наконец.
   - Каково, братец, красноречие, слог-то какой! Умница он у меня.
   - Очень, - говорю, - хорошо.
   А чего очень хорошо, ничего особенного нет, обыкновенное письмо молодого человека: описывает разные пустяки, почерк больше этакой ученический.
   - По письму еще вы, братец, не можете судить, - продолжала она, - а если бы вы его самого видели! Этакой восхитительной наружности мужчину вообразить трудно; что за ловкость, что за обращение! Принят в самых лучших домах; любим всеми, уважаем. Дмитрия нет, танцы не составляются, потому что барышни с другими кавалерами танцевать не хотят. Он приехал, все ожило: старичков в карты усадит; молодежь у него сейчас затанцует. И я вот несколько потом раз замечала: все, что есть в обществе солидного, умного, все это за Дмитрием ходит по следам и ловит его каждое слово.
   Слушаю ее и внутренне усмехаюсь.
   - Это, - говорю, - сестрица, хорошо; только как служба-то у него исправно ли идет?
   - Ах, братец, - говорит, - про службу вы уж мне лучше и не говорите. Я боюсь одного, что он на этой службе все здоровье растеряет. Что ж, говорит, конечно, ценят, очень ценят. Генерал приезжает ко мне перед самым отъездом сюда. "Настасья Дмитриевна, говорит, чем мы вас можем благодарить, что сын ваш служит у нас в дивизии! Это примерный офицер; как только у меня выбудет старший адъютант, я сейчас его беру к себе, и это будет во всей армии первый адъютант".
   - Слава богу, если так все хорошо идет, - говорю.
   А сам почти наверное знаю, что на деле совершенно не то, и, признаюсь, невольно задумался, до чего может доводить слепая материнская любовь. Во всем другом, например, женщина всегда была довольно правдивая, а тут явно лжет, выдумывает, чтоб как-нибудь своего Митеньку пораскрасить. Обедать сели мы втроем: попадья у нее была еще тут в гостях. Гляжу: мне положена ложка серебряная, а у них у обеих деревянные. "Что такое, думаю, неужели трех серебряных ложек недостало?" Спросить было совестно, промолчал. Однако после обеда, вышедши прогуляться, вижу, что Марья идет из погреба.
   - Что это, мать моя, - говорю ей, - у вас деревянные ложки уж стали к столу подавать?
   - Что, сударь Иван Семеныч, - говорит, - нам делать, был было у нас при Никите Семеныче домик, как полная чаша, а теперь вот барынина ложечка, что вы изволили кушать, да две чайных, больше и не спрашивайте, только и есть серебра.
   - Куда ж оно девалось? У брата было пропасть серебра.
   - Пуда три было, если не больше; все туда в полк увезено. И кто говорит, что в употреблении, а другие сказывают, что продано или там заложено.
   - Славно! - говорю. - И усадьбу-то довели хорошо, нечего сказать. Каналья этот староста, кабы воля моя была, я бы с ним разделался.
   - Нет, - говорит, - Иван Семеныч, там как вам угодно, вся воля ваша есть, а только на старосту изволите приходить напрасно, на все были приказы от самого Дмитрия Никитича, только и пишут: ничего не жалей, да денег мне вышли. Ранжереи проданы по их письму, мельница тоже-с, с дому тес - и тот, по их приказанию, сколочен и продан.
   Взорвало меня, знаете.
   - Так что, - говорю, - твоя старая-то дура, барыня, сидит да думает и позволяет этому оболтусу все зорить и губить? Доживет, что на старости лет есть будет нечего: с голоду помрет.
   - Сами, сударь, видим, - говорит, - что не умно делают, даром, что госпожа. Вот хоть бы и по нашей братье посудить, что уж мы, темные люди; у меня у самой детки есть; жалостливо, кто говорит, да все уж не на эту стать: иной раз потешишь, а другой раз и остановишь, как видишь, что неладно. А у нашей Настасьи Дмитриевны этого не жди: делайся все по команде Дмитрия Никитича, а будто спасибо да почтенье большое?
   - А что же? - говорю.
   - Небольшое, сударь; больше бы им надобно маменьку свою жалеть. Сударушка приехала сюда в этакой мороз в одном старом салопишке, на ножках ботиночек не было, а валеные сапоги, как у мужичка; платье, что видите на ней, только и есть, к себе уж и не зовите лучше в гости: не в чем приехать. Не дорогого бы стоило искупить все эти вещи, да, видно, и на то не хватило: на дело так нет у нас, а на пустяки тысячи кидают.
   - Грустно, - говорю, - Марья, грустно мне слушать это.
   - Ах, сударь Иван Семеныч, разве легко нам это рассказывать. Посмотрели бы вы, как вся дворня, от мала до большого, все мужички горькими обливаются слезами, вспоминая старого барина, хотя, конечно, грех сказать и про Дмитрия Никитича, чтобы они этакие были строгие или уж чрез меру взыскательные.
   - Что же, - говорю, - прост, что ли, он или, между нами сказать, глуп?
   - Какое, сударь, глупы; подите-ка, какой говорун; на словах города берут, а на деле, пожалуй, и ваше слово - слаб рассудком. Покойник ваш братец, изволите, я думаю, помнить, не любил много говорить, да много делал; а они совсем другое дело; а до денег, осмелюсь вам доложить, такой охотник, что, кажется, у них только и помыслов, что как бы ни быть, да денег добыть. Теперь собираются жениться, и сказывают, что часто этак хвастают: "Женюсь, говорит, непременно на красавице и на богачке".
   - Как же, - говорю, - много про него припасено!
   И не стал больше расспрашивать: хорошего, видно, не услышишь. Ночевавши ночь, сбираюсь домой, только вижу, что моя Настасья Дмитриевна как-то переминается и, наконец, говорит:
   - Братец, - говорит, - не можете ли вы мне одолжить взаймы полтораста рублей? Мне теперь крайняя нужда; а я, - говорит, - как только соберу оброки, сейчас вам выплачу.
   - Слушай, - говорю, - сестра, ты знаешь, у меня денег у самого немного, но так как я вижу, что ты действительно в крайности, то я тебе дам полтораста рублей с одним условием, чтобы ты из них гроша не посылала Дмитрию, а издержала все на себя. Посмотри, до чего ты себя довела и на что похоже ты живешь: у тебя, как говорится, ни ложки ни плошки нет; в доме того и гляди, что убьет тебя штукатурка; сама ты в рубище ходишь.
   Зарыдала.
   - Изволь, - говорю, - взять у меня денег и непременно устрой себя и около себя.
   - Непременно, - говорит, - дружок мой, устрою. Мне самой тяжело становится так жить.
   Дал ей полтораста целковых и, поехавши домой, раздумался. "Не утерпит, думаю, она, поделится с Митенькой".
   С этими мыслями и завернул к почтмейстеру.
   - Сделайте, - говорю, - милость, если будет моя невестка посылать к сыну денег, уведомьте меня.
   И я не ошибся в своем предположении. В первую же почту тот дает мне знать, что отправлено сто сорок соребром. Для себя только десять целковых оставила. Так это меня взорвало. Сейчас же поехал к ней. Она - знает уж кошка, чье мясо съела: как увидела меня, так и побледнела.
   - Братец, голубчик мой, - говорит, - я перед тобой виновата, но что же делать? Он в такой теперь нужде, что невозможно его не поддержать. Я здесь перебьюсь как-нибудь, много ли мне надо?
   - Слушай, - говорю, - Настасья Дмитриевна; я оборвал себя и отдал тебе свои последние деньги на твою нужду. Ты меня обманула, и с этих пор ты о гривеннике взаймы не заикайся мне; живи, как хочешь; у меня про твоего ветрогона Дмитрия Никитича банк не открыт: бездонную кадку не нальешь!
   На этом месте Иван Семенович опять приостановился.
   - Фу, устал даже, - проговорил он и потом, помолчав некоторое время, снова продолжал:
   - Года чрез полтора, знаете, этак приехал я из округа, устал; порастрясло, конечно; вдруг докладывают, что какой-то офицер ко мне приехал. Я было сначала велел извиниться и сказать, что не так здоров и потому принять не могу, однако он с моим посланным обратно мне приказывает, что он мне родственник и весьма желает меня видеть. Делать нечего, принимаю. Входит молодой офицерик, стройный, высокий, собой хорошенький, мундир с иголочки, сапоги лакированные, в лайковых перчатках, надушен, напомажен.
   - Вы, - говорит, - дядюшка, вероятно не узнали меня?
   - Да, - говорю, - извините меня; припоминаю немного, но боюсь ошибиться.
   - Я, - говорит, - такой-то Дмитрий Шамаев.
   - Ах, боже мой, Митенька! - невольно, знаете, вскрикнул и потом, поодумавшись, говорю: - Извините, - говорю, - милый племянничек, что так вас по-прежнему назвал.
   - Помилуйте, дядюшка, - говорит, - напротив, мне это очень приятно; это показывает, что вы не утратили еще ко мне вашего родственного расположения, которым я всегда так дорожил и ценил.
   - Очень, - говорю, - вам благодарен, что вы так меня разумеете. Надолго ли, - говорю, - приехали побывать в наши места?
   - На двадцать восемь дней, - говорит, - дядюшка.
   - Что же так мало? Матушка, я думаю, глаза проглядела, вас ожидая, а теперь в этакое короткое время и наглядеться на вас не успеет.
   - Что ж делать, - говорит, - дядюшка, долго ли, коротко ли, все расстаться придется. Повидаюсь с ней, поустрою хоть несколько имение.
   - Да-с, - говорю, - милый Дмитрий Никитич, и это не мешает: именье ваше будет скоро никуда негодно, так вы его разорили.
   Он вздохнул, знаете, пожал плечами и говорит:
   - Что ж, дядюшка, - говорит, - делать! Теперь я сам сознаю мои ошибки, но кто же в молодости не имел их? От маменьки в этом отношении я не имел никаких наставлений, напротив, еще оне ободряли все мои глупости; но, поживши и испытавши на опыте, иначе начинаю смотреть на вещи.
   Тут входит моя жена.
   - Ну-те-ка, - говорю, - молодой человек, узнаете ли, кто это такая дама?
   - Как же, - говорит, - не узнать добрую, милую тетушку, которая всегда мне такие красивые конфекты дарила!
   Жена его тоже сейчас узнала, приветствовала, и стали они перекидываться между собою словами: супруга моя например, удивляется, как он ее узнал, потому что она, вот видите, очень постарела, а он наоборот: дает такой тон, что, если ему и трудно было узнать ее, так это потому, собственно, что она похорошела... Говорят они таким манером, а я между тем присматриваюсь к моему племянничку и думаю сам с собою: "Что же уж очень я нападал на него и представлял его себе совсем пустым человеком. Малый хоть куда: говорит умненько, складненько". Далее, потом-с, после обеда сошлись в моем кабинете. Я сел в кресло вздремнуть немного, вдруг сквозь сон этак слышу, что гость мой ходит по комнате и что-то с жаром говорит, открываю я глаза, прислушиваюсь: рассказывает он, что будто бы там, где они стоят, живут все богатые помещики, и живут отлично, и что будто бы там жениться на богатой невесте так же легко, как выпить стакан воды. Эти слова его, знаете, и напомнили мне, что говорила о нем Марья.
   - Не знаю, - говорю, - милый мой Дмитрий Никитич, как нынче, а прежде я там тоже бывал, живут так же, как и мы грешные: есть богатые, есть и бедные; и богатые невесты, слышно, выходят больше или за богатых, или за чиновных, а на вашу братью - небогатых субалтер-офицеров - не очень что-то смотрят.
   - Ну, нет-с; нынче там не так-с, - возражает он мне. - Нынче, если вы понравились девушке, то она, будь у ней хоть миллион, полюбя вас, выйдет за вас замуж.
   - Может быть-с, - говорю, - только вот прежде надобно понравиться чем-нибудь.
   Он прошелся этак по комнате, усмехнулся.
   - Уважаю вас, дядюшка, - говорит, - как почтенного дядю, спорить с вами я не смею, тем более что про себя лично в этом случае мне рассказывать довольно щекотливо, и замечу одно, что тамошние женщины все прекрасно образованны, очень богаты и потому избалованны. Встречая молодого человека, если он им нравится, они знать не хотят, богаты ли вы, бедны, чиновны или нет.
   - Ну, вот видите, - говорю я, - вы рассказываете нам точно про какую-нибудь новооткрытую Америку; все там не по-нашему делается.
   - Вам, я вижу, дядюшка, это кажется смешно и неправдоподобно, но я могу доказать примерами: в прошлом году у нас женился майор и взял сто тысяч чистогану - это уж факт!
   - Так майор же, - говорю, - а не прапорщик.
   - Позвольте-с, - перебивает он меня, - если вам угодно успех этот отнести к чину майора, так вот вам другие два примера: пред самым моим отъездом один наш прапорщик, и один даже юнкер, оба бедняки, женились и получили в приданое: первый небольшое состояньице с десятью тысячами серебром годового дохода, а второй хватил полмиллиона. Конечно, они оба хорошего очень рода, молодцы, щегольски говорят по-французски, но и только; кроме этого, в них ничего особенного нет: прапорщик даже очень недалек; а умели понравиться девушкам.
   - Дай бог, конечно, - говорю, - этакого счастья всякому, но только вот видите ли, Дмитрий Никитич, что я в жизнь мою наблюдал: вас, охотников жениться на богатых невестах, смело можно считать тысячами, а богатых невест десятками, так на всех, пожалуй, и недостанет.
   - Зачем же на всех? На счастливцев выпадает! Но... если удается некоторым, то почему не искать и каждому? Возьмите вы молодого человека в моем положении и скажите мне откровенно, чем другим я могу поправить мою карьеру; а поправить ее мне очень нужно: я очень небогат, но и по моему воспитанию, и по тому кругу, в котором я жил, по всему этому я привык жить порядочно.
   - Какая вам, - говорю, - еще надобна карьера? Служите усерднее, вы красивы из себя, молоды, здоровы, человек, как понимаете себя, образованный, выслужитесь: карьера сама собою придет со временем.
   - А денежные средства? - возражает он мне.
   - Что же, - возражаю я ему в свою очередь, - денежные средства? По-моему, ваши денежные средства вовсе недурны: жалованья вы получаете около трехсот рублей серебром, именье... хоть вы и расстроили его, но поустрой-те немного, и одной оброчной суммы будете получать около шестисот серебром; из этих денег я бы на вашем месте триста рублей оставил матери: вам грех и стыдно допускать жить ее в такой нужде, как жила она эти два года. Извините, я говорю прямо.
   - Все это, дяденька, я очень хорошо сам знаю, но в таком случае, говорит, - я не могу служить.
   - Отчего же не можете? У вас будет шестьсот рублей годового дохода: на эти деньги очень, кажется, можно жить молодому офицеру.
   Он вдруг засмеялся.
   - Шестьсот рублей, - говорит, - для кавалерийского офицера! Нет, говорит, - дядюшка, видно, вы совершенно не знаете службы.
   - А когда, - говорю, - мало вам в кавалерии, переходите в пехоту, служба везде все равна.
   - Если бы и так, - отвечает он мне на это, - так и в таком случае мне нечем будет жить.
   - Да что же такое? - вспылил уж, знаете, я. - Все вам мало да мало, а спросили бы вы: как служил ваш отец и я? Жалованья мы получали вдвое меньше вашего, из дома ни копейки, кроме разве матушка тихонько от отца пришлет белья, а мы, однако, прослужили: я двенадцать лет, а брат пятнадцать.
   - Если так рассуждать, так вы, конечно, - говорит, - дядюшка, правы, но вы забыли, что нынче не те уж времена и не такое мы с детства получаем воспитание. Кто говорит! Если б я вырос в деревне, ничему бы не учился...
   (Он-то, изволите видеть, многому учился, думаю я; однако ж слушаю.)
   - Роскоши бы, - продолжает, - не видал, в обществе не был принят, это другое дело, я бы стоял там где-нибудь в деревне, ел бы кашу да говядину с картофелем, пил бы водку - и прекрасно! Но это для меня уж невозможно. Там у нас неделя не проходит без бала.
   - Эх, - говорю, - Дмитрий Никитич, танцуя, целый век не проживешь.
   - Кто ж, - говорит, - дядюшка, с этим спорит? Неужели вы думаете, что я в этих балах вижу цель моей жизни? Вовсе нет! Я хочу только жить между людьми, равными мне, и в обществе, хоть сколько-нибудь образованном; но предположим, что я поступлю буквально по вашему совету, то есть ничего не буду предпринимать и смиренно удовольствуюсь доходами с именья; в таком случае, как я и прежде вам объяснил, службу я должен оставить и, следовательно, поселиться в деревне, в нашей прекрасной Бычихе; но что ж потом я стану делать? В чем и какого рода могут быть у меня развлечения? Ездить по деревням на беседы да в села на базары!
   - Кто вас, - говорю, - заставляет ездить по беседам? Занятия можно найти: хозяйничайте; а если захотите развлечься, зимой поезжайте в губернский город; у нас здесь веселятся больше по городам.
   - Благодарю вас, дядюшка, покорно на ваших городских удовольствиях, говорит он и кланяется мне в пояс. - Бывал я прежде, - продолжает, - был и теперь проездом в вашем губернском собрании. Что это такое, помилуйте, только что не горят сальные свечки да не подают квасу: скука, натянутость во всем, как на купеческой вечеринке, и что всего милее: я, например, в маскараде ангажирую одну девушку, она мне вдруг прямо говорит: "Pardon, monsieur*, я с незнакомыми не танцую". Я отвернулся и не стал больше говорить. Это черт знает что такое! Она видела, что я в мундире. Как, тетушка, скажете вы, оправдаете поступок этой девицы или нет? - обращается он к жене моей; а та, знаете, чтоб немного побесить его:
   ______________
   * Извините, сударь (франц.).
   - Что ж? - говорит. - Она, верно, не хотела с вами танцевать.
   Он только на это приосанился и ничего не сказал.
   - Ну как, - говорю, - не хотела; она просто глупо поступила.
   - Не глупо, - говорит, - дядюшка, а это дичь какая-то. Но там, боже ты мой, что это за женщины! Знакомы вы или не знакомы: она сейчас вас оприветствует, пойдет с вами одна под руку в сад, в поле; сама вызовет вас на интересный разговор - и все это свободно, умно, ловко! Вы, дядюшка, улыбаетесь; вам, как человеку пожилых лет, может быть, смешны мои слова, но я говорю справедливо.
   - Нет-с, - говорю, - я не тому, а очень уж вы хвалите тамошние места; видно, там зазнобушка есть, так и кажется все в ином свете.
   - Ну, дядюшка, - говорит, - что это за слово: зазнобушка, очень уж оно неблагозвучно, - и потом, подумавши, прибавляет: - Действительно, - говорит, - я имею там виды на одну девушку.
   - Что ж, и жениться думаете?
   - Конечно-с, тем более что это такая партия, о которой я не смел бы подумать, если бы не случай.
   - Дай бог, - говорю, - Дмитрий Никитич, только смотри, есть поговорочка, которую твой покойный отец часто говаривал: "Девушки хороши, красные пригожи; ах, откуда же берутся злые жены?"
   - Эта поговорка, - говорит, - дядюшка, никоим образом не может отнестись ко мне!
   - Не хвастай, - говорю, - понравится сатана лучше ясного сокола; в тех местах женщины на это преловкие, часто вашу братью, молоденьких офицеров, надувают; а если ты думаешь жениться, так выбери-ка лучше здесь, на родине, невесту; в здешней палестине мы о каждой девушке знаем - и семейство ее, и род-то весь, и состояние, и характер, пожалуй.
   - Очень вам благодарен, - говорит, - дядюшка, за ваш совет и вполне уверен, что вами руководствует мне желание добра, но вы меня совсем не поняли. Обмануться я не могу, потому что я женюсь с расчетцем. Нынче уж, говорит, - дядюшка, над любовью смеются, а всем надобно злата, злата и злата. Точно так и я. У меня все предусмотрено: кроме ее прекрасного воспитания, ума, доброты ангельской, кроме, наконец, обыкновенного приданого, у ней миллионное наследство - в деле. Много ли у вас таких невест?
   - В делах-то, пожалуй, - смеюсь я ему, - и у наших лежат миллионы, да дела-то - вещь темная...
   - А вот какая, - говорит, - дядюшка, темная вещь, это мне говорил один тамошний стряпчий-законник, который на этих делах зубы приел. Он говорил, что на охотника за это дело сейчас можно дать двести тысяч.
   - Хорошо, - говорю, - значит, дело. Только когда и скоро ли оно кончится?
   - В этом-то, - говорит, - и фортель весь заключается: старик засиделся в деревне, обленился; ему страшно подумать тронуться в Петербург, и дело таким образом стоит, не двигается, но если оно попадет в руки человека с энергией, так ему будет недурно. Вот видите, - говорит, - дядюшка, как у меня далеко все рассчитано... Стало быть, я не слепой обожатель!
   - Вижу, - говорю, - что у вас в голове все рассчитано, а на деле-то, мне кажется, так вас либо надувают, либо дурачат.
   - Время-с, - говорит, - все это покажет.
   - Конечно, - говорю, - время покажет...
   И уж мне, знаете, стал надоедать этот спор.
   - Кончим, - говорю, - мой милый Дмитрий Никитич, наши прения, которые ни к чему не поведут. Мне тебя не убедить, да и ты меня тоже не переуверишь; останемся каждый при своем.