– Наряд по батарее, наверное, снял, – засмеялся капитан.
   – Почему опаздывает охрана офицеров штаба округа? – принялся орать командир. – Я же приказал стоять им здесь еще полчаса назад! Разгильдяи! Я с вами разберусь, товарищ майор!
   Командир кричал, не позволяя опомниться начальнику штаба артдивизиона, а тот не мог понять, за что его «дрючат».
   – Солдаты, быстро в автобус, а вы – ко мне в кабинет!
   И пожав руки полковникам, командир закрыл дверцу автобуса. Мы тронулись в путь, а командир похлопал по плечу артиллериста и отправил в казарму.
   Мы оглянулись и увидели всю эту картину: обалделый майор, так и не понявший, за что получил нагоняй, вытирал пот с лысины и пухлого лица.
   – Выкрутился «кэп», – прошипел нач. клуба. – У нас по Кабулу с охраной не ездят. Это для вот этих тыловых пыль в глаза пускаем. Они из-за одного своего присутствия здесь себя героями считают.
   Наконец поехали. Мы с интересом рассматривали город: узенькие улочки, глиняные дома, немногочисленные дворцы, встречались и роскошные особняки. По пути попался район пятиэтажек нашей, советской постройки. Капитан время от времени комментировал поездку как заправский гид.
   Проверяющие задумчиво молчали, а солдаты дремали, обхватив автоматы. Солдат спит, а служба идет.
   На аэродроме мы подъехали прямо к вертолету, нас внесли в полетный лист – и сразу взлет. Прильнув к иллюминатору, я с любопытством туриста рассматривал афганский пейзаж с высоты полета птицы. Но только поднялись, как, перемахнув через горный хребет и пролетев над частью широкой долины, сели у скопления казарм на вертолетной площадке дивизии.
   Нас с Николаем принял неприятного и надменного вида подполковник по фамилии Байдаковский.
   Он «докопался» до нашего внешнего вида, до формы одежды и все время бубнил и бубнил. Распекал за все подряд. Как объяснил подполковник, он здесь недавно и не допустит распущенности и расхлябанности, будет бороться с анархией боевиков из рейдовых батальонов. Наконец, он от нас отвязался. Пока нас «дрючили» и воспитывали, пока мы сидели в кабинете партучета, стало смеркаться.
   На КПП нам дежурный сказал, что сегодня никаких попуток в Кабул не будет, может, завтра.
   А что же нам делать? Где ночевать? Да и есть ужасно хотелось. Мы потерянно брели обратно в политотдел. И, о чудо! Начальник клуба вырулил прямо на нас.
   – Мужики! Я с ног сбился вас искать! Где шарахаетесь? Я тоже завис тут до завтра.
   – Володя! Ты ужинал? Мы уже очумели от голода!
   – Вы без меня и от бессонницы бы охренели. Пошли в столовую, что-нибудь придумаем.
   Он поболтал с кем-то из местных, и недовольная официантка, презрительно глядя на нас, принесла ужин.
   – Ребята, сейчас быстро едим, потом идем в клуб на концерт, а затем в общаге найдем, где перекантоваться до завтра.
   В клубе уже не было свободных мест, но Володя согнал трех солдат, и мы уселись в уголке.
   Концерт шел часа полтора. Но больше всего запала в душу песня «Кукушка»: «Десять, девяносто, сто – сколько жить осталось лет считает». И еще одна песня – бодрая:
 
Мы выходим на рассвете,
Над Баграмом дует ветер,
Раздувая наши флаги до небес.
Только пыль встает над нами.
Гордо реет наше знамя,
И родной АКМС наперевес.
 
* * *
   – Товарищи лейтенанты! Вы прибыли в полк не дурака валять, а служить. Чем вы занимались? Что вы делали? Документацию приняли? С людьми познакомились? Боевые листки после боевых действий выпущены? Пьянствуете? – кричал майор Золотарев, замполит полка.
   Он продолжал нести какую-то чепуху, этот круглый майор, свежий выпускник Политической академии. На душе закипала злобная ярость, я готов был его придушить от внезапно нахлынувшей ненависти. Люди воюют, занимаются делом, а тут такой бред.
   Микола пообещал все упущения устранить, и мы дружно выскочили из кабинета.
   Вот так встреча с начальством после возвращения из Баграма!
   – Вот сволочь! Ты смотри, какой холеный, гладкий. Гад блатной. Тридцать лет, а уже замполит полка, – возмутился я.
   Майор Золотарев нам обоим жутко не понравился. Скользкий, бегающий взгляд, он был какой-то весь мешковатый, говорил монотонно, противным дремлющим голосом, речь как у новобранца, призванного в армию из сельской глубинки.
   С Николой они лицом были чем-то похожи. Второй замполит по спецпропаганде продолжил накачку о том, чем надо заняться. Ленкомнатой, наглядной агитацией…
   Секретарь парткома и секретарь комитета комсомола потребовали восстановления партийной и комсомольской документации. Пропагандист – оформить планы работы с личным составом за этот год. Какие могут быть планы, меня же полгода не было тут? А в ответ: «Принимать надо было хозяйство от предшественника».
   Да, дела! У Миколы ситуация не лучше. Не было ничего – совершенно никаких документов.
   Я перерыл бумажки Алексеева. Какие-то листочки, обрывки, начатые тетрадки, да и написана в них была сплошная белиберда. Ну и влип. От чего уехал, к тому и приехал.
   Нашел пару сержантов, числившихся комсоргами, заставил под диктовку заполнять дневники комсгрупоргов. Бред! Они смотрели на меня круглыми глазами, как на мудака. Я и сам себя ощущал полным идиотом. Люди с боя пришли, а я какую-то ахинею диктую.
   Нашелся солдат, умеющий рисовать и с хорошим почерком, опять же под мою диктовку, он сделал четыре боевых листка для взводов. На обороте старой стенгазеты выпустили новую. Ватмана не нашлось.
   А в ленкомнате работы!
   Неделю писал, писал, писал. Диктовал, диктовал. Разгреб весь завал за семь месяцев.
   Неустроенность продолжала лежать на душе камнем. Спал в каптерке рядом со старшиной, там поставили вторую койку для меня: мое место было занято еще не уехавшим Алексеевым.
   Каждую ночь город обстреливали реактивными снарядами. Некоторые из них падали на территорию полка. Стреляли из-за горы, возвышавшейся над нашей частью, с противоположной стороны. Между казармами после второго обстрела, когда осколками ранило троих гражданских служащих и прапорщика, командир приказал вырыть щели-укрытия. Снаряд пробил крышу модуля, когда ребята сидели за очередной бутылкой водки. Не все даже поняли, что произошло. Это избавило их от болевого шока.
   – Видимо, большой караван пришел из Пакистана – реактивные снаряды совсем не экономят, – задумчиво произнес Кавун ночью во время очередного обстрела.
   – А почему, Ваня, наша артиллерия их никак не накроет? – поинтересовался я.
   – Попробуй их вычислить! Район большой, а ни одного поста, вот и нет для орудий корректировки. С вечера на ослах и барбухайках (машинах) подвезут сто-двести эрэсов, а затем с доски стреляют. Два «духа», провод, батарейка – вот и все. Шума много – толку мало. Не прицельно, не эффективно, но очень громко. Главное, на психику давит, и отчетность наглядная каждый день.
   Утром все иностранные корреспонденты докладывают на Запад про успехи повстанцев.
   – Часто так обстреливают?
   – Нет, такого еще не бывало. Что-то замышляют. Но я думаю: эта наглость долго продолжаться не будет, что-нибудь предпримем. Вот тут-то и начнется наша с тобой работа, Ник!
   Какое-то время я, как и все ночью, сидел в окопчиках, но потом надоело. Утром, не выспавшись, работать тяжело, и старшина предложил дрыхнуть в каптерке на матрасах.
   – Если будет прямое попадание, то в окно, возможно, успеем выпрыгнуть. В принципе могут и в блиндаж попасть.
   Ротный принял решение больше не прятаться. Я составил ему компанию на соседней стопке одеял.
   Тут начался новый аврал – пополнение. Пополнение было худое, затурканное, замученное. Солдаты стояли и смотрели на нас, офицеров, затравленными, испуганными глазами.
   Быстро отправили дембелей в Союз, чтоб не мучили молодежь, не мешались.
   Когда я уже завывал от бессильной злобы на этот «бумажный дурдом» и нервотрепку, пришел из штаба ротный и объявил:
   – Все! Завтра на боевые! Радуйся, замполит, отдохнешь от бумажек. На войну!
   Ура! На войну. Завтра. Ну и дурак же я! Чему радуюсь? Зачем сюда поперся? Война! А вдруг убьют?.. Напросился сам, и обвинить было некого. Доброволец хренов.

Первый рейд

   Рота гудела и суетилась, как растревоженный улей. Завтра – выход в боевой рейд, операция в районе поселка Пагман. Меня била мелкая дрожь возбуждения от неизвестного, неизведанного. Завтра могут и убить – «вот пуля пролетела, и ага!». Готов ли я морально и физически, сам не мог понять.
   – Замполь! Нервничаешь? – поинтересовался ротный.
   – Да, есть немного. Не знаю, что взять, что надеть?
   – Ну, ничего, мы со старшиной оденем. Итак! Я тебе подарю свою вторую песочку – костюм такой, очень удобно ходить в жару, он как из парусины. Дам лифчик-нагрудник. Спальник и кроссовки есть?
   – Спальник мне подарил Алексеев, а кроссовки куплю.
   – Вот и хорошо, а остальное имущество старшина выдаст. Давай, шуруй в каптерку.
   В каптерке старшина-армянин, довольный вниманием к нему, обрадованно засуетился вокруг меня. Выдал фляжки, вещмешок, ложку, котелок.
   – Давай, замполит, не дрейфь. Веронян тебя и соберет-проводит, и дождется. Все живыми вернетесь, все будет хорошо.
   Получил закрепленный за мной АКС-74, взял четыре гранаты, две пачки патронов в лифчик и четыре рожка, снаряженных патронами, пару сигнальных ракет. Кинул в рюкзак мешочек с еще парой сотен патронов.
   Взводные проверяли готовность бойцов, продолжалась суета, и конца ей было не видно. Носили сухпай в БМП, стоящие в автопарке, пополняли боекомплект, носили баки с водой, вещи и грузили, грузили, грузили. Из каптерок волокли старые матрасы, чайники, какое-то огромное количество барахла. Сначала мы сами выявляли недостатки. Проверяли снова и снова, осматривали экипировку.
   После обеда начальник штаба построил батальон. Зло шевеля усами, ходил по ротам, орал, язвил, ругал командиров рот и дал время на устранение еще уймы недостатков.
   Через час построил батальон вновь и доложил комбату о готовности.
   Комбат, подполковник Цыганок, бродил по ротам ленивой походкой, всем видом показывал, что он болен, устал и делает одолжение этому батальону, проверяя его. Затем пошел докладывать в штаб о готовности.
   На боевые вел начштаба майор Подорожник. Комбат сачковал, зная, что через месяц уходит на повышение.
   Через час теперь уже офицеры управления полка изучали готовность тех, кто шел в рейд. Командование строевой смотр решило повторить, но времени не хватило, сроки выхода сократили.
   Ротный показал мне БМП, на которой предстояло ехать старшим.
   – Садись на башню, самое идеальное место, а бойцы сами знают, где и как ехать. Главное – это будь всегда на связи.
   Я забрался на машину, сел на край люка, солдаты разместились на броне, и вскоре полк начал медленно вытягиваться в колонну.
   Между колесными машинами вставали БМП-2 для защиты тыловых подразделений. Техника не спеша выдвигалась из полка и растягивалась по дороге. Когда головные машины миновали дорогу к штабу армии, замыкание колонны полка еще подтягивалось из парка.
   Ко мне на БМП сел старший лейтенант из управления полка – секретарь комитета комсомола Артюхин.
   – Григорий! Ты что, меня пасти будешь?
   – Да нет, я от замполита полка послан с батальоном, ну и с тобой веселей будет. Матрас в десантное отделение бросил?
   – Да, бойцы в каждый отсек их накидали.
   Гриша Артюхин раньше служил в разведбате, а в Афгане находился уже год, он был старше меня года на четыре, очень самоуверенный и меня просто раздражал своими нравоучениями. Я с ним познакомился в день отъезда Алексеева, они вместе учились. В нашей комнате он показал мне и Мелещенко несколько фотографий, от вида которых я оказался в шоковом состоянии. Это были снимки ущелья, заполненного трупами наших солдат и афганцев. В основном афганцев. Они лежали вповалку друг на друге, истерзанные и окровавленные. Григорий пояснил, что это Панджшер – лагерь пленных. «Духи» всех расстреляли, отступая, когда разведка его обнаружила, и наши попытались штурмом освободить лагерь. Работа подручных Ахмат Шаха, его банда потрудилась. Кошмар и ужас.
   Уже вечерело, мы входили в центр Кабула. Множество разных кунгов выехали из штаба армии, еще больше тыловых машин, поэтому мы ползли очень медленно.
   Августовское солнце нещадно палило, броня была раскалена, несмотря на то что день заканчивался и солнце клонилось к горам. Полк застрял напротив здания афганского Министерства обороны. Стояли долго, бойцы дремали, привалившись друг к другу, держась за автоматы, засунутые прикладами между фальшбортами.
   – Ники! Я завтра высплюсь, а тебе чего рядом сидеть? Ложись в десант, потом поменяемся, – предложил старший лейтенант.
   – А связь?
   – Я на связи посижу, давай шлемофон, – успокоил Григорий.
   В левом десантном отделении было пусто, я бросил рядом автомат, лифчик не расстегнул, захлопнул люк, но сон не шел. Лежал, скрючившись, и нервничал: а вдруг из гранатомета в борт бахнут, вдруг подрыв, а вдруг нападение. Было душно, неудобно, непривычно.
   Колонна двигалась короткими рывками, метров по сто-двести. Трясло, качало, и тут меня понемногу сморило, снилось что-то мирное и домашнее.
   Резко распахнулся люк. В кроссовки кто-то пнул. Спросонья схватился за автомат и начал отбрыкиваться ногами.
   – Ника! Ник! – пытался разбудить меня «комсомолец». Он принялся усиленно трясти меня за ногу и вытягивать наружу.
   Голова постепенно начала соображать, и реальность возвратилась со всей своей гнетущей тяжестью бытия. Свежий воздух заполнил десантное отделение, мозги прояснились. Тельняшка, мокрая от пота, липла к телу. Выбрался на асфальт. Колонна стояла в центре города. Мы все еще в Кабуле!.. Звездное небо было чистым, ни облачка, ни тучки. Ночная прохлада освежала, город спал, и только техника злобно урчала, загаживая выхлопными газами воздух. В ответ лаяли собаки.
   Мы поменялись местами с Григорием, я сел на башню, свесив ноги в люк, надел шлемофон, повесил на крышку люка автомат, огляделся. Бойцы по-прежнему дремали. Механик нервно курил: спать нельзя, и поэтому ему было досадно. Наводчик-оператор храпел в башне, откинувшись на сиденье. Зам. комвзвода Назимов, из старослужащих, лежал на башне между люками, задрав ноги на пушку. Интересно, как это он держался во время движения и не упал?
   Я поднял голову вверх, посмотрел внимательно и обомлел. Черное небо все в звездах было огромным и бесконечным. Чем больше я в него глядел, тем больше казалось, что оно опускается все ниже и ниже, а я влетаю в него. Эта картина успокаивала. Чаще всего по ночам люди спят и не видят звезд. А вот когда на них долго смотришь, как я сейчас, то словно летишь среди звезд.
   Действительно, возникало ощущение полета в бесконечность, бесконечность, которую трудно понять. Она реальна и нереальна.
   Колонна продолжала медленно ползти. На перекрестке стояли БТРы комендантской службы, на земле сидели «царандоевцы» (афганское МВД) и грелись у костерков.
   Дремота из-за унылого движения техники со скоростью пешехода не исчезала. Даже ночная прохлада сон не разгоняла. Механик-водитель во время остановки заботливо накинул мне на плечи бушлат. В наушниках слышно было, как время от времени начальник штаба батальона кого-то ругал, но в основном раздавалось только шипение радиостанции.
   Под утро я уткнулся лбом в люк и оказался в мире непонятных и жутких сновидений.
   Солнце выбралось из-за горного хребта быстро, как будто спешило излить свою огненную злобу на пришедших чужаков. Ветер приносил утреннюю свежесть, пока было прохладно. Колотила нервная дрожь.
   Вся долина, куда собиралась техника батальона, медленно заполнялась машинами множества штабов.
   Вдруг раздался грохот, и налетел огненный смерч. Установки «Градов» и «Ураганов» начали сеять смерть в горах, посылая вдаль снаряды. Огненные хвосты исчезали сериями в небе. Не хотелось бы попасть туда, куда эти снаряды упадут. Они были похожи на кометы, только не падающие, а взлетающие. Но где-то эти кометы обрушатся на землю и будут сеять смерть.
   Батальон рассредоточился на ротные колонны, занял оборону, экипажи принялись строить небольшие укрепления из камней вокруг машин.
   Пехота, матерясь и подгоняя друг друга, начала строиться у БМП повзводно и поротно. Ротные ушли на КП полка. Пока мы разбирались с солдатами, Кавун вернулся.
   – Офицеры, ко мне! Прапорщик – тоже, – сказал он специально для командира гранатометно-пулеметного взвода Голубева (старый пройдоха попытался прилечь у пулемета). – Задача такая: рота действует отдельно. На трех машинах нас подбросят вот к этой отметке. – Ротный ткнул в точку на карте. – Седлаем хребет над шоссе и контролируем соседний кишлак, все подходы к дороге. Ждем удара со стороны горы Курук, ну и вообще отовсюду. Рядом не будет никого. Техника сразу уйдет, – продолжил ротный.
   Ваня почесал затылок и, сморщив веснушчатый нос, простонал:
   – Эх, где же моя долгожданная замена!
* * *
   Вот уже десять минут, как мы ползли по склону все выше и выше. Первый подъем в горы.
   – Ну, как дела, Ника? – спросил командир роты.
   – Тяжеловато, жарко! – промямлил я ему в ответ, желания болтать не было.
   – Это все ерунда пока. Разминка. Вот когда тысячи на три будем ползти или совершим марш километров на тридцать по хребтам, вот тут ты маму-папу вспомнишь, пожалеешь, что родился. А пока тренируйся, привыкай, – посоветовал он и дружески похлопал меня по спине.
   В лощине двигались два силуэта. Кавун взглянул в бинокль и задумчиво сам себя спросил:
   – Что за черт этих баб здесь носит?
   Вдруг раздался выстрел, и одна из женских фигур завалилась на бок, узел, который она несла, упал к ногам.
   – Кто стрелял?! – заорал Иван. – Какая сволочь бабу убила? Кто?
   – Я стрелял! – задорно крикнул, закидывая снайперскую винтовку за спину, солдат. – Еще не известно: под этой паранджой ханумка или «дух» бородатый.
   Это все произнес Тарчук, один из двух спецназовцев, которые после госпиталя попали к нам в батальон перед рейдом на доукомплектование. Ротный подошел к нему вплотную, зло взглянул в глаза снайперу и резким ударом в челюсть сбил его с ног.
   – Без моего разрешения даже не дыши! Еще один такой выстрел, мудак, и ты труп! За эту бабу нам таких п…лей могут навалять. А роте тут целую неделю сидеть. Если что случится, я тебе вторую ноздрю разорву. – Одна из ноздрей солдата была рассечена, вся правая щека – в шрамах от осколков. – Тут тебе не анархия, спецназ забудь. Я для тебя царь и бог. – И слегка пнув в бок снайпера, ротный переступил через него.
   Тарчук что-то прошипел, я склонился над ним.
   – Что шипишь, как гадюка? Зубы, может, мешают? Добавить?
   Такой ласки от меня солдат не ожидал. Он сел, сплюнув кровь себе под ноги, и ехидно пробормотал:
   – Руки распускает ротный, неуставные взаимоотношения. А замполит не замечает, да?
   – Нет, замечаю, могу добавить. А пикнешь – пойдешь под трибунал за бесчинство над местным населением. Заткни пасть, вытри физиономию и шагай в гору.
   Я догонял капитана, пот лил ручейками по лицу и спине, снаряжение тянуло назад, ноги вверх идти не хотели, но все же, превозмогая тяжесть в ногах, добрался до легко шагавшего командира.
   – Командир! Может, не надо было ему морду разбивать? Стуканет в полку, шуму не оберемся!
   – Не стуканет. «Ноздря» будет молчать. Не понимаешь еще, какая сволочь к нам попала? Убийцы. Мало ли за что его к нам сослали. После госпиталя в спецназ не забрали, а сбагрили нам. А почему? То-то и оно, что сволочь, видно, большая, вот они его и сплавили. Наркоша наверняка! Присмотрись. Надо и нам от него избавиться. Устроил, гад, приветствие от «шурави» аборигенам.
   Через полчаса рота выбралась на небольшое плато. Командир разделил роту по трем точкам. Первый взвод и ГПВ посадил чуть выше, второй взвод и зам. комроты – на левую вершинку, третий взвод и управление с приданными саперами, минометчиками с минометом, арткорректировщиком – справа и по центру плато.
   Солдаты бодро и дружно взялись строить что-то непонятное.
   – Иван, что они городят?
   – А это эспээс называется – стрелково-противопульное сооружение. В таких эспээсах спать будем, а если нападение, то из них отбиваться. В горах окопы не роют.
   – Понятно, а я-то думал: как мы оборону будем занимать? Я все ломал голову: что же будет дальше?
   Ночь приближалась. Вокруг на многие километры других наших подразделений больше не было.
   Как быть с охраной? А если все заснут, и нас перережут во сне? Почему ротный не отдает приказы?
   Ротный заулыбался в ответ на мою тревогу.
   – Ник! Они все знают и без меня. Зам. комвзвода сейчас распределяет по времени и по количеству постов солдат. Мы, то есть ты и взводные, ночью будете их проверять, чтоб не спали и охраняли мой сон заменщика. – И он заулыбался своей красивой улыбкой.
   – Пошли обедать!
   – Да я еще ничего не достал и не открывал сухпай.
   – Эх! Всему тебя учить! Солдаты давно все приготовили. Отдай зам. комвзвода свои банки в общий котел, а они все сделают и позовут. Санинструктор, чай готов? – рявкнул Ваня.
   – Чай, чай, – проворчал сержант Томилин. – Я шо, кашевар, что ли? Наверное, узбеки уже усэ сварили.
   – Так уточни! А то сам будешь кипятить. Ты что не беспокоишься о здоровье командира-заменщика? Чем недоволен, Бандера?
   – Чем недоволен, чем недоволен? – забурчал Степан. – Один идиот выстрелил, а теперь п…лей получит вся рота! А мне потом перевязывать. Вбыв бы дурака!
   – Степан, не философствуй, не бубни, не разглагольствуй. Сказано про чай узнать, а не насчет придурков возмущаться.
   Томилин, ворча под нос, ушел к разведенному за грудой камней костру и, все еще ворча и чертыхаясь, пришел с двумя кружками.
   – Чай подан! – произнес он с достоинством и высокомерием опытного официанта ресторана «Метрополь». – Сейчас будет еще и каша.
   – А бифштекс? А фрукты? Витамины где? – с наигранным изумлением произнес Кавун.
   – Нема ничого бильше.
   Иван, притворившись раздосадованным, вздохнул и подытожил:
   – Да, Степан, не видать тебе дембеля, если будешь меня так плохо лелеять. Я же до замены не дотяну. Печень больная после желтухи, чем будешь ее спасать, медицина?
   – Може вашей сгущенкой!
   – Ну вот, – улыбаясь, продолжал театр одного актера командир, – сгущенка опять моя, нет чтоб своей лечить!
   – Свою я и сам зъим, тоже пора здоровье беречь к дембелю.
   – Здоровье беречь! Тебе еще год по горам ползать!
   – Не год, а восемь месяцев!
   – Эх, если б мне столько еще было, я б, Степан, повесился!
   – А шо тогда замполиту делать з его двумя рокими? – съехидничал сержант.
   – Два раза повеситься! – весело заржал капитан. – Лейтенант! Ты даже представить не можешь, сколько тебе не то что до замены, до отпуска! Ну, не грусти, пей чай и береги здоровье. Расслабься.
   Я сразу загрустил от нахлынувших мыслей о предстоящих двух годах с их бесконечными походами по горам.
   – Хто-то идет к нам, и не понятно, як! – доложил подошедший зам. комвзвода сержант Дубино.
   – Как это «не понятно, как»? – переспросил ротный.
   – А так! Вы посмотрите.
   В распадок между двумя склонами входила отара овец, а по склону на одной ноге, опираясь на костыль и палку, скакал парнишка. Прыгал, поднимаясь к нам, да так ловко, что вскоре был уже рядом и что-то кричал.
   – Просит не стрелять, – перевел пулеметчик-таджик.
   – Зибоев, скажи, пусть хромает сюда, не тронем. Всем по эспээсам и не торчать столбами, чтоб не сосчитал. Зибоев, переводить будешь!
   Через пару минут на вершину выбрался мальчишка без правой ноги ниже колена, опирающийся на самодельные костыли. Весь черный то ли от загара, то ли от грязи. Сверкая белыми зубами, сразу начал что-то быстробыстро рассказывать.
   – Говорит, что они из кишлака – того вон, рядом у дороги, просят больше не стрелять, кишлак не трогать, его не обижать, овец не убивать, – перевел солдат.
   Командир заверил его, что все будет нормально, стрельбы не будет, если в нас не будут стрелять.
   – А зачем ханумку убили? – перевел Зибоев.
   Ротный со злостью взглянул в сторону снайпера и с простодушным видом ответил:
   – Переведи ему: не разглядели, ошиблись, показалось, что душман убегает. А если кто-то не верит, захочет отомстить, разнесем весь кишлак. Пусть садится чай пить.
   Мальчишка ловко сел на землю, опираясь на костыль. Солдаты выделили ему банку с налитым в нее кипятком, заварку, кусок сухаря, сахар.
   Я глядел на мальчишку, и мне было дико от этого зрелища. Пастушок без ноги, совсем ребенок, лет одиннадцать-двенадцать. Но как ловко передвигается. Вот он – один из кошмаров войны. Одна из невинных жертв этой «мясорубки». Война становилась все реальней, принимала все более ясные очертания.
   – Что с ногой? Ты, наверное, душман? Ногу «шурави» отстрелили? – пошутил санинструктор. – Хочешь, пришью. Я медик!
   Мальчишка засмеялся грубоватой шутке и начал что-то быстро трещать переводчику.
   – На мину наступил года три назад, давно привык, обойдется без пришивания ноги, – перевел Зибоев.
   Паренек встал на ногу, подхватил костыли, попрощался и заторопился вниз к отаре и второму пастуху.
   – Парламентер! Все обсмотрел, всех сосчитал, чертенок, если «духи» рядом – все будут про нас знать, – подвел итоги переговоров командир. – Офицеров ко мне на совет.
   Когда командиры собрались, Иван поставил задачу на ночь: