Я перевел взгляд на распухший глаз Кэссиди.
   — А кто вам поставил «фонарь»? Он криво улыбнулся:
   — На пару секунд я вообразил себя героем. Когда они привезли нас в этот дом, я какое-то время оставался в передней комнате только с худым парнем. Он отвел взгляд, а я потянулся за его пистолетом. — Кэссиди облизнул губы. — Мне не удалось даже притронуться к нему. Парень отодвинул пистолет и одновременно треснул меня кулаком, похожим на набитую камнями сумку. Очнулся я уже связанным.
   — Этот худощавый парень — левша?
   — Ну... да. — Кэссиди выглядел озадаченным. — Разве я об этом упоминал? Я покачал головой:
   — Просто это наиболее вероятно. Парень заехал вам в левый глаз — значит, он, по-видимому, нанес удар правой рукой. В таком случае оружие было в левой — если бы вас ударили пистолетом, вы бы так легко не отделались. А если он левша, это может помочь нам отыскать его...
   Кэссиди озвучил мою мысль:
   — Если только он и этот здоровый бык не отыщут нас первыми. Давайте убираться отсюда.
   Бруно уперся ногами в пол, слегка наклонился вперед и поднялся. Несколько секунд он стоял, закрыв глаза и, несомненно, ощущая боль в затекших ногах.
   — Еще несколько минут. — Бруно взглянул на часы. — Почти одиннадцать, — промолвил он, потом снова посмотрел на меня. — Итак, это не Дру, а вы пришли к выводу, что если прочитать цифры комбинации сейфа в моей записке в обратном порядке, то получится адрес дома, где меня держат?
   — Да. Возможно, когда мы расстались, ей пришло в голову то же самое. Она очень беспокоилась за вас... А как вы догадались, что это была моя идея?
   — Это не совсем догадка — вроде вашего вывода насчет левши. Если бы такая мысль пришла в голову Дру, она бы тут же вам о ней сообщила и вы бы оказались здесь гораздо раньше.
   Я кивнул:
   — Когда у меня получился адрес на Пятьдесят восьмой улице, это хорошо сочеталось с указанием в письме, что конверт нужно доставить в дом на Пятьдесят седьмой улице здесь, в Уайлтоне, — всего в квартале отсюда. Между прочим, то, что подсказало мне идею прочитать цифры наоборот, явилось причиной моей задержки. Сначала я отправился в церковь Второго пришествия...
   Бруно поморщился, как будто снова ощутил острую боль в ногах, а может, и повыше.
   — Там было то, что они называют хоралом, и «самый святой пастор»... все это меня вдохновило... Да, доктор Бруно, я как раз вспомнил, что этим вечером Фестус Лемминг провозгласил вас никем иным, как ан... — Я чувствовал себя не в состоянии это произнести и переменил тему:
   — Как ваши ноги? Думаю, вы сможете...
   — Церковь? Почти одиннадцать? — вмешался Кэссиди. — Надо спешить. Мы должны...
   — Так кем провозгласил меня пастор Лемминг? — осведомился Бруно.
   — Да, конечно, вам следует знать... Ну, ведь мы с вами знаем, что некоторые до сих пор готовы поклясться на пачке Биб... готовы поклясться, что Земля плоская, как блин, а другие утверждают, что Земля круглая, но мы живем на ее внутренней стороне...
   — Может, вы перестанете распространяться о плоской Земле и перейдете к делу, мистер Скотт?
   — Ну, Лемминг сказал, что вы... Я ведь был там и слышал собственными ушами... Короче, что вы Антихрист.
   — Бросьте, мистер Скотт. Лемминг, конечно, сталкивается с немалыми трудностями, пытаясь мыслить рационально о чем бы то ни было, но даже он...
   — Говорю вам, надо торопиться! — с беспокойством повторил Кэссиди. Потом до него дошел смысл моих слов, и его лицо изменилось. — Ну, знаете...
   Бруно склонил голову набок, устремив перед собой рассеянный взгляд.
   — Хм! — произнес он и посмотрел на меня. — Он в самом деле это сказал?
   — Можете не сомневаться.
   — Разумеется! — Бруно хлопнул себя по бедрам. — Мне следовало догадаться! Я должен был это предвидеть и приготовиться...
   — Да забудьте об этом, док! — взмолился Кэссиди. — Подождите, пока...
   — Годами Лемминг внушал этим слабоумным, что они должны следовать его примеру, и тогда он назовет им день второго пришествия. А когда Христос вновь явится на землю. Антихрист должен быть тут как тут. — Бруно снова похлопал себя по бедрам. — Завтра вечером этот второсортный святой Павел назовет им год и день, поэтому ему необходим Антихрист. А кто лучше всех подходит на эту роль?
   — Доктор Бруно, — сказал ему я. — Вы так кричите, что вас могут услышать в церкви. А может, кто-то слышал выстрелы и послал сюда копов...
   Руки Бруно ритмично взлетали вверх и опускались на бедра.
   — Эти проклятые психопаты, именующие себя «Божьими леммингами», и их «самый святой»... Я ненавижу себя! Я должен был знать!.. — Оборвав фразу, Бруно опять посмотрел на меня. — Знаете, мистер Скотт, об этом человеке ходит сотня ужасных слухов, и девяносто девять из них — правда. Каждому известно, что Фестус Лемминг — некурящий, непьющий и соблюдающий целомудрие вегетарианец. А знаете ли вы, что, по слухам, он еще в школе лишил невинности свою первую и последнюю девушку?
   — Нет, не знаю.
   — Так знайте. Говорят также, что он бьет свою кошку, заставляя ее мурлыкать. Впрочем, в этом я сомневаюсь. Если у него и была кошка, то давным-давно сбежала. Есть и другие жуткие слухи...
   — Вы их сами выдумываете, верно?
   — Разумеется. Но я считаю, что придуманные мною слухи заслуживают широкого распространения. Что толку в слухах, если они никому не известны.
   — Вижу, доктор Бруно, что с руками у вас все о'кей. Значит, и с ногами тоже. Давайте воспользуемся нашими ногами и добежим до моей машины, а там вы можете кричать что угодно...
   Кэссиди слегка побледнел.
   — Скотт, — быстро заговорил он, — наши с доктором автомобили возле этой треклятой церкви — мы приехали туда, когда Андре нам позвонил. Служба обычно заканчивается в одиннадцать, так что минуты через две вся паства хлынет наружу, переполненная тем, чем их напичкал пастор, и ринется к стоянке. Если мы хотим сохранить наши машины, нам лучше поспешить.
   — Да, это верно.
   Кэссиди подошел к Бруно и осторожно повернул его лицом к двери, продолжая говорить:
   — Если Бруно — Антихрист, царь греха, то я по меньшей мере князь. Ведь это я изготовлял для него эровит и продавал его. Эти бешеные терпеть не могут дока, но бьюсь об заклад, что на меня им тоже хватит ненависти.
   Я понимал тревогу Кэссиди. У меня самого не было особого желания возвращаться в церковь Второго пришествия в течение ближайших двух минут, а тем более позже, когда все овцы Лемминга, досыта накормленные своим пастухом, хлынут из массивных дверей под золотым крестом.
   Бруно вышел в коридор, подталкиваемый Кэссиди. Я последовал за ними.
   Я обратил внимание, что иду не как обычно, а двигаюсь на цыпочках, семенящей походкой по липкой алой пленке, покрывавшей пол, как немного раньше двигался коренастый парень, когда я следил за ним через окно.

Глава 9

   Заведя машину, я сунул руку под щиток к мобильному телефону.
   — Что вы делаете? — спросил Бруно.
   — Вызываю копов.
   — Вы можете не упоминать мое имя?
   — А вам обязательно нужно уведомлять полицию, Скотт? — добавил Кэссиди.
   — Обязательно. Кроме того, вам не кажется, что было бы недурно, если ваших друзей, когда они вернутся, поприветствует дюжина полицейских?
   — Вы можете не упоминать мое имя? — повторил Бруно. — И Дейва тоже?
   — Какое-то время — возможно. Но мне нужны веские причины. Человек, которому я звоню, сразу становится подозрительным, когда я начинаю что-то от него утаивать.
   Говоря, я набирал номер полицейского управления Лос-Анджелеса и моего хорошего, но иногда чересчур подозрительного друга — капитана отдела убийств Фила Сэмсона.
   — Веских причин великое множество, — сказал Бруно. — Одна — ваш собственный рассказ о последней психопатической выходке Лемминга, другая — тот факт, что один из мертвецов в доме — Андре Стрэнг. Дру наверняка говорила вам, что Стрэнг был одним из служителей церкви Второго пришествия и помощником пастора. Думаю, вы понимаете, что лучше не связывать мое имя — особенно сейчас — с новостями об убийстве Стрэнга. Тем более таком... странном убийстве.
   В этот момент в трубке послышался голос капитана Сэмсона.
   — Сэм? — заговорил я. — Это Шелл. Я не... Сэмсон прервал меня, и я понял по его приглушенному ворчанию, что он сжимает в зубах одну из своих черных сигар.
   — Шелл, если тебе снова прострелили голову, то мой тебе совет истечь кровью до смерти.
   — Ради Бога, не говори о крови!..
   — Я четыре ночи подряд корпел над делом Кинсона и только что позвонил жене, что немедленно еду домой. Знаешь, что она мне сказала? «Кто это говорит? Не узнаю голос?»
   — Сэм, я просто хочу сообщить о паре мертвых парней.
   — О паре?!
   — Расслабься, я их не убивал. По крайней мере, одного из них. Они в Уайлтоне. У меня мало времени, Сэм. Адрес — Пятьдесят восьмая улица, 1521. Одного из них убили двое мужчин, которые покинули место преступления минут сорок пять назад. Они почти наверняка вернутся, но не знаю, куда и почему они ушли.
   Сэмсон попытался прервать меня, но я передал ему описания преступников, которые сообщили мне Бруно и Кэссиди, и добавил:
   — Эти парни вооружены и очень опасны. Полицейским нужно приближаться к дому с осторожностью — к тому времени они уже могут вернуться. Пусть ребята сразу же их хватают и обработают дубинками, а я присоединюсь к вам позже...
   — Погоди! Каким образом погибли эти люди? Какое ты имеешь к этому отношение? И еще одно...
   Мы ехали по Филберт-стрит, приближаясь к Хевнли-Лейн, и часы на щитке показывали две минуты двенадцатого.
   — Сэм, у меня в самом деле мало времени. Спасибо за все, старина. До встречи. — Я положил трубку.
   — Благодарю вас, мистер Скотт, — сказал Бруно. Я покачал головой:
   — Видели бы вы этого парня — Сэмсона. Крутой здоровяк с челюстью, как скала Гибралтара. Отличный коп, но с ним шутки плохи. Уверен, что он не даст мне долго водить его за нос.
   Я начал поворачивать влево, на Хевнли-Лейн, когда заговорил Кэссиди:
   — Вам лучше сейчас туда не ехать, Скотт. Я выйду и приведу свою машину, а доку там незачем показываться. Каждый из этих чертовых «леммингов» знает его в лицо, а они и так возбуждены до предела.
   Он был прав. С подъездной аллеи свернула машина, за ней показалась другая. Я подъехал к обочине и остановился, не выключая мотора.
   — Моя машина припаркована на этом краю стоянки, — сказал Кэссиди. — Не более чем в пятидесяти ярдах отсюда, так что мне незачем приближаться к церкви. — Он сделал паузу. — Еще раз спасибо. Произнесу благодарственную речь, когда у нас будет побольше времени, Скотт.
   — Ладно, забудьте. Лучше поторопитесь. Кэссиди вышел из машины и побежал через дорогу. Я посмотрел на Бруно:
   — Куда теперь? Домой?
   — Я бы очень хотел позвонить Дру, если вы позволите мне воспользоваться вашим телефоном. Только объясните, как с ним управляться.
   — Конечно звоните. Должно быть, у нее истерика. Я набрал номер и передал ему телефон. Появились еще три автомобиля — два свернули направо, к Уайлтону, но третий осветил нас фарами, выезжая на шоссе.
   — Лучше пригнитесь, — посоветовал я и собрался включить скорость, когда услышал еще одну машину, приближающуюся значительно быстрее предыдущих.
   Повернувшись, я увидел большой «линкольн». Я не знал, какой автомобиль у Кэссиди, но, судя по скорости, решил, что это он. Так оно и было. Очевидно, он в тот же момент увидел мой «кадиллак», потому что вылетел с подъездной аллеи, свернул направо, нажал на тормоза, пробуксовал футов двадцать, потом рванул назад, остановился и высунул голову из окошка не более чем в десяти футах от меня.
   Кэссиди с тревогой переводил взгляд с меня на Бруно:
   — В чем дело? Что-нибудь не так?
   — Нет, просто звонили по телефону. Мы собирались уезжать.
   — Лучше убирайтесь поскорее, — сказал он, нахмурив брови. — Увозите отсюда дока. «Лемминги» мигрируют! А там, где они роятся, не место больше ничему живому.
   Я усмехнулся, помахал ему рукой и поехал в сторону шоссе.
   — Конечно, Дейв Кэссиди преувеличивает опасность, — сказал я Бруно.
   — Да, — ответил он, — но совсем немного. Человеческая способность к самообману не имеет границ.
   Мы свернули на шоссе в направлении Лос-Анджелеса и Голливуда. Док закончил разговор с Дру, обрадованной до дикого восторга, судя по звукам, доносившимся из трубки. Она настояла, чтобы мы оба приехали в ее квартиру на Уинчестер-Армс.
   — Заявление Лемминга, что я — Антихрист, — продолжал добрый доктор, — как и большинство его откровений, могло бы только позабавить или, в худшем случае, огорчить разумных людей. К сожалению, очень немногие из них вполне разумны, а достаточное количество вообще неразумно. Поэтому нам следует быть готовыми, что многие поверят, будто я в самом деле Антихрист. Этот случай — один из редких в моей жизни, когда я в замешательстве и не знаю, что делать.
   — С такими вещами сталкиваешься не каждый день, — согласился я. — Откровенно говоря, я рад, что не оказался в вашей шкуре. Я был там, видел и слышал старину Фестуса и его небесный хор. Интересно, неужели «лемминги» полагают, что небеса выглядят подобным образом?
   — Нет, они думают, что на небесах получат все то, в чем отказывают себе на земле. Вы слышали пение гимнов Второго пришествия, не так ли?
   — Слышал, если это можно назвать пением.
   — Понимаю вас. Я сам пару раз присутствовал на этой процедуре. Это было несколько месяцев назад, но их пение до сих пор звенит у меня в ушах. Такие звуки, должно быть, издают вампиры, когда им в сердце вонзают осиновый кол. Немного эровита в их священной крови — полагаю, они пьют кровь — пошло бы им на пользу, хотя, конечно, разрушило бы до основания церковь Лемминга. Это было бы великолепно!
   — Очевидно. Впрочем, вам виднее. В конце концов, вы ан...
   — Всему свое место, мистер Скотт, в том числе и легкомыслию. На краю могилы оно неуместно. — Он сделал паузу. — В самой могиле — еще куда ни шло, но не на краю.
   Я усмехнулся:
   — Дела не так уж плохи. И зовите меня Шелл, а не мистер Скотт? О'кей?
   — Шелл — это сокращение от Шелдона, не так ли?
   — Попали в точку.
   — Тогда, если не возражаете, я буду называть вас Шелдон.
   Я сказал, что не возражаю.
   — Расскажите мне об эровите, ладно? Что он из себя представляет? И почему вас похитили, чтобы получить эту формулу? Что в ней такого секретного? Разве формулы фармацевтических продуктов не регистрируются в Пищевой и лекарственной администрации? Не сообщаются секретной службе или еще куда-то?
   — Давайте сначала разберемся с вашим вторым вопросом, Шелдон. Только обещайте никому не повторять того, что я вам скажу.
   Я обогнал грузовик и посмотрел на Бруно:
   — Я не могу утаивать доказательства преступления, но все остальное...
   — Я собираюсь поведать вам как раз о преступлении. — Помолчав, он добавил:
   — Вернее, это преступление и в то же время не преступление. Вы знаете о философе, астрономе, астрологе, писателе и еретике шестнадцатого века, мудром и отважном человеке, также носившем фамилию Бруно?
   — Что-то припоминаю. Его звали Гардан... Сердан...
   — Джордано. Джордано Бруно. Он совершил преступление, и за это был сожжен на костре. После долгих трудов и размышлений, отвергнув многое из того, что считалось в его время непререкаемой истиной, Джордано Бруно сделал вывод, что ужасное и вездесущее Нечто, дающее разум мирозданию, и есть Бог. Таким образом, он отказался от по-человечески мстительного и нелепого божества, которое было тогда — да и теперь тоже — марионеткой Церкви. Хотя многие считают меня атеистом, я, как и Джордано, придерживаюсь пантеистической доктрины и верю, что Бог присутствует во всем. Впоследствии Джордано Бруно пришел к заключению, что Земля не является центром Вселенной, что она вращается вокруг Солнца, а не Солнце вокруг нее, и что наша планета — всего лишь одна, притом не самая впечатляющая, из бесчисленного множества других планет, вращающихся вокруг других солнц или звезд. В этом он был солидарен с так называемой астрономической системой Коперника, которая, как нам теперь известно, в основном соответствовала действительности.
   — Тогда в чем преступление? Почему его сожгли?
   — Его сожгли, потому что он был прав.
   — И вы хотите, чтобы с вами произошло то же самое?
   — Понимаете, это было преступлением и в то же время не было им. Это было преступлением по определению, сформулированному Церковью. Среди прочих любопытных вещей Церковь учила, что Земля — центр мироздания, иначе Бог не послал бы сюда своего единственного Сына спасать всех обитателей вселенной, именуемой тогда Израилем. Следовательно, по мнению Церкви, Джордано Бруно был святотатцем, которого требовалось предать анафеме и сжечь заживо. Проведя в тюрьме семь лет, он был отлучен от Церкви и сожжен на костре 17 февраля 1600 года в Риме, во имя Господа, сказавшего устами Сына: «Вы узнаете истину, и истина сделает вас свободными». — Бруно немного помолчал. — На месте Церкви могла оказаться любая власть. Сжигая Джордано Бруно, они сжигали правду. И продолжают это делать до сих пор.
   Посмотрев на Бруно, я увидел на его губах улыбку.
   — Вы — детектив, — сказал он. — Вот и дайте мне определение преступления и преступника.
   — Думаю, что, послушав вас еще некоторое время, я могу окончить свои дни в Сан-Квентине.
   — Как и многие хорошие люди за куда меньшие преступления. Я продолжу, а вам придется выслушать мое признание или силой заставить меня умолкнуть. Действительно, формулы фармацевтических продуктов, лекарств, творящих чудеса и даже не способных это делать, должны быть зарегистрированы Пищевой и лекарственной администрацией. Упомянутое учреждение, не говоря уже об АМА, министерстве здравоохранения и прочих, внимательно следит за подобными вещами. Это вполне правильно и разумно, когда имеет целью обеспечить, чтобы люди не травились и не портили свое здоровье такими средствами, как талидомид, проданный в качестве снотворного, хлорамфеникол, продающийся под названием хлорамицетин, ДДТ, ядовитые удобрения и прочие изделия, которыми торгуют в этой стране повсюду.
   Я проехал под эстакадой и свернул на Голливудское шоссе, оставив слева мэрию и полицейское управление.
   — Но эта мера далеко не так разумна, когда она защищает фармацевтическую индустрию за счет потребителя лекарства или ограничивает распространение продуктов, которые могли бы принести людям огромную пользу.
   — Но власти не должны допускать подобное, — с надеждой сказал я.
   — Не должны? Хм... Вижу, мне придется многое пропустить, иначе я буду просвещать вас до завтра. Поэтому перейдем к эровиту. Я представил в ПЛА список концентрированных травяных экстрактов, биохимических и гомеопатических компонентов, витаминных и минеральных добавок, животных и растительных субстанций и всего прочего, что вмещала формула эровита. И получил в положенное время патент на этот продукт.
   — Патент? Почему патент?
   — А почему нет? Разве не получают авторские права на книгу и патент на изобретение? Я хотел заработать на эровите деньги — вот почему. Я не желал, чтобы его у меня украли. Для потребителей эровит представляет огромную ценность, а его объем продаж составил бы миллионы и даже миллиарды. Вот почему сегодня вечером эти умственно отсталые личности схватили меня и пытались вынудить...
   — Расслабьтесь. Просто я не знал, что вся процедура настолько сложна. О'кей, вы выболтали ваши секреты ПЛА, получили патент, и эровит на какое-то время поступил в продажу. Поэтому мне все еще непонятно, в чем здесь тайна и преступление.
   — Я еще до этого не дошел. Ну, давайте назовем формулу, которую я представил в ПЛА, «эровит ПЛА», или «эровит А», а то, что мы продавали, — «эровит Б». Так как вы не кажетесь тупицей, возможно, кое-что вам становится понятным.
   — Вы обманули государство! — воскликнул я.
   — Нет.
   — Но...
   — Не совсем обманул. В архивах ПЛА находится ценная, полезная и целебная формула — почти супертони зирующее. Но полная формула — пожалуй, мы будем называть ее не «эровит Б», а просто «эровит», — которая оказалась настолько поразительно эффективной, что навлекла на мою голову неисчислимые проклятия, не упоминая уже о последнем блистательном откровении Фестуса, включает еще несколько компонентов, которые мы с Дейвом лично добавили в пойло на его фабрике.
   — В пойло? Если эровит, по-вашему, такое чудо, как вы можете называть его...
   — Шелдон, эровит — это не единственное дитя. Он всего лишь пойло, покуда не разлит по бутылкам, не упакован в ящики и не начал продаваться. Например, пенициллин — довольно мерзкая плесень, а...
   — О'кей. Что бы сделала ПЛА, если бы узнала... то, что знаю я?
   — Вероятно, отправила бы меня в тюрьму. Не исключено, что они это сделают в любом случае. Слава Богу, людей уже не поджаривают на костре.
   — Кто знает о вашем преступлении, кроме вас и меня?
   — Дейв Кэссиди и моя дочь — больше никто. Видите, как я вам доверяю? Конечно, вы спасли мне жизнь...
   — Это не важно.
   — Что вы имеете в виду?
   — Только то, что наше недавнее приключение не дает ответа на мой вопрос. А именно: если всем известно, что эровит запатентован и его формула находится в архивах ПЛА, зачем кому-то понадобилось красть вас и пытаться...
   — Это новость! Выходит, меня украли? А я-то думал, что такое проделывают с драгоценностями и автомобилями...
   — ..И пытаться выжать из вас формулу эровита?
   — Для этого могло быть множество причин. Заполучив формулу, преступник мог бы слегка изменить ее и запатентовать как новое средство. Конечно, оно было бы далеко не так эффективно, но ведь преступника интересует только добыча, а не здоровье человека и его способность наслаждаться жизнью. Или же эровит могли бы производить тайно, как производят многие лекарства и фальшивые деньги.
   — Возможно. И все же что-то не дает мне покоя, хотя, как мне кажется, это должно быть очевидным. Может быть, это Фестус и его «Божьи лемминги»...
   — Весьма вероятно. Не исключено, что пастор Лемминг был послан сюда Богом исключительно с целью не давать людям покоя. О нем ходят и другие слухи, которые я не успел упомянуть. Что он просматривает книги и вычеркивает слово «девушка». Что он надевает миниатюрные пояса целомудрия на пестики и тычинки весенних цветов. Что от его дыхания даже болотная трава становится стерильной. Что...
   Бруно уже дал мне понять, что он хочет, чтобы я продолжал «представлять его интересы» и принимал любые меры, какие сочту необходимыми, поэтому я предоставил ему возможность придумывать другие слухи, а сам воспользовался мобильным телефоном, чтобы связаться с парой моих самых продуктивных информаторов. Они, в свою очередь, должны были войти в контакт с ворами, грабителями, «жучками» на скачках и прочими представителями преступного мира, одни из которых были мне известны, а другие — нет. Упомянутым представителям следовало смотреть и слушать в оба в поисках сведений, имеющих отношение к событиям сегодняшнего вечера, особенно касающихся троих мужчин — двух живых и одного мертвого, — которых я постарался описать как можно лучше.
   Оставшуюся часть пути до дома Дру доктор Бруно продолжал сообщать новые «слухи», а мне приходилось признавать некоторые из них заслуживающими широкого распространения. Я также был вынужден признать, что распространить их мало надежды, в отличие от измышлений Фестуса Лемминга. Правда, мне казалось, что если Фестус окончательно не выжил из ума, то он должен знать, что очень немногие люди, помимо тех, кто регулярно сидит у его ног, — точнее, еще ниже — и тех, кто разделяет его верования и заблуждения, могут поверить его последним откровениям, касающимся Бруно. А я не думал, что Фестус спятил окончательно.
   Таким образом, если он не найдет способ произвести впечатление на нормально мыслящих индивидуумов, массовые гнев и ненависть, которые Лемминг надеялся возбудить против Бруно, будут в основном ограничены церковью Второго пришествия. Это не такая уж маленькая компания, но едва ли та масса, которой жаждал Фестус.
   Я не знал, что еще он может сделать или попытаться сделать, но меня мучило беспокойство. Возможно, причиной были недавние и все еще происходящие события, направленные против Эммануэля Бруно. Как бы то ни было, я все сильнее за него тревожился.
   Я напрочь забыл, что «лемминги» и меня не слишком жалуют.

Глава 10

   Дру открыла дверь, крепко обняла дока и с благодарностью посмотрела на меня. На ней по-прежнему была зеленое платье, обтягивающее грудь, талию, бедра и кое-что еще, которое само по себе являлось превосходным афродизиаком.
   Дру направилась в гостиную, таща за собой Бруно.
   — Ох, папа! — радостно воскликнула она. — Ты и представить себе не можешь, как я беспокоилась!
   — Теперь все в порядке, дорогая. Благодаря мистеру Скотту.
   Я стоял как манекен, окидывая взглядом просторную комнату. Мне понравилось то, что я увидел: белый плотный ковер, крепкая, выглядевшая дорогой мебель, яркие подушки на диване, картины на стенах, цветной телевизор — включенный, но с приглушенным звуком.
   Дру казалась еще более сексапильной, чем когда появилась у меня на пороге. Те же блестящие золотисто-рыжеватые волосы, те же ленивые серые глаза и подвижные алые губы, но тревога и напряжение исчезли с ее лица.
   Она улыбнулась:
   — Да, благодаря мистеру Скотту.
   — Шеллу, — поправил я.