Быть может, ей двадцать три года, но, если окажется, что тридцать два, я особенно удивляться не стану. Вообще-то иногда кажется, что ей тридцать два, а иногда - двадцать три, однако я склоняюсь к гипотезе в пользу третьего десятилетия или - ради галантности - в пользу конца второго. Внешность часто бывает обманчива, а вот манера рассуждать, даже если рассуждения не совсем искренние, говорит о многом.
   - Скучаете?
   Традиция этого вопроса, задаваемого моей квартиранткой всякий раз, когда она возвращается из города, восходит к первой неделе нашего мирного сосуществования. Но, говоря о нашем мирном сосуществовании, я не хочу, чтобы меня неправильно поняли. Потому что если дама следует правилу "не приставать к хозяину", то я со своей стороны соблюдаю принцип "не задевать квартирантку".
   Итак:
   - Скучаете?
   Этот вопрос был мне задан еще в конце первой недели.
   - Нисколько, по крайней мере сейчас, - говорю в ответ. - Только что смотрел "Черное досье".
   - О Пьер! Перестаньте наконец паясничать с этим вашим досье. Я вас уже достаточно хорошо знаю, чтобы понять, что телевизор вам служит главным образом для освещения.
   - Не надо было говорить, что я ничего не смыслю в импрессионизме, замечаю я с унылым видом. - Непростительная ошибка. Вы раз и навсегда причислили меня к категории законченных тупиц.
   - Вовсе нет. Законченные тупицы не способны скучать.
   - Откуда вы взяли, что я скучаю?
   - Невольно приходишь к такому заключению. По саду вы не гуляете, в кафе у остановки не ходите, гостей не принимаете, в карты не играете, поваренную книгу не изучаете, гимнастикой по утрам не занимаетесь... Словом, вы не способны окунуться в скучную жизнь этого квартала. А раз не способны, значит, скучаете.
   - Только не в вашем присутствии.
   - Благодарю. Но это не ответ. Потом добавляет, уже иным тоном - она имеет обыкновение неожиданно менять тон:
   - А может, секрет именно в том и состоит, чтобы погрузиться в царящую вокруг летаргию? Раз уж плывешь по течению и обречена плыть до конца, разумнее всего расслабиться и не оказывать никакого сопротивления...
   - Вот и расслабляйтесь, кто вам мешает, - примирительно соглашаюсь я.
   - Кто? - восклицает она опять другим тоном. - Желания, стремления, мысль о том, что я могла бы столько увидеть и столько пережить, вместо того чтобы прозябать в этом глухом квартале среди холмистой бернской провинции.
   - Не впадайте в хандру, - советую я. - Люди подыхают от тоски не только в бернской провинции.
   - Да, и все из-за того, что свыклись со своим углом и не мыслят иной жизни. Одно и то же - пусть это будет даже индейка с апельсинами, - повтори его раз пять, станет в тягость. А секрет состоит в том, чтобы вовремя отказаться от того, что может стать в тягость, и избрать нечто иное. Секрет в переменах, в движении, а не в топтании на месте.
   - Послушав вас, можно подумать, что самые счастливые люди на свете шоферы и коммивояжеры.
   - Зачем так упрощать?
   - А вы не усложняйте. Я полагаю, если стремиться во что бы то ни стало сделать свою жизнь интересней, можно добиться этого где угодно, даже в таком дремотном углу, как этот, - конечно, при условии, что ты не лишен воображения.
   - Пожалуй, вы правы! - соглашается она, снова переменив тон. - Пусть наша жизнь будет не такой уж интересной, но хотя бы менее скучной!
   Говоря между нами, у меня не создается впечатления, что мою квартирантку одолевает скука. Днем она без устали мечется между Острингом и центром, да и будучи здесь, в этом дачном месте, продолжает сновать от кондитерской на станцию, со станции в магазин или в Поселок Робинзона - так именуют построенный с выдумкой ультрамодерный комплекс по ту сторону холма, где у Розмари завелись знакомые по университету.
   Когда она возвращается домой раньше меня, я частенько застаю ее на аллее беседующей с кем-нибудь из соседей. Обаятельная внешность не единственное преимущество Розмари. Она человек на редкость общительный и приветливый, так что меня особенно не удивляет, когда однажды вечером она спрашивает меня:
   - Пьер" вы не возражаете, если мы завтра составим здесь партию в бридж? Надеюсь, с игрой в бридж вы знакомы несколько лучше, нежели с импрессионистами.
   - Кто же будет нашими партнерами?
   - Наша соседка Флора Зайлер и американец, который живет чуть выше, по ту сторону аллеи, - Ральф Бэнтон.
   - Я подозреваю, что вы их уже пригласили.
   - Да... то есть... - Она сконфуженно замолкает.
   - "Я не пью, гостей не созываю..." - цитирую я ее собственные слова.
   - О Пьер!.. Не надо быть таким противным. Приглашая этих людей, я заботилась прежде всего о вас. Думаю, надо же как-то вырвать человека из цепких объятий этого "Черного досье".
   - "Плафон" или "контра"? - лаконично спрашиваю я, чтобы положить конец этим лицемерным излияниям.
   - Что вы предпочтете, дорогой, - сговорчиво отвечает Розмари.
   Следующий день - суббота, так что мы оба дома, хотя это не совсем так, потому что с утра моя квартирантка катит на своей красной машине на Остринг и обратно, чтобы доставить деликатесы, необходимые для легкой закуски, а я тем временем забочусь о пополнении напитками нашего домашнего бара, до сих пор существовавшего лишь номинально, для чего мне приходится ехать в город, а едва вернувшись, я снова мчусь туда, чтобы прикупить миндаля и зеленых маслин, так как Розмари считает, что без миндаля и зеленых маслин не обойтись, однако, не успев отдышаться после возвращения, я слышу слова Розмари: "А играть на чем будем, стола-то нет", на что я не могу не возразить: "Как это нет стола?", после чего следует разъяснение, что имеется в виду не обеденный, а специальный стол, крытый зеленым сукном, к тому же такой стол прекрасно впишется в наш зеленый холл, хотя, по-моему, вполне достаточно зеленых маслин, и в конце концов мне снова приходится мчаться в город, долго бродить по торговому центру, прежде чем удается найти соответствующее игральное сооружение, после чего я возвращаюсь домой как раз вовремя, по крайней мере так говорит Розмари - она не может не высказать своего удовлетворения по этому поводу, потому что нужно помочь ей приготовить сандвичи.
   Точно в шесть у парадной раздается звонок. Это, конечно же, упомянутый Ральф Бэнтон, потому что мужчины - народ точный. Кроме того, Бэнтон, по данным Розмари, работает юрисконсультом в каком-то банке, а юрисконсульты отличаются исключительной точностью, особенно банковские.
   Гость подносит моей квартирантке три орхидеи в целлофановой коробке надеюсь, не из тех, ядовитых, которых панически боится Бенато, - а меня одаряет любезной, несколько сонной улыбкой, вполне в стиле сонного дачного поселка. Этот черноокий флегматичный красавец, вероятно, уже разменял четвертый десяток, но сорока еще явно не достиг. Разглядеть его более тщательно удается после того, как мы размещаемся в холле, где всю тяжесть разговора об этой несносной погоде и прочих вещах принимает на себя Розмари, а мне остается только глазеть, молча покуривая.
   Не знай я об этом заранее, вряд ли бы я счел его янки. Во всяком случае, у него очень мало общего с тем типом породистого американского самца, который вестерны возвели в образец. Хорошо сложенный, среднего роста, Бэнтон обнаруживает явно выраженную склонность к полноте, обуздывать которую ему, как видно, стоит немалых усилий. Черная грива Бэнтона подстрижена не столь коротко, чтобы противоречить современной моде, но и не столь длинно, чтобы роднить его с хиппи. У него черные брови с каким-то меланхоличным изгибом и черные, исполненные меланхолии глаза - их выражение неуловимо, скрытое где-то в полумраке ресниц. Слегка горбатый нос, нисходящая, чуть надломленная линия которого тоже имеет нечто меланхоличное. Полные губы очерчены на матовом лице весьма отчетливо. А небольшая родинка на округлом подбородке, видимо, создает ему некоторые неудобства во время бритья. Возможно, в его жилах есть одна-две капли мексиканской или пуэрториканской крови. А может, он принадлежит не к "ковбойскому" типу янки, а к иному - изнеженному и мечтательному; такие в кинофильмах бренчат на гитаре, вместо того чтобы стрелять из кольта.
   - Мистер Бэнтон, наш друг Пьер предпочитает играть в "плафон", - слышится голос Розмари, которая от погоды уже перешла к картам. - Вы не против?
   - Предпочтение хозяина для меня закон, - с флегматичной улыбкой отвечает американец.
   - Тут дело не в предпочтении, а в возможностях, - спешу я пояснить. Иначе я бы не стал предлагать вам играть в такую вздорную игру.
   - В наше время человеку подчас трудно судить, что вздорно, а что нет, замечает Бэнтон. - Посмотришь, как одевается нынешняя молодежь, послушаешь, какими она пользуется словами...
   Розмари, похоже, готова что-то возразить, но у входа снова слышен звонок. Это, как и следовало ожидать, наша соседка Флора Зайлер, поселившаяся у моих соседей, рантье. При ее появлении Бэнтон слегка вздрагивает, что происходит и со мной, хотя я успел заметить ее издали. Правда, одно дело увидеть ее издали, и совсем другое - в непосредственной близости.
   Флора Зайлер и моя квартирантка примерно одного возраста - точность в этом вопросе вообще вещь относительная, - во всяком случае, моложе она не кажется. Зато ростом гораздо выше Розмари, что же касается объема, то она вполне могла бы вобрать две таких, как Розмари, и глазом не моргнув. Чтобы не впадать в злословие, я спешу пояснить, что фрау Зайлер вовсе не кажется толстухой, страдающей от нарушения обмена веществ, или дюжим мужиком, защищающим спортивную честь своей страны в метании молота. Все у нее пропорционально если не принимать в расчет бюста и тазовых частей, изваянных природой с некоторой излишней щедростью, но тоже вполне пропорционально при внушительном росте метр восемьдесят. Словом, она принадлежит к разряду тех дородных самок, которые рождают чувство неполноценности у подавляющего большинства мужчин и возбуждают атавистические аппетиты у остальной части.
   Немка по-свойски жмет мне руку, затем Бэнтону, и тот с трудом скрывает страдальческое выражение. Мне думается, его состояние объясняется не только богатырским рукопожатием дамы, но и присутствием на пальце американца массивного перстня. Не знаю, приходилось ли вам это замечать, но, когда на пальце у вас кольцо и вам крепко жмут руку, ощущение не из приятных.
   Чтобы не чувствовать себя стесненной в кресле, Флора Зайлер располагает свою импозантную фигуру на диване, а Розмари подтаскивает поближе сервировочный столик с напитками, наш домашний бар. Несколько минут длится выбор напитков, расстановка бокалов и сложные манипуляции с кубиками льда, которые, как известно, все время норовят выскользнуть из щипцов. Розмари уже готовится произнести скромный вступительный тост, однако немка успевает заткнуть ей рот:
   - Не лучше ли прямо приступить к делу? Я заметила, что этот светский ритуал, пустая болтовня, не столько сближает людей, сколько угнетает.
   Остальные, кажется, разделяют ее мнение, потому что все мы как по команде берем в руки бокалы и рассаживаемся за зеленым столом, так удачно дополняющим интерьер холла. По жребию первую партию я должен играть с Розмари против Флоры и Ральфа, чем я очень доволен, потому что если уж ссориться, то лучше с близким человеком.
   Играть в бридж я научился из чисто профессиональных соображений и довольно давно, в пору моих многочисленных перевоплощений, когда я так же, как отец Розмари, занимался часовым промыслом. Правда, с той поры, поры моей молодости, уже много воды утекло, так что поначалу я воздерживаюсь от не в меру громких анонсов, давая возможность моей квартирантке держать инициативу в своих руках, что очень льстит ее деятельной и амбициозной натуре - хлебом не корми, только бы ей делать заходы.
   - Пьер, вы на меня не сердитесь, за мою промашку?.. - мило спрашивает Розмари, после того как проваливает игру, которая явно сулила удачу.
   - Нисколько, дорогая. Я даже подозреваю, что вы это сделали исключительно ради того, чтобы поднять мое настроение. Когда другой опростоволосится, начинаешь ходить петухом.
   В сущности, она играет очень неплохо, правда, имеет склонность к авантюризму, который в бридже дорого обходится, особенно когда имеешь дело с такими беспощадными партнерами, как Флора и Ральф. Они с головой уходят в карты и, очевидно, понимают друг друга без слов - я хочу сказать - в игре, потому что о Другом пока рано судить, - а к словам прибегают лишь для того, чтобы сделать анонс.
   Роббер, как и следовало ожидать, кончается для нас катастрофой, и Розмари снова спрашивает, не сержусь ли я на нее, а я снова горячо отвергаю ничем не оправданное подозрение. Мы меняемся местами, и на этот раз я оказываюсь напротив американца, а уж если двое мужчин ополчаются против двух женщин, добром это, естественно, не кончается, так что после второго роббера мой проигрыш удваивается, и Флора, моя очередная напарница, несмотря на свою молодость, по-матерински утешает меня:
   - Вы должны рассчитывать только на свою партнершу, мой мальчик, иначе не сносить вам головы.
   Я говорю, что рассчитываю исключительно на нее, и она, будучи в прекрасном расположении духа, воспринимает мои слова как нечто само собою разумеющееся. Кстати сказать, немка нисколько не стесняется своих внушительных габаритов и держится так естественно, словно считает, что именно она являет собой олицетворение истинной самки и что не ее вина в том, что вокруг копошатся всякие пигалицы вроде Розмари. Она не выпячивает свои щедрые формы, но и прятать их тоже не намерена, тем более что это просто невозможно - не появляться же ей перед людьми в фанерной упаковке. Одета она без претензий, на ней юбка, блузка и кофта, небрежно накинутая на плечи, чтобы не стесняла пышную грудь. Эти вещички она приобретает только в самом модном ателье и, конечно же, по заказу. При таких размерах...
   Рассчитывая на Флору, я зорко слежу за ее красноречивым взглядом и довольствуюсь лишь тем, что время от времени сдержанно анонсирую. Переговариваться взглядами не очень-то прилично для порядочных игроков, однако наши женщины сделали этот стиль нормой - Розмари тоже не упускает случая вперить взгляд своих карих глаз в глаза американца.
   Флора достаточно разумно использует преимущества своих ног, а также авантюристические проделки моей квартирантки, от которых та не может отрешиться, так что под конец ей и в самом деле удается удержать меня над пропастью. Затем мы решаем немного подкрепиться.
   К нашим услугам "холодный буфет", как выражается Розмари. Каждый кладет себе на тарелку что-нибудь из деликатесов, грудой лежащих на краю стола, и устраивается в кресле рядом с передвижным баром.
   Один только Бэнтон ест возле бара стоя. Я подозреваю, что он боится слишком измять свой костюм, а может, не желает стеснять немку, расположившуюся на диване. Одет он безупречно, может быть, даже чуть более безупречно, чем приличествует светскому человеку. Я хочу сказать, что ему недостает той едва заметной небрежности, которая отличает светского человека от витринного манекена. Впрочем, для юрисконсульта светские манеры не так уж обязательны.
   - На этот раз вы сплоховали, Ральф, - произносит Розмари. - Вместо того чтоб меня поддержать, вы объявляете пас.
   - Эта поддержка обошлась бы вам очень дорого, - отзывается Флора, обращая на меня заговорщический взгляд - дескать, какая наивность.
   - Да, но вы бы не выиграли всю партию. И если так случилось, то этим вы обязаны Ральфу.
   - Очаровательная соседушка, - обращается к ней американец с нескрываемой апатией, из которой явствует, что он ни во что не ставит ее очарование. Бывают минуты, когда щадишь противника, чтобы пощадить самого себя.
   - Не понимаю вашей логики, - упорствует Розмари. - Нельзя же в одно и то же время щадить и себя и своего противника, если интересы у вас разные.
   - И все же в определенные моменты такая логика единственно приемлема, невозмутимо настаивает Бэнтон.
   - Так же. как элементарный расчет, - добавляет немка, снова заговорщически на меня поглядывая. - Две тысячи тоже кое-что значат.
   Вероятно, без злого умысла она скрестила передо мною свои импозантные ноги, и я прихожу к мысли, что щедрая плоть этой женщины несколько не согласуется с ее лицом, если иметь в виду нашу привычку ассоциировать крупные формы с добродушным характером человека. Быть может, эта привычка связана с нашими ранними воспоминаниями о матери, которая в глазах ребенка всегда кажется очень большой, и лишь немногие из нас имеют возможность впоследствии убедиться, что не всякая рослая женщина переполнена материнской добротой. Так или иначе, лицо Флоры подошло бы даме куда более грациозной, этакой кобре, бытующей в представлении иных людей как женщина-вамп. Высокие дуги бровей, миндалевидные переменчивые глаза, выступающие скулы и довольно крупный рот, все это в обрамлении роскошных темно-каштановых волос - с таким лицом можно при желании пробиться на большой экран или хотя бы сниматься в рекламных короткометражках косметических фирм. Только мне кажется, что Флора вовсе не из тех женщин, которые склонны довольствоваться убогим доходом от подобных аттракционов.
   Особенно странные у нее глаза - неуловимые, изменчивые, то голубые, то сине-зеленые, то серые. Я думаю, тут сказывается свет настольных ламп, а также отражение зеленых обоев. Интересно, как обозначены эти глаза в ее паспорте.
   А между тем разговор на картежную тему продолжается, хотя и без моего участия, присутствующие давно называют друг друга по имени, и это наводит меня на банальную мысль, что ничто так не сближает людей, как мелкие пороки, и что в иных случаях игра в карты или хорошая попойка могут сделать больше в этом отношении, чем два года знакомства.
   - У вас, Ральф, вроде бы отсутствует жажда обогащения, - комментирует Розмари.
   - Эта жажда в избытке присутствует у нас у всех, - спокойно отвечает американец.
   - Нет, не у всех, - возражает Флора. - У меня создается впечатление, что наш хозяин принимает участие в игре, лишь бы составить нам компанию.
   - Вероятно, он мечтает о прибылях покрупней, - бросает Бэнтон.
   - Разумеется, - киваю я. - Что вовсе не означает, будто более скромный доход мне ни к чему.
   Еще несколько таких же пустых фраз, служащих гарниром к нашему "холодному буфету", и мы снова садимся вокруг зеленого стола, чтобы начать второй кон. Заканчивается игра довольно скверно для Розмари, а для меня и вовсе катастрофически, несмотря на самоотверженные попытки Флоры избавить своего партнера от поражения.
   - Весьма сожалею, что вам так досталось, - бормочет немка после того, как с расчетами уже покончено. - Беда в том, что мне не всегда удается соразмерить свои удары.
   - Не стоит извиняться. Я доволен, что вы испытали пусть небольшое, но удовольствие.
   - Вы вправе рассчитывать на реванш, и я предлагаю дать его у меня, заявляет на прощание Бэнтон.
   - Мы не упустим возможности воспользоваться вашим приглашением, - грозится Розмари.
   После этого мне приходится коснуться бархатной руки американца и стерпеть энергичное рукопожатие немки.
   - Вы просто невозможны, Пьер! - заявляет моя квартирантка, когда мы остаемся одни.
   - Скверно играл?
   - Нет. Это я скверно играла. Но вы какой-то совершенно бесчувственный. С моими страстями я даже начинаю обнаруживать комплекс неполноценности.
   - Вы такая пламенная натура?
   - Я имею в виду игру.
   - Ну, если дело только в игре...
   Быть может, она чего-то ждет. Или, может, я сам чего-то жду. Или мы оба ждем. Но, как это порой случается, если оба чего-то ждут, ничего не происходит. Так что спустя некоторое время я слышу собственные слова:
   - Ральф тоже не кажется чрезмерно экспансивным.
   - В тихом омуте черти водятся, - говорит в ответ Розмари.
   И удаляется в свою спальню.
   Воскресный день проходит в молчании - каждый сидит у себя в комнате, и лишь к обеду мы собираемся вместе, чтобы покончить с обильными остатками "холодного буфета". Спустившись под вечер в холл, я застаю свою квартирантку возлежащей на диване с какой-то книгой, в которой много иллюстраций - если судить по крупным цветным пятнам, заменяющим изображения, это, должно быть, репродукции полотен импрессионистов.
   - Кончилось "Черное досье", - предупреждает Розмари. - Последний эпизод прокрутили вчера вечером как раз в тот момент, когда Флора вытрясала из вас последние франки.
   - Выходит, одно напряжение я заменил другим, - философски замечаю в ответ. И, вытянувшись по привычке в кресле перед выключенным телевизором, добавляю: Но вы, похоже, привыкаете к здешней летаргии. Лежите весь день, разглядываете картинки...
   - Не разглядываю картинки, а занимаюсь самообразованием, - поправляет меня Розмари. - Неужели вы не видите разницы между человеком, принимающим пищу, и другим, жующим жвачку? Здешние жители не едят, а жуют жвачку, не используют время, а убивают его.
   Мысль о времени переносит ее взгляд к окну, за которым в сумраке кружат голубоватые хлопья первого снега
   - Какая погода! И как назло завтра утром мне ехать в Женеву. И как назло у моей машины забарахлил мотор.
   - А что за необходимость ехать в Женеву именно завтра?
   - Вызывает отец.
   - Поезжайте поездом...
   - А я надеялась услышать: "Я вас отвезу".
   - Дорогая Розмари, может быть, неосторожно с моей стороны подобным образом выказывать вам свою слабость, но для вас я готов даже на эту жертву.
   - Браво, Пьер, вы делаете успехи! - взбодрилась она - Я хочу сказать: в лицемерии.
   - Какая неблагодарность!
   - Держу пари, что и у вас какие-то дела в Женеве
   От этой женщины ничего не скроешь. Кроме характера дел. Который, честно говоря, пока не совсем ясен мне самому.
   К утру от снега не осталось ничего, только не совсем просох асфальт. Так что мы отправились в дорогу в моем "вольво" и к одиннадцати уже были в Женеве.
   - Где прикажете вас оставить? - спрашиваю, пока мы медленно спускаемся с рю Монблан к озеру.
   - В "Ротонде", пожалуйста. Я должна там встретиться с одной приятельницей.
   Выполняю приказание, затем сворачиваю вправо и паркуюсь в первом попавшемся переулке. Иду пешком обратно, вхожу во двор столь дорогого моему сердцу отеля "Де ля пе", а оттуда проникаю в пассаж, ведущий на рю Монблан. Теперь витрина "Ротонды" как раз в поле зрения. В заведении достаточно светло, чтобы вполне отчетливо видеть Розмари, сидящую за столиком в углу. Приятельницы пока нет и в помине.
   Пять минут спустя женщина расплачивается, надевает пальто, выходит на улицу и, торопливо озираясь, идет к набережной. Я тоже выхожу, только в обратную сторону, чтобы между мною и моей квартиранткой образовалась необходимая дистанция. Меня очень забавляет, когда я вижу, как она повторяет в общих чертах маневры, к которым я сам прибегал чуть больше месяца тому назад. Она оставляет в стороне два моста, чтобы пойти по третьему, предназначенному для пешеходов, и удостовериться, что за нею не тянется хвост. Но кого Розмари имеет в виду? Меня? Маловероятно. Если она так меня боится, зачем ей было со мной ехать? Впрочем, она могла поехать именно для того, чтобы показать, что бояться ей нечего.
   В сущности, это и есть то самое дело, которым мне предстоит заняться в Женеве и которое мне самому пока не вполне ясно. И побудила меня заняться этим делом сама Розмари. С первых же дней нашего сожительства - вроде уже говорилось, что не следует искать двух смыслов в этом слове, - я сумел установить, что эта дама трижды заботливо перерыла мои вещи. Заботливо в том смысле, что все было с предельной точностью положено на прежнее место, все до последней мелочи. Имей она дело со случайным человеком, может, от подобного педантизма был бы толк. но с профессионалом - никогда. Профессионал умеет использовать самые разнообразные и подчас совершенно невидимые приметы, чтобы доподлинно установить, прикасались к определенным вещам или нет.
   Впоследствии эти своеобразные обыски действительно прекратились, и оставалось решить, почему: то ли моя квартирантка пришла к убеждению, что я заслуживаю большего доверия, то ли сделала вывод, что я достаточно хитер, чтобы предоставлять в ее распоряжение компрометирующий материал? Так или иначе, эти ее обыски и бесконечное шастанье по дачному поселку вынудили меня временно бросить на произвол судьбы несчастного Бенато и заняться Розмари.
   Оказавшись на рю де Рон, она ныряет в универсальный магазин "Гран-пассаж", чем обрекает меня на суровые испытания. "Гран-пассаж" - громадный четырехэтажный лабиринт с четырьмя выходами, а так как я нахожусь на почтительном расстоянии от него, то можно не сомневаться, что, пока я войду, Розмари потонет в толпе покупателей. Мало того, она может оказаться на верхнем этаже и без труда засечь меня у входа. Словом, ничего удивительного, если в этой толпе и при таком обилии зеркал в магазине мы поменяемся ролями - вместо того чтобы следить, я сам окажусь объектом слежки.
   Раз уж дело принимает такой оборот, я решаю довериться не ногам своим, а разуму. Разум подсказывает мне вести наблюдение с Пляс дю лак, и не только потому, что один из выходов магазина ведет на эту площадь, но и потому, что в случае появления Розмари у одного из двух других выходов я отсюда смогу ее засечь Может, конечно, случиться, что она воспользуется четвертым выходом, но мои шансы не так уж малы - три к одному.
   Появляется она на Пляс дю лак только двадцать минут спустя, когда у меня нет почти никакого сомнения, что я ее упустил. Шмыгнув в обувной магазин на углу и выждав, пока она пройдет мимо витрины, я, пользуясь обычным в эту пору наплывом прохожих, иду за нею следом. Мне полагалось бы благодарить ее за то, что она не стала продолжать игру в прятки. Пройдя до угла, Розмари круто сворачивает в сторону и, быстро оглядевшись, покидает главную улицу. Ускорив шаг, я успеваю увидеть ее в тот момент, когда она входит в четвертый по порядку дом - весьма современное строение в пять этажей.