Погодин М Н
Черная немочь

   М. Н. Погодин
   
   ЧЕРНАЯ НЕМОЧЬ
   У себя ли Федор Петрович, Афанасьевна? - спра шивала, выходя на монастырь из церковных ворот, толстая купчиха низенькую, приземистую женщину, которая, сложа руки, стояла у калитки священникова дома и разговаривала с своею знакомою. - О каком Федоре Петровиче вы изволите спрашивать, сударыня? - Да о священнике. - Тьфу пропасть! Я ведь и забыла его имя; навыкла все звать батюшкою. Добро пожаловать, сударыня, милости просим. Он изволил лечь отдохнуть после обеда, да скоро встанет: пономарь приходил уж спрашиваться, не пора ли благовестить к вечерне; но матушка велела обождать маленько. - Так матушка дома? - На погребу, Марья Петровна. Вчера мы капусту ру били, так она с батраком кладет гнеты на кадки и моет кружки, - а я вот выбежала переговорить с соседкой. Да что она прячется, чего испугалася? - Проводи меня к матушке, Афанасьевна, - сказала го стья и всунула в руку будущей проводницы двугривенный, за который сия последняя насильно поцеловала у пей пухлую руку, вырвав из-под черного атласного салопа. - Грязно вам будет пройти, сударыня: у нас на дворе нечисто, да и матушка разгневается на меня. Сем-ка я позову ее самое. - Нужды нет, милая, зачем ее отрывать от дела. - Как изволите, сударыня. - Ты, сестрица, подожди меня здесь минуту, закричала Афанасьевна знакомке, давно уже спрятавшейся за колокольнею, и повела свою благодетельницу через грязный двор по насланным доскам к погребу, из коего доносились уже к ним глухие звуки протопопицыной брани, обращенной к батраку, который ворочал каменья в подземелье под ее руководством. - Бог в помочь, матушка! захлопотались вы. На вас и праздника нету. - Кто там? Ах, свет мой, Марья Петровна, куда вы по жаловали и как меня застали! Вот уж проказница, нечего сказать, - отвечала смутившаяся протопопица, вылезая из ямщика по изломанной лестнице. - Извините великодушно... - и началось троекратное целование. - Что ты, дура, не вызвала меня! - проворчала она тут же, в мгновенных промежутках, оборачиваясь к Афанасьевне. - Я хотела было, да Марья Петровна сама не изволила. - И - матушка, не гневайтесь! Дело хозяйское. И с нами то ж случается; домок вести не шуточка; свой глаз везде хорош: где недосмотришь, там ведь мошной заплатишь. - Умная речь, Марья Петровна! Милости же просим в покои. Степка! убери здесь все, да навесь петлю в двери на творило, а ты, Афанасьевна, запри после погреб, и ключ ко мне. Милости просим. - Почем покупали капусту нынче, матушка? - спросила дорогою гостья. - Нынче дорога была, Марья Петровна, не уродилася, видно, оттого, что дождей было много. Да у Федора Петровича есть сын духовный - огородник, в Красном селе, так он и уступил мне девять гряд по три рубля. - Не больно чтобы дешево. А сколько кочней на гряде вышло? - Кочней по сороку. Но зато и капуста! кочни тугие, белые. Одной серой для рабов нарубили ушатов семь. Правду сказать: и дорого, да мило; и дешево, да гнило. Между тем вошли они в покои с заднего крыльца, и го стья, вынув из-под полы кулечек, тихонько, как бы мимоходом, вручила его хозяйке, которой сначала, разумеется, было очень совестно принять его; но после она должна была уступить настоятельному требованию доброхотной дательницы. - Чем же мне дорогую гостью подчивать? - сказала протопопица, спрятав кулечек под кровать, и тотчас посадила Марью Петровну под образа; забренчала ключами, которые тряслись у ней на поясе, вынула из шкапа рюмку и бутылку столового вина и, налив по края, поднесла со многими поклонами к усевшейся чинно гостье. - Всем довольна, благодарим покорно, матушка. - Пожалуйте хоть откушать. Купчиха, отведав, или лучше, омочив только губы в вине, поставила рюмку на поднос и после многократных повторений возгласу пожалуйте и объяснений со стороны протопопицы, что в тот день было разрешение вина и елея, выпив полрюмки, объявила решительно, что больше пить не может. И так уж, матушка, я вас уважила, а то ведь я горячего, изволите знать, не употребляю. А батюшка почивать изволит? - Лег отдохнуть. Нынче было много именинников, так он устал за молебнами и поздно вышел из церкви, а вчера просидел долго у каретника Третьяго. Пора уж и будить его; в соборе давно заблаговестили к вечерне. А, да вот он и сам идет: ему не спится, когда время служить. - Ба, ба, ба, Марья Петровна, - воскликнул отец Федор, протирая себе заспанные глаза и снимая с головы шерстяной колпак. - Как это вы вспомнили об нас? - Нуждица, батюшко, - пришла к вам посоветоваться, - отвечала Марья Петровна, подходя под благословение своего духовника, коего супруга между тем, продрав кое-как дырочку на крепко увязанном кульке, с удовольствием увидела, что там кроме пяти фунтов чаю находилось еще несколько свертков с пастилою и прочими закусками. - Рад служить, чем льзя. Да не изволите ли пождать здесь полчаса-места, я только что вечерню отслужу. Али не терпит время? - Время терпит, сударь; покамест мы с матушкой пе реговорим. - Ладно. Так слушай же, Фенюша, угощай дорогую гостью, а я к вам ворочусь разом. Знакомки занялись разговорами о возрастающей дороговизне съестных припасов и будущей дешевизне ситцев, которые позволено было по новому тарифу выписывать из-за границы; и хотя любопытная протопопица беспрестанно обращалась на предмет неожиданного посещения гостьи, однако скромная гостья всякий раз отделывалась от нее односложными ответами и продолжала прежнюю речь о домашнем быту, пока наконец хозяин не возвратился к ожидающей. - Самовар скорее, Феня, да просила ли ты Марью Петровну монастырским или полынным? - Всем потчивала, да изволит спесивиться. - Подавай, подавай. Нет, Марья Петровна, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. К тому же вы у нас редкая гостья: вы кушали чай на Святой в воскресенье после вечерни, а после того, кажись, и глаз не показывали. - Помилуйте, батюшко, да в Духов день мы гостили у вас долго и с сожителем. - Виноват, помню, помню. Между тем Марья Петровна говорила очень отрывисто, поглядывала изподлобья на свою хозяйку, - и сметливый хозяин тотчас догадался, что ей хочется открыться перед ним наедине, и повел ее за руку в другую комнату. Любопытной протопопице было это очень неприятно, да же обидно, и если кулек, разложенный теперь пред нею во всех приятных подробностях, не задабривал ее несколько, то ее неудовольствие излилось бы в язвительной речи перед Афанасьевною, которая принесла ей ключи от погреба и не менее ее горела желанием узнать причину посещения купчихи. Забежав перед тем к своей знакомке, оставленной нами под колокольнею, получила она от нее настоятельное поручение разведать, зачем Авакумиха пришла в такое необыкновенное время к отцу протопопу. Сия знакомка, надобно предуведомить читателей, - принадлежала к числу тех тучных щепетильнв1х торговок, которые высовывают свои головы из подземельных лавок близ Сухаревой башни, около церкви Троицы на Листах и вместе с нитками, шерстью, шелком и прочими вещами такого рода производят обширную меновую торговлю всеми семейственными новостями в той части города. Читатели могут судить, с каким сердцем отвечала про топопица маме, - между тем как в противном случае, то есть знавши, о чем речь, она почла бы за особенное удовольствие удовлетворить ее любопытству и показать свое уменье решать всякие запутанные дела. - Не твое дело, - отвечала она ей отрывисто, и Афа насьевна, с которой обыкновенно обращались запанибрата, но иногда держали в страхе, принуждена была замолчать, прикусив губы, и выжидать благоприятной минуты. Между тем обе они, занимаясь приготовлениями к чаю, поглядывали на затворенную дверь, из-за которой слышан был невнятный шепот и за которую я должен теперь переселить моих читателей.
   ----------------- - Бог посетил нас, батюшко, ума приложить не могу. Сынку нашему Ганюшке так тоскуется, что на свет божий подчас не смотрит, все молчит, как к смерти приговоренный, иногда плачет. Я уж и тем и сем его тешу: и шубу енотовую купила в семьсот рублей, и шапку бобровую, и сукна тонкого на сюртук: ничто не в помогу - такая-то черная немочь нашла на него. - А каково ведет он себя? - Как красная девушка. Грешить нельзя на бога. Ни пьет, ни играет... - Не слюбился ли с кем? - Бог весть, сударь. Сама было я подумала на это, да нет: ворожейка вечор мне гадала и на воде, и на кофее, и на картах: полюбовницы нигде не выходит. Грусть есть, да сама не знает, какая. Не испортил ли его, моего голубчика, спросила я, - ведь от лихого человека не убережешься, батюшко, и того нет. Ходила еще я намедни в навирситет: там один солдат всякую судьбу рассказывает, вертя какие-то два большие шара, все исписанные мелко-намелко и раскрашенные, в медных обручах, - один шар - небо, а другой - земля. Так вертел он их для меня, что ажно в глазах зарябело, а после стал все открывать, да чтото мудрено, - я, признаться, ничего и не поняла. - Напрасно, Марья Петровна, вы прибегаете к таким мерам. Они достойны всякого порицания, и только великим раскаянием изгладить их можно пред богом. Это диавол, пакостник нашея плоти, смущает. - Ох, батюшка, знаю сама, что грех смертный - это чернокнижье: да ведь уж с горя. Помолитесь хоть вы обо мне недостойной! - Скажите мне теперь - давно ли с ним случилось это? - Давно уж, батюшко, он ходит, как темная туча, - года с два, - а растужился-то больно третий месяц; беда да и только. Судите, сударь, он у нас один, словно порох в глазе. Да еще что: боюсь я пуще сожителя: ведь он у меня, сами знаете, такой, бог с ним, суровой да строгой; молчит, молчит да как рассердится на Ганю, как пришибет его за что-нибудь, так неравен час, долго ли до греха, - а у Семена Авдеевича рука такая тяжелая, такая тяжелая, что... (тут остановилась Марья Петровна, спохватившись, что уже и так сказала лишнее). - Спрашивали ли вы его, отчего в нем такая печаль? - Я всякий день почти спрашиваю. Наладил себе в от вет: ничего да и только, больше не добьешься. Я обещалась уже, батюшко, сходить пешком к ТроицеСергию, да по пути хочу побывать у одного старичка, налево от большой дороги за Братовщиною. Говорят, что он тоже всю подноготную ведает; как вы приговорите, батюшко? Вы нас до короткости знаете. Я всякого понятия лишилась. Правду сказать по пословице: чужую беду на воде разведу, а к своей так и ума не приложу. - Я ничего не могу сказать вам наскоро, любезная моя Марья Петровна. Сына вашего я знаю, вижу, как он и в церкви божией ведет себя, и ничего дурного за ним не примечал досель. Пришлите-ка вы его лучше ко мне: я постараюсь, опираясь на божие слово, преклонить его к откровенности и, может быть, при помощи свыше, успею в том. Никто таков, как бог. Тогда уж легко будет подумать и о средствах, как пресечь зло. - Ах, батюшко, вы мне жизнь даете. Ганюшка вас ведь много любит и уважает. Вот я бессчетная! Ну что бы давно этому придти мне в голову, ну что бы давно мне покучиться вам об этом - теперь все дело, может быть, было бы уж улажено. Так, так - лучше и придумывать нечего. Когда же, батюшко, прислать мне его к вам? - Да хоть завтра, около поздних обеден! - Очень хорошо, сударь, тем и лучше. Завтра большой праздник, в кругу крест, и в рядах не сидят. - Самовар кипит, - закричала нетерпеливая протопопи ца, которая наконец стала уже и просто подслушивать у двери, выслав Афанасьевну кипятить сливки, - милости просим сюда, все ли переговорили? И священник, услышавший приятное воззвание, вышел тотчас вместе с своею духовною дочерью из исповедной комнаты, повторяя ей последние слова свои о присылке завтра сына. Мы не станем описывать беседы за самоваром о предме тах, для нас посторонних: протопоп препоручил Марье Oerpnbme уведомить ее сожителя, главного прихожанина, принимавшего живое участие во всем, относившемся до храма божия, что богатый граф Н. после похорон своего дяди купил очень мало парчи на ризы, и потому они будут несколько коротки и узки, особливо для дьякона, - и потом, что завещание мещанина О., отказавшего церкви пять тысяч рублей на поминовение об его душе, утверждено законным порядком и задним числом в уездном суде. Притом сия беседа была очень коротка: Марья Петровна торопилась, чтоб хозяин, возвращавшийся всегда об эту пору из города, застал ее дома, закрыла уже вторую чашку и, несмотря па настоятельное требование хозяйки, никак не стала пить больше четырех, поднялась немедленно, расцеловалась с матушкою, взяла благословение у батюшки, поблагодарила униженно обоих за угощение, благие советы и будущие милости и отправилась.
   ------------------------ Как ни спешила она, однако опоздала и в первой раз в продолжение тридцатилетней своей замужней жизни при шла домой после своего хозяина. Насупив брови, сидел он в переднем углу, ворчал и поглядывал в окошко. - Бог милости прислал, Семен Авдеевич! Батюшка Фе дор Петрович и матушка вам кланяются, - сказала дрожа щим голосом обробевшая супруга грозному супругу. Семен Авдеевич, надо предуведомить читателей, был русским мужем в полном смысле этого слова, не любил шутить, не допускал, чтоб Марья Петровна жаловалась на его привязанность, - и у него всякая вина была виновата. Вообще он был человек упрямый, не терпел прекословии и требовал, чтоб слова его были принимаемы за святые и ненарушимые. Домашние боялись его обыкновенного взгляда, не говоря уже о минутах гнева, когда все вокруг его приходило в трепет, - и с подобострастием исполняли его приказания, которых он никогда не повторял. Этого пока нам довольно знать об его характере. - Семен Авдеевич, - начала опять Марья Петровна, скинув салоп, повесив его на гвоздик и занавесив простынею, - я ходила ведь к батюшке посоветоваться о нашем горе. Отец протопоп велел прислать Ганю завтра к себе и обещался божиим словом уговорить его и наставить на путь истинный. Может быть, это и пойдет ему на пользу. Ведь вы знаете сами, какой Федор Петрович - речистой: заговорит о чем божественном, словно рекою польется, так плакать и хочется; а Ганюшка наш очень к нему привержен. - Что тут пустяки околачивать, - отвечал супруг, не сколько смягчившись, я придумал, что делать надо с Гаврилой. Женить поскорее и концы в воду. Мне уже давно заговаривал сват из железного ряда о Куличевых, и я заварил кашу. Сегодня же придет к нам сваха, - знаешь, - торговка с Листов, что сватала Иванову куму, Савишна. Она мне даве встретилась. Нам чего лучше. Старик-ать в миллиона. - Да дочь ведь не одна у него, Семен Авдеевич, не то две, не то три. Правда, те уже давно замужем, отрезанные ломти. - У Куличева на всех достанет. Об этом тужить нечего. А когда поп велел прислать к себе Гаврилу? - Завтра после обеден. - Это, впрочем, не мешает... да вот и гостья наша... В комнату вошла женщина лет под сорок, среднего роста, в черном тафтяном поизношенном салопе, повязанная скромно саржевым платком кофейного цвета, помолилась усердно образу, в переднем углу висевшему, и раскланялась пред хозяевами. - Доброго здоровья желаю вам, сударь Семен Авдеевич, и вам, сударыня Марья Петровна. По добру ли, по здорову вы поживаете? - Помаленьку, Прасковья Савишна, - отвечала хозяй ка. - Прошу вас покорно садиться. Что давно не видать тебя было, мой свет? - Захлопоталась, родная. Нынче в мясоед-то бог сподобил меня пять свадеб снарядить, да такие-то нёшто все богатые, да добрые, да великодушные; так я то у свёкров да свекровей гостила, то у тестей да тещей, то у молодых. Никто ведь от себя не пускает, - за руки держат, - хоть век живи на всем на готовом, - что твоей душеньке угодно, пей, ешь и веселись. - Э, брат-Савишна, ты рада тарабарить о пустяках, - сказал ей улыбаясь хозяин, - а нам слушать тебя некогда, разве Маше на досуге. Поднеси-ка ей, жена, горского или горького, да и приступим к своему делу. - Ох-хо-хо, батюшко Семен Авдеевич, вы все такие же, как прежде, слова не дадите выговорить. Ведь на то и язык бог дал, чтобы говорить. Спасибо еще, что со слов пошлины не берут. Намолчимся в могиле, мой родимый! Между тем Марья Петровна напенила ей бокал. - Доброго здоровья желаю вам, мои благодетельные! Коли вперед дают магарыч, так, видно, после не будет обиды. Ну, мои батюшки, у вас, слышала, есть купец, а у меня есть товар. Давайте торговаться. - Какой же бы это был у вас товар? - сказал с гордо стью тою же аллегорией купец, потирая себе рукою бороду и усы. - Чтобы нам-ста в лавку принять было не стыдно. - Куда больно надменны, Семен Авдеевпч, уж и в лав ку принять стыдно! Не бойтесь, сударь; нашего товару не охает ни дворянин, ни купец первостатейный. Вопервых, есть у нас на примете у Куличева, у Григорья Сергеевича, дочка - маков цвет, сто тысяч денег чистогану, на пятьдесят приданого; у Жестиной внучка, - правда, постарше, да зато единородная, каменный дом с лавками на Смолежском рынке, приданое порядочное, и жемчужку есть и бриллиантиков, крепостных в волю, и всякое домашнее обзаведежие; у Нестаровых племянницасирота, приданого поменьше, зато собою красавица, полная, румяная, здоровая, на фортопьяне так и рассыпается, что на твоих гуслях, и по-французскому умеет, бойка, резва... - Полно, полно, Савишна, нам таких не надо, - прервал старик, - нам давай попроще да попрочнее. - Чего же искать долго, - сказала Марья Петровна, - Куличева мне не противна. Девушка скромная ж смирная; намедни я видела ее на гулянье с родителями. И семейство хорошее, небаламутное, родни немного. Нет ли у тебя, Савишна, росписи от них? - Где ж, матушка, роспись! Я ведь не знаю еще, как и согласятся они... - Как согласятся! мы разве кланяемся, - закричал сердито старик. - Невест много, хоть пруд пруди. - Ох, Семен Авдеевич, все ты не туда воротишь! кто, батько, всякое лыко в строку ставит. Я ведь не к тому речь вела, а сказала только, что надо мне переговорить с ними прежде. Поверьте мне, я вас по соседству всею душою люблю, зная, что вы меня не обидите, и постараюсь дело уладить. Завтра же к обеду, коли за тем стало, принесу вам роспись. А и то сказать: если вы уж так заспесивились, так ведь мы с своим товаром и прочь пойдем. Женихи у меня есть и другие. Недалеко сказать, подле вас живет майор, четвернею в карете может ездить, а это ведь по нынешнему великатству не шутка, и с кавалериею. У головы сын... - Перестань, Прасковья Савишна, - сказала хозяйка, - ты на моем муженьке не взыщи: ведь уж у него всегда речь такая, зато без лихвы. - Разве так, то... - О, травленая, - сказал, развеселившись, купец, по смотрел с улыбкою на сваху, и, вынув из бумажника красную ассигнацию, подал ей. - Ну вот давно бы так - теперь и за дело приняться охотнее и веселее, отвечала она, завертывая ассигнацию в узелок на платке. - Прощайте же, мои светы, до завтра; мне надо еще забежать кой-куда: просили принести в одном доме сережки, а в другом турецкой платочек, - прощайте. Свахе налили еще бокал горского. Она выпила, поклонилась опять по-прежнему, раскланялась и ушла. Старики разговорились между собой о невесте, и тем кончился первый день, в который мы их узнали. ---------------------- Назавтра Авакумов, воротясь от ранней обедни, послал своего сына к отцу Федору с угрозою, что ежели и пастырское наставление останется втуне, то уж сам он примется по-своему. Отец Федор, к которому родители посылали сына с такою надеждою на успех, под грубою, простою наружностию, нам уже несколько известною по разговору его с Марьею Петровною, - скрывал многие превосходные качества: он имел разум, просвещенный наукою, сердце доброе и чувствительное, характер твердый и решительный. Он ходил, правда, неловко, не любил околичностей, отвечал всегда жестко и на отрезе, не знал никаких светских приличий и осторожностей, утирался рукою, - но читал и понимал блаженного Августина и Канта, восхищался всякою глубокою мыслию, истинно соболезновал сердцем при виде несчастий ближнего и скор был на подание помощи. Говорил он обыкновенно тяжело, кроме тех только случаев, когда, свергнув оковы школьной схоластики, переставал мудрить и давал волю внутреннему горячему чувству, не охлажденному летами. Тогда речь его преисполнялась убеждения, и он овладевал душою слушателя. Между прихожанами славился он своею ученостию, чистотою нравов и готовностию на всякое доброе дело. - Добро пожаловать, Гаврило Семенович, - так приветствовал он вошедшего купецкого сына, - родительница ваша просила меня переговорить с вами; очень рад, если могу служить чем вам и вашему почтенному семейству, от которого я видел всегда столько знаков благорасположения. Прошу покорно в гостиную. Афанасьевна! коли придет кто ко мне, проси обождать часок - места, теперь, де, не время. С сими словами повел он духовного своего сына по чистому половику в опрятную комнату, украшенную по стенам большими портретами митрополитов Платона и Амвросия, преосвященного Августина и ставленною грамотою в большой золотой раме. В переднем углу под сению красивых искусственных верб висел образ Казанской божьей матери, пред коим теплилась лампада и горела восковая свечка. Окошки задернуты были миткалевыми белыми занавесками. На столах, покрытых, как и стулья, затрапезными чехлами, не видать было ничего, кроме гусиного крыла в углу, коим сметывалась пыль, и нескольких поминаний на наугольнике под образом. На середине стола лежала Библия в октаву, разложенная на апостольских посланиях, и Глазуновскии месяцослов. - Отчего вы так похудели, мой любезный друг? - Так начал священник, расположившись с своим гостем на софе, хотя было сей последний долго отнекивался и не решался сидеть на таком высоком месте. - Не знаю-с. В самом деле молодой человек, которому было не больше семнадцати лет от роду, имел лицо совершенно обтянутое, бледное как полотно; в глазах у него заметно было что-то возвышенное и благородное, но они были тусклы, впалы, и только изредка из-под густых бровей сверкал луч жизни. Однако же он был не дурен собою, имел черты лица правильные, широкий лоб с глубокими чертами, белокурые волосы. - Родительница ваша, - начал с расстановкою, откаш ливаясь, подготовленную речь отец протопоп, - родительница ваша, дочь моя духовная и любезная, приходила к нам вчера и рассказывала чистосердечно о своем несчастии. Она объяснила нам, что вы долгое уже время о чем-то неведомом печалитесь, а чрез то на нее, а ровно и на сожителя ее, а вашего родителя, наводите тоску. На сие самое я как пастырь церкви и отец ваш духовный, долженствующий... х, х, х, кашель одолевает меня... долженствующий пещись о вверенном ему стаде, так и по просьбе вашей родительницы, обязанным себя считаю войти в ваше положение и подать вам благий совет. Различны бывают искушения, которым подвергается человек в сей жизни, но кийждо искушается от своея похоти влеком и прельщаем. Тоска ваша принадлежит, может быть, к сему числу. Всякую радость имейте, говорит тот же святой апостол Иаков в своем соборном послании, егда во искушения впадаете различна: ведяще, яко искушение вашея веры соделывает терпение; терпение же дело совершенно да имать, яко да будете совершении и всецели, ни в чем же лишени. Отчаяние же принадлежит к числу смертных грехов, а вера, надежда и любовь составляют основание христианских добродетелей. Возверзи печаль твою на господа, говорит псалмопевец Давид. Действительно, мо литвою человек облегчает и укрепляет душу свою, и на сию усердную заступницу нашу... хма, лампадка-то погасла, знать, масла плут лавочник отпустил не свежего... молящийся может возложить упование. После сего беседа назидательная с пресвитерами духовными и другими мудрыми людьми принадлежит к числу действительнейших средств, к которым прибегать советуют многие учители церкви, а между прочими и ныне празднуемый св. Василий. Разумеется, я, недостойный, не дерзаю равнять себя с великими светильниками, которые выводили всегда заблудших овец своих на путь истины и жизни; но по усердию моему к вам и семейству вашему ласкаю себя надеждою, что и моя грешная молитва и мое смиренное неразумное слово окажет какое-либо хотя малое действие. Священник был очень рад, что, кончив наконец длительную речь свою, украшенную по Бургиевой Реторике сравнениями, свидетельствами от противного и примерами, он сложил наконец тяжелое бремя, его угнетавшее со вчерашнего дня. - Чувствительную мою благодарность приношу вам, су дарь, - отвечал юноша, - за ваше участие ко мне. Давно уже хотел я упасть к ногам вашим и просить вашего пастырского совета; но все опасался обеспокоить вас моею просьбою, сомневался, что мои мысли покажутся вам неблагоразумными и мечтательными и навлекут на меня укоризну. Теперь я очень обрадовался приказанию родителей, которое столько согласно с моим собственным желанием. - И - что за опасения, что за сомнения, друг мой ми лый. Будь уверен, что я не употреблю во зло твоей доверенности. Мы вместе рассудим дело. Вспомни, что я венчал твоих родителей, крестил тебя, носил на руках и, ребенка еще, любил от всего моего сердца. Теперь не могу без слов смотреть на тебя: задумчивость и уныние, начертанные па лицо твоем, внушают в меня сострадание; предчувствую, что, узнав твое состояние, я должен буду соболезновать о тебе. Излей же предо мной всю душу твою - скажи мне, от чего твоя грусть, тоска и печаль. - Батюшко, я хочу учиться. - Как, как! что такое, учиться? Как учиться? Чему учиться? - воскликнул удивленный священник, вовсе ив ожидавший такого ответа. - Да, батюшко, давно уже зародилось во мне это желание. Оно не дает мне покоя ни днем, ни ночью. За пpилaвком в городе, за чайным столом в гостинице, дома в комнате, на улице средь прохожих, в церкви божией, везде, всегда мерещатся мне вопросы, на которые отвечать я себе не в силах и которые, как демоны какие, беспрестанно уязвляют меня и мучат. Мне все хочется знать, знать... и отчего солнце восходит и закатывается, и от чего месяц нарождается и опять убывает, и от чего звезды падают, и каким светом сияют они, от чего радуга блестит своими яркими цве тами, от чего облака носятся, гром гремит, молния сверкает; от чего горы поднялись и опустилися долины, какою цепью соединяются на земле божий твари, камни, травы и звери, почему каждая из них необходима, что такое человек, что он на земле делает, откуда он пришел, куда он идет, какое таинство открывается ему смертью, как мысль в голове зачинается и плодится; как выговаривается она словом, - от чего во всяком царстве есть крестьянин, мастеровой, купец и дворянин, как на один рубль, если он будет переходить из рук в руки, накупается столько ж, сколько и на миллион рублей, от чего бумага идет наравне с золотом, всегда ля было так на земле, как теперь, как все это стало, лучше ила хуже было прежде, везде ли так, как у нас, от чего разрознились народы, языки и веры, что такое счастие, несчастно, судьба, случай, что такое добро, зло, воля, разум, вера, что такое бог... Слезы в три ручья полились из очей воспламененного юноши - он не мог говорить больше. Истощившись от на пряжения всех своих нравственных сил в продолжение сей торжественной речи, произнесенной им со всем жаром, какой только может придать живому человеческому слову внутреннее, сильное чувство, - под бременем собственных своих вопросов, которые каким-то бурным потоком вылились теперь внезапно из груди его, долго в ней заключенные, пал он в объятия к священнику. Старец смотрел на него с изумлением и, пораженный сею истинною силою, которая везде, всегда, на всех, добрых и злых, хитрых и простых, оказывает - одинаковое действие, прижал его к своему сердцу. - Друг мой, друг мой, благодать божия тебя осенила, - сказал он, обливаясь слезами. - Вопросы твои должен делать себе весь человеческий род, но по грехам нашим только избранные постигают их важность, только мудрые стремятся решить их. - Как, батюшко, - воскликнул юноша, приподняв свою голову, - и другие тоскуют так же, как я? Я не один! Мою тоску вы хвалите? Она не мечтательная? - Нет, нет, сын мой. Расскажи мне теперь всю историю твоей жизни. Зачем прежде не открылся ты мне? Всеми силами буду я стараться за тебя пред твоими родителями, и бог нам поможет. Юноша ободрился. В первый раз от роду выговорил оп заветную свою тайну, облегчил свое сердце доверенностию, узнал, что его скорбь, вопреки мучительным опасениям, имеет твердое основание, в первый раз услышал приветное слово. Легким румянцем покрылось просиявшее чело юного гения, которому сама благая мать-природа внушила великие вопросы, плод вековых трудов и опытов, задачу человеческой жизни, - который доселе в неведении великих, могущественных сил своих, с лютым червем сомнения в сердце влачил унылую жизнь среди всех возможных препятствий. Он стал говорить свободно и величественно, как будто вдруг упали оковы с его духа и он переселился в другую высшую сферу. Счастлив священник! из уст помазанного человека, в цвете его сил, в первую высокую минуту его самопознания услышал он чудную повесть его жизни, как она представилась вдруг его чистому воображению! Мы можем передать здесь читателям только слабое эхо.