Однако сердцебиение выдало его ложь.
   Мэри счастливо засмеялась и потащила юношу к дому.
   – Не надо притворяться, Клей, я знаю, что ты скучал по мне так же сильно, как и я по тебе. Скажи мне, что ты скучал, не то я тебя ущипну.
   Клей наконец смилостивился и улыбнулся:
   – Ну если только совсем немножко.
   В ту ночь, после того как встреча с Мэри Эллен осталась далеко позади, Клей никак не мог уснуть: волнующий эпизод встречи все никак не шел у него из головы. Мэри миллион раз обнимала и целовала его, но до сих пор ни ее поцелуи, ни объятия на него так не действовали. Утро приближалось, а он все никак не мог уснуть, вспоминая прикосновение ее теплых нежных губ и чистый запах золотистых волос.
   К пятнадцати годам Клей уже был без памяти влюблен в Мэри, но он никак не решался сказать ей о своем чувстве. Он вообще никому не говорил о своей любви, решив хранить эту тайну до тех пор, пока Мэри не повзрослеет и не поймет, что она тоже его любит, если, конечно, это в самом деле случится.
   А если ей не суждено его полюбить – что ж, он будет хранить свою тайну вечно.
   За памятной ночью потянулись дни и недели, обернувшиеся для Клея сладкой мукой. Они с Мэри по-прежнему все время проводили вместе, но теперь все выглядело по-другому, по крайней мере для него.
   Всякий раз, когда Мэри улыбалась ему, называла его по имени, прикасалась к нему, он чувствовал слабость в коленях и едва удерживался от желания обнять ее дрожащими от страха руками и прижать к своему отчаянно бившемуся сердцу.
   Пришло лето, а вместе с летом – новые мучения.
   – Пойдем плавать, – позвала Мэри в первый по-настоящему теплый день, когда молодой человек пришел навестить ее в Лонгвуд.
   – Нет, не думаю, что нам стоит это делать. – Клей потупился.
   – Клейтон Террел Найт, что это с тобой? С чего ты взял, что нам не стоит этого делать? – Мэри не верила своим ушам. – Разве мы с тобой каждый год не ходили плавать, когда погода позволяла?
   – Да, но... – Он так и не нашелся что сказать.
   – Ну так в чем же дело?
   Клей смотрел в ее темные глаза и не мог отвести взгляда.
   – Боюсь, ты не поймешь. – Он покачал головой.
   – Я что, тупая? Давай объясняй.
   Клей нервно засмеялся, он не мог назвать ей истинную причину.
   – Послушай, Мэри. Я не хочу плавать, вот и все.
   – Ну и оставайся тут, зануда, – в запальчивости выкрикнула она. – А я пойду плавать без тебя.
   Клей едва успел удержать ее за руку.
   – Ты же знаешь, что тебе не велят купаться одной.
   – Да, знаю, – сказала она и обезоруживающе улыбнулась. – Поэтому ты должен пойти со мной. Ну пожалуйста...
   Клею ничего другого не оставалось, как сдаться, и они пошли плавать.
   Спуск вел к их излюбленному местечку – безлюдной заводи в трех милях от порта Мемфиса, которую они обнаружили пять лет назад. С тех пор считали этот уютный уголок в тени деревьев своим тайным убежищем. И действительно, постороннему не так легко было обнаружить это место, отгороженное скалами как от берега, так и от главного русла реки.
   Раскрасневшись от радостного возбуждения, Мэри скинула туфли, как только они подошли к заводи. С чарующей непосредственностью она через голову стянула платье, стащила кружевную нижнюю юбку, оставшись только в лифчике и панталонах.
   – Кто последний, тот дурак! – крикнула она и, зажав нос двумя пальцами, с удовольствием нырнула в чистую прохладную воду.
   Однако Клей все еще стоял на берегу, переминаясь с ноги на ногу, пока наконец не заставил себя раздеться до белья. Но присоединиться к Мэри он так и не решился, поскольку слишком хорошо знал ее. Если он прыгнет в воду, ей захочется поиграть, и она станет подныривать под него, а потом оседлает, изображая наездницу верхом на коне. Прежде это бывало не раз, но сейчас Клей не был уверен в том, что сможет выдержать такое.
   Он медленно опустился на корточки:
   – Пожалуй, сегодня я пас...
   – Да? Но мне же холодно! – крикнула Мэри Эллен, стуча зубами. – Это ты нарочно меня раздразнил, чтобы заставить прыгнуть в ледяную воду!
   Он усмехнулся и промолчал.
   – Ну хватит, Клей, я совсем заледенела!
   Взяв в руки полотенце, Клей медленно подошел к кромке воды:
   – Почему бы тебе не вылезти из воды?
   – Да, ты, наверное, прав. – Она подплыла к нему и, протянув руку, позволила вытащить себя на берег. Несмотря на то что солнце стояло в зените и палило нещадно, Мэри вся дрожала, зато Клея, который смотрел на нее во все глаза, внезапно бросило в жар.
   Мэри стояла перед ним, в своей ребяческой невинности не осознавая, как очаровательна ее распускающаяся весенняя женственность. Закинув руки за голову, она выжимала воду из длинных золотисто-льняных волос, совершенно не замечая того, что намокшее белье нисколько не скрывает от глаз спутника стройное девичье тело.
   Зато Клей не мог этого не замечать.
   Смуглое лицо его горело от стыда – как ни старался, он не мог отвести взгляда от тугих сосков, приподнимавших липший к телу намокший батист. Затаив дыхание, он скользнул глазами вниз, туда, где между бледных бедер прорастал золотистый пушок, и задержался взглядом на этом запретном месте лишь на долю секунды, после чего рывком отвернулся и накинул на плечи Мэри Эллен полотенце, словно стараясь защитить ее от жара своего же взгляда.
   – Вытри меня. – Она поежилась под теплым полотенцем.
   – Сама вытирайся, – пробурчал Клей непривычно грубо и стремительно отошел от нее.
   – Да что с тобой сегодня? – Мэри Эллен с недоумением посмотрела ему в спину. – Может, я чем-то тебя обидела?
   Клей беспомощно зажмурился, потом сжал руки в кулаки:
   – Нет, ничего. Все хорошо, Мэри, только, пожалуйста, одевайся побыстрее, и пойдем отсюда.
   Мэри всегда была более нетерпеливой и импульсивной, чем Клей; она почувствовала, что должна непременно все ему рассказать, в тот самый день, когда поняла, что любит его. Правда, случилось это не в самый подходящий момент – в школе на уроке английского.
   Мисс Закери, худосочная старая дева в роговых очках и бесформенном платье, преподавала английскую литературу двум классам сразу, и из-за этого, несмотря на то что Мэри Эллен была на класс младше Клея, на этот предмет они ходили вместе.
   Стояло хмурое февральское утро, и почти всем ученикам в душном классе очень хотелось спать. Мисс Закери вызывала их по одному, заставляя по выбору либо читать короткие сочинения о любимых писателях, либо декламировать любимые стихи. Сидя на задней парте, Мэри радовалась тому, что ее очередь придет не скоро.
   Сквозь дремоту она услышала, как мисс Закери вызвала Клея, и подперла кулаком подбородок. Ее веки сами опустились...
   В полусне она слышала знакомый голос Клея, который читал свое любимое стихотворение – сонет о море. Ритм стихотворения завораживал, и даже самые шаловливые ученики затихли, слушая его. В классе воцарилась полная тишина – звучал лишь четкий голос Клея Найта.
   Внезапно Мэри открыла глаза и удивленно уставилась на Клея, стоявшего посреди класса. Лицо его выглядело смуглым даже посреди зимы, волосы были слегка растрепаны, глаза его, опушенные ресницами, длиннее которых она не видела ни у кого из мальчиков, чуть поблескивали странным светом. Клей был высоким, выше большинства сверстников, и стройным, даже худым, но при этом широким в плечах; его свежевыстиранная рубашка была аккуратно отглажена, как и суконные темно-коричневые брюки. Он стоял, слегка расставив ноги, словно для устойчивости, правая рука согнута в локте, кисть поднята. Удлиненные пальцы придерживали зачитанную книгу так бережно, словно это было драгоценное первое издание. Он почти не заглядывал в текст – как будто знал всего Байрона наизусть.
 
Как славный конь, узнавший седока,
Играя, пляшут волны подо мною.
Бушуйте, вихри! Мчитесь, облака![3]
 
   Мэри Эллен задрожала.
   Она неподвижно смотрела на мальчика, которого знала почти столько же, сколько себя помнила, и ей вдруг показалось, что она видит его впервые. Здесь и сейчас Мэри поняла, что любит его. Больше того, она знала, что будет любить его до самой смерти!
   Разумеется, она должна была немедленно ему об этом сообщить – а как же иначе!
   Как только прозвенел последний звонок и дети шумной толпой выбежали за ворота школы, Мэри лихорадочно принялась искать глазами Клея, который всегда ждал ее после уроков. Точно так же ждал он ее и сегодня, прислонившись спиной к красной кирпичной стене школы; холодный ветер трепал его черные волосы, руки он скрестил на груди.
   Серые глаза его зажглись, едва он заметил Мэри, и Клей, улыбнувшись, пошел ей навстречу. Однако улыбка его померкла, когда он увидел на лице своей подруги выражение мрачной решимости.
   – Что с тобой? – спросил он, заглядывая ей в глаза. – У тебя что-то стряслось? – Он заглянул ей в глаза. Грудь его сдавило от тревоги за нее.
   – Да, пожалуй, – потупилась Мэри Эллен. – То есть... Я должна тебе кое-что рассказать.
   – Ну так говори скорее, – стараясь не выдать волнения, потребовал Клей. – В чем дело?
   Мэри решительно тряхнула белокурыми кудряшками:
   – Нет, здесь не могу – кругом столько людей... – Мэри обвела взглядом двор.
   – Тогда где? Ты же знаешь, мне пора на работу. – Клей действительно после школы подрабатывал в компании, торгующей хлопком, чтобы скопить денег на дальнейшую учебу.
   – Да, я знаю. – Мэри нерешительно посмотрела в сторону ожидавшей кареты с фамильным гербом. – Давай сделаем так: Сэм подвезет тебя до твоей работы, а по дороге я тебе все скажу.
   Оказавшись в уютном полумраке экипажа, Клей с удовольствием откинулся на спинку бархатного сиденья, но так и не смог расслабиться; его нервозность лишь возрастала с каждой минутой.
   – Так что же все-таки случилось? – наконец спросил он.
   Экипаж тронулся с места, вливаясь в транспортный поток самой запруженной улицы города, и тут темные выразительные глаза Мэри встретились с глазами Клея. Взяв его за руку, звонким девичьим голоском она сказала:
   – Я люблю тебя, вот что.
   Дыхание обожгло ему грудь. Этого не может быть! Вероятно, Мэри имела в виду, что любит его как друга.
   – Я это давно знаю, – ровным голосом произнес Клей. – И я тоже тебя люблю.
   – Нет, не то. Ты не понимаешь... – Мэри возбужденно сжала его руку и поднесла к своей груди. – Я влюблена в тебя и хочу стать твоей возлюбленной. А еще я хочу, чтобы ты тоже меня полюбил. Ты обещаешь?
   Чего-то подобного Клей ждал уже давно, и теперь, когда желанный миг наконец настал, он просто онемел. Глядя на очаровательную девушку, только что признавшуюся ему в любви, он думал о том, не снится ли ему все это и действительно ли она имела в виду именно то, что сказала.
   – Мэри, – произнес он наконец, лаская ее теплым взглядом серых глаз. – Ты и есть моя любимая, моя единственная. Я люблю тебя с того самого январского дня, когда прошлой зимой ты вернулась из Южной Каролины и поцеловала меня.
   – Но, Клей, – Мэри от удивления округлила глаза, – это же было больше года назад!
   – Я знаю.
   Мэри Эллен счастливо засмеялась.
   – Но почему ты мне сразу не сказал?
   Клей прикоснулся к светлой прядке у ее виска:
   – Я боялся. Боялся, что ты можешь не ответить мне взаимностью, ведь ты еще слишком молода...
   – Слишком молода? – Мэри обиженно надула губы: – Ничего себе! Мне уже целых пятнадцать лет!
   – Да, верно. – Клей улыбнулся; он был без ума от этой полуженщины-полуребенка. Ему вдруг захотелось обнять ее крепко-крепко, задушить в своих объятиях. – Я знаю, любимая.
   – Моя мама вышла замуж за отца, когда ей исполнилось восемнадцать, – затараторила Мэри Эллен, – и она родила меня, когда ей было девятнадцать. Знаешь, в Южной Каролине у меня есть незамужняя кузина, которой двадцать один год; так вот, все говорят, что она старая дева. И не смей думать, что я еще ребенок. – Она замолчала, но потом вдруг выпалила: – Я бы поцеловала тебя, но не знаю, как это делается. Ты меня научишь?
   – Попробую, хотя я тоже не знаю, – честно признался Клей.
   – Ладно, тогда давай скорее учиться. – Мэри закрыла глаза и сложила губы бантиком, а потом решительно прижалась к нему всем телом.
   – Послушай, я не могу целовать тебя здесь: вокруг полно людей, и кто-нибудь может заглянуть в окно кареты.
   Мэри открыла глаза:
   – Да, ты прав, как всегда. – Она засмеялась, скорее всего от переполнявшей ее радости бытия, оттого, что она была молода и счастлива, оттого, что была влюблена.
   Уцепившись за руку спутника, Мэри крепче прижала ее к своей груди.
   – Чувствуешь, как бьется сердце, Клей? Мне кажется, я могу умереть в любую секунду.
   Его ладонь лежала как раз под ее левой грудью, и молодой человек чувствовал, как сильно и часто бьется ее сердце. Это так его возбудило, что у него самого сердце пустилось вскачь.
   Заглянув в ее темные искристые глаза, Клей торжественно произнес:
   – Мэри, обещай мне, что твое сердце никогда не будет биться так ни для кого, кроме меня.
   – Обещаю. Оно и не может биться ни для кого другого, раз принадлежит тебе.

Глава 4

   Почти год их отношения продолжали оставаться на стадии нежной невинности: они то и дело держали друг друга за руки и обменивались неловкими торопливыми поцелуями. Никаких попыток скрыть свои чувства от окружающих они не предпринимали, и, поскольку отношения их были у всех на виду, родители Мэри Эллен не слишком на этот счет беспокоились. Преблы, в особенности Джон Пребл, были убеждены в том, что, если бы между юными влюбленными что-то произошло, их поведение сразу бы их выдало. В результате Мэри и Клей оставались столь же открыты друг другу и так же свободны в проявлениях своих эмоций, как в ту пору, когда были детьми.
   Джон Томас Пребл считал, что скорее было бы странно, если бы события развивались иначе. Эти двое детей росли вместе, Клей присматривал за Мэри Эллен, был ее лучшим другом и ярым защитником, она всегда с уважением относилась к Клею, полагалась на него, доверяла ему. Теперь, когда девочка выросла и, следуя примеру своих подруг, захотела иметь поклонника, выбор ее самым естественным образом пал на молодого человека.
   На время.
   – Она ведь перерастет это чувство, не так ли, дорогой? – тревожно спрашивала мужа Джулия Пребл.
   – Конечно, перерастет, дорогая, – уверенно отвечал Джон Томас.
   Этот разговор происходил поздно вечером в спальне.
   Джулия Пребл в небесно-голубом пеньюаре сидела за туалетным столиком и расчесывала щеткой длинные шелковистые волосы.
   Красивый и элегантный в атласной дымчато-серой домашней куртке и темных брюках хозяин Лонгвуда затушил сигару, закрыл книгу и поднялся с кресла. Подойдя к жене со спины, он опустился на колени и положил руки на ее молочной белизны плечи, а затем, наклонившись к ней, прижался губами к ее затылку и проложил влажную дорожку из поцелуев к ключице.
   Когда он наконец поднял голову, темные мерцающие глаза его встретились в зеркале с глазами жены.
   – Мэри Эллен считает себя женщиной, – с легкой насмешкой произнес он. – Но это не так, она всего лишь девочка, вообразившая себя влюбленной. Пока она вырастет, с ней такое повторится с десяток раз, не меньше. – Джон ободрил жену улыбкой. – Скоро в Лонгвуде будет столько ухажеров, что нам придется сильно напрячь память, пытаясь упомнить их имена.
   Джулия Пребл задумчиво кивнула.
   Этот разговор был далеко не первым: Джон Томас и Джулия желали одного – счастья своей единственной дочери. Ни отец Мэри Эллен, ни мать не имели ничего против Клея лично, но на роль зятя он явно не годился, даже несмотря на то что оба они были самого высокого мнения об Анне Найт и любили ее сына, как своего. Тем не менее Найты принадлежали совсем к другому классу, более низкому, и в обществе патрициев, к коим относились и Преблы, считались «белым мусором». Выдать единственную дочь за сына пропойцы и портнихи они, разумеется, не могли.
   – Дай Мэри Эллен немного времени, – сказал жене Джон Томас, – и она забудет о существовании Клея Найта.
   Джулия положила ладонь на крепкую грудь мужа.
   – Полагаю, ты прав, Джон, – с улыбкой сказала она, – прав, как всегда. Мэри Эллен такая яркая, такая хорошенькая девочка и такая общительная, она успеет вскружить голову не одной дюжине молодых людей, пока выберет своего единственного.
   – Так и будет. – Джон Томас Пребл важно кивнул. – Она будет кружить голову точно так же, как мне вскружила голову ее мать, – галантно добавил он и, не отпуская взгляд жены в зеркале, медленно приспустил с ее плеч бретели пеньюара и ночной рубашки. Так же медленно он обнажил ее полную грудь, продолжая смотреть на нее в зеркало до тех пор, пока белые стройные руки не высвободились окончательно и тонкий шелк не собрался мерцающими складками у пышных бедер. – Да, моя любовь, – хрипло пробормотал он, – от одного твоего вида у меня голова идет кругом.
   У Джулии Пребл по коже побежали мурашки. Она отлично знала, что муж собирался делать, и едва могла дождаться, когда он начнет.
   Она потянулась как кошечка, а Джон, поднявшись с колен, встал у нее за спиной и, сжав ее голову обеими ладонями, наклонился и поцеловал жену в душистую золотую макушку.
   Потом он легко подхватил ее на руки и понес в огромную, с четырьмя столбиками кровать.
   Джулия Пребл тихо вздохнула – зеркала в золоченых рамах бессчетное число раз отразили то, как нежно Джон Томас опускает ее ноги на пол возле постели, как с тихим шелестом падают к ее ногам на пушистый персидский ковер последние покровы. Увидев огонь, вспыхнувший в его глазах, Джулия протянула руку к атласному поясу куртки, распахнула полы и обнажила его грудь.
   Джон Томас судорожно вздохнул, и вскоре все за пределами этой спальни было забыто на несколько благословенных часов, пока супруги и любовники, Джон и Джулия, утоляли страсть друг друга.
 
   – Поцелуй меня, – жадно бормотал Клей. – Не останавливайся, целуй меня, любимая.
   Мэри Эллен охотно раскрыла губы ему навстречу.
   С тех пор как они поцеловались впервые, их знания о поцелуях серьезно пополнились. Они неустанно экспериментировали, исследуя те чудесные ощущения, ту меру экстаза, которую мог подарить поцелуй. Инстинкт помог им обнаружить, что поцелуй – нечто гораздо большее, чем просто слияние губ, и если даже до совершенства в искусстве поцелуя им было еще далеко, то путь ими все равно был пройден немалый.
   Первый поцелуй свершился только спустя неделю с того дня, когда на уроке английской литературы Мэри Эллен совершила открытие – поняла, что любит Клея. Задержка произошла не по вине влюбленных, просто все время кто-то был рядом, что обоих влюбленных сильно раздражало.
   И вот через неделю мучительного ожидания – неделю, которая обоим показалась чуть не годом, – им выпала нежданная удача: возможность остаться наедине возникла тогда, когда они убежали в беседку на нижней террасе.
   Клей привел Мэри в увитую плющом белую беседку, усадил на одну из двух белых скамеек, а сам сел напротив. Некоторое время он бездействовал, глядя на простиравшийся газон с пожухлой коричневатой травой. Сейчас, когда возможность наконец представилась, Клей страшно занервничал и никак не мог собраться с духом, дыхание его опасно участилось, а ладони взмокли от пота, несмотря на февральский холод.
   – Я не знаю, как целоваться. Я же сказал, что никогда не целовал девочку...
   Мэри наклонилась и взяла его за руку.
   – Я рада, – честно ответила она. – Меня тоже еще никто не целовал. Мы можем учиться вместе, разве нет?
   – Пожалуй. – Клей кивнул и подвинулся на край скамьи. Мэри Эллен сделала то же самое, и колени их соприкоснулись. Теперь их лица оказались на расстоянии всего лишь пары дюймов друг от друга. Мэри Эллен затаила дыхание, когда ладони Клея нежно сжали ее лицо.
   Мэри поежилась и с детской откровенностью сказала:
   – А вот я не знаю, куда девать руки.
   Клей улыбнулся:
   – Куда хочешь, любимая.
   Не слишком уверенная, что действует правильно, Мэри положила ладони ему на колени, и ее чуткие пальцы ощутили твердость мышц под сукном его брюк.
   Серебристо-серые, как море в шторм, глаза Клея засветились нежностью, он приподнял ее подбородок и осторожно поцеловал.
   Этот поцелуй был краток и совершенно невинен. Две стыдливые пары губ встретились, соприкоснулись и поспешили отступить. Однако для самих подростков этот поцелуй стал волнующим и захватывающим событием. Заглянув в разрумянившееся лицо Мэри Эллен, Клей почувствовал внутри себя такую необъятную любовь, такую нежность, что ему показалось: сердце вот-вот взорвется от переполнявших его чувств. Вместе с необъятной нежностью в его душе появилось еще одно чувство – чувство собственности: пожалуй, он уже готов был ее ревновать.
   – Ты никогда в жизни никого больше не должна целовать, Мэри, – не слишком уверенно сказал он.
   – Не буду, – счастливым голосом ответила она.
   – Ты моя. Отныне и навсегда. Ты в моем сердце. Ничьи губы не должны тебя касаться, кроме моих, ничьи руки не должны тебя обнимать, кроме моих. Ты согласна?
   – Согласна, – мечтательно протянула она. – А теперь поцелуй меня еще раз.
   Их прикосновения, их потребность друг в друге с того дня претерпели изменения.
   В мае Клею исполнилось семнадцать, а Мэри Эллен через неделю исполнялось шестнадцать. В субботу, двадцать седьмого июня, она станет взрослой девушкой.
   С того первого стыдливого поцелуя в беседке прошло больше года. Теперь их поцелуи стали другими – жаркими, долгими, волнующими. Вне зависимости от того, сколько они целовались и как крепко прижимались друг к другу, им уже не удавалось чувствовать себя вполне удовлетворенными.
   Они любили друг друга, они хотели друг друга, и всякий раз, когда были вместе, поцелуи их становились все горячее, все опаснее. Они чувствовали томление, смутную неудовлетворенность, проявлявшую себя все отчетливее. Клею в этом смысле приходилось тяжелее, чем Мэри Эллен; он хотел ее невыносимо и в то же время чувствовал себя обязанным хранить ее и оберегать даже от самого себя. Кто старше, тот и мудрее, а это означало, что он за нее отвечал. Он заботился о ней, следил, чтобы никто не причинял ей вреда. И в конце концов дал себе клятву, что никогда не воспользуется ее доверием.
   Но, видит Бог, он так хотел ее!
   Клей не знал, сколько еще сможет вынести эту пытку. Он не мог спать по ночам и все время думал о ней. Страсть истерзала его, но винил он в этом только себя, а никак не Мэри Эллен. По-мужски сражаясь с демонами своей мрачной сексуальности, демонами, склонявшими его все ближе к неизбежному акту соблазнения своего белокурого ангела, своей Мэри, Клей не знал, хватит ли у него сил для дальнейшей борьбы.

Глава 5

   Суббота, 27 июня
   Шестнадцатый день рождения Мэри Эллен Пребл
   Долгожданный день настал.
   За месяц до великого события были разосланы приглашения, выгравированные золотом на гербовой бумаге, а за несколько недель до события составлено меню. Из Нового Орлеана выписали двух самых знаменитых поваров, и в помощники им были нанят целый сонм поварят. Ранним субботним вечером прямо из гэмбилловской пекарни привезли огромный белоснежный торт и сотни других сладостей, которые предполагалось подать на десерт – достойное завершение грандиозного пира.
   В серебряных ведерках со льдом остывало шампанское, из винных кладовых подняли множество бутылок с мадерой, хересом и португальским сладким вином. Для мужчин готовили напитки покрепче, для дам – персиковые и черносмородиновые настойки. И конечно же, для молодежи был приготовлен великолепный фруктовый пунш.
   Гирлянды из белых роз и душистого горошка украшали нижний этаж особняка, японские фонарики на серебряных нитях висели по всему саду. Там же, в саду, расставили просторные столы, накрытые белыми скатертями, изящные венские стулья и установили танцевальную веранду с настоящим паркетным полом.
   О таком празднике любая девушка могла только мечтать.
   Когда солнце начало клониться к закату, к величественному белому особняку стали съезжаться экипажи. Наверху, в спальне, Мэри Эллен, ерзая от нетерпения, ждала, пока медлительная и тихая Летти застегнет все многочисленные крючки на новом, специально для этого события сшитом наряде – платье из снежно-белой органзы.
   Снаружи заиграла музыка, звуки тромбонов и скрипок отчетливо доносились в открытые окна бело-золотой девичьей спальни. Мэри Эллен с трудом заставляла себя стоять смирно, так ей не терпелось поскорее оказаться внизу.
   Наконец Летти закончила возиться с крючками, и Мэри решила напоследок взглянуть на себя в зеркало, но, увы...
   То, что она увидела в зеркале, ее разочаровало. Ей казалось, что она ничем не отличается от себя вчерашней, позавчерашней или годом младше. А она так надеялась, что в шестнадцать лет превратится в настоящую женщину, станет похожей хотя бы на Брэнди Темплтон.
   Темплтоны являлись ближайшими соседями Преблов и жили во внушительном особняке в полумиле вниз по Ривер-роуд.
   Брэнди Темплтон, высокой яркой брюнетке, едва исполнилось восемнадцать, но на вид ей можно было дать и двадцать один. Да и вела она себя как взрослая женщина. Несмотря на то что особняк Темплтонов находился неподалеку и ее родители довольно часто заезжали в гости, Брэнди никогда не бывала в Лонгвуде. Зато она посещала престижную Академию Святой Агнессы для юных леди вот уже два года, и все говорили, что благодаря такому образованию самый многообещающий холостяк Мемфиса, аристократ и выпускник колледжа Дэниел Лоутон, скоро станет ее мужем.