Никола Ре
И это только начало

   Роман [1]
   Перевод: И. Пашанина [2]
   Язык оригинала: французский версия для печати
 
1
 
   Иногда по ночам я смотрю из окна, как рвется на привязи соседская собака, она чуть не сворачивает себе шею и придушенно хрипит. Я вижу, как у нее из пасти идет пар, - значит, пока не сдохла. Время от времени она в отчаянии задирает морду, но где уж ей вырваться. Спорю на что угодно: если эту собаку когда-нибудь спустят с привязи, ее больше тут никто не увидит.
   Проходит ночь за ночью. Собака становится моим товарищем по несчастью, постоянно является мне в кошмарах, тощая, едва живая, с мерзким запахом и противным голосом. По вечерам, часов в восемь, ее хозяин понуро выносит из сарая кирку и принимается углублять яму, которую когда-то начал рыть возле собачьей конуры. Поначалу я думал, что он решил устроить бассейн, но с трудом верится, что он дня прожить не может без заплыва брассом. Сосед с головой уходит в работу. Пот заливает ему глаза, но он не обращает внимания. Сосед до такой степени погружен в свое занятие, что это смахивает на ритуал. У него и движения-то всегда размеренные. Мой отец считает соседа никчемным паразитом, потому что тот сидит без работы и не парится. А я с отцом не согласен. Мне кажется, наш сосед просто доводит начатое до конца.
 
   В тот вечер в ворота тихонько проскользнула гибкая фигура в длинном пальто и с тяжелым чемоданом в правой руке. Пришедший подходит к соседу, некоторое время смотрит на него, а потом предлагает выпить. Сосед соглашается. По смеху я узнаю Мартена. Они сидят на краю ямы и курят. Я знаю, почему Мартен вернулся. Мартен - мой старший брат. На первых страничках семейных альбомов его фотки: вот он со своим мотороллером на школьной стоянке, а вот катает меня на заднем сиденье. Помню, как мы с двумя приятелями шушукаемся у меня на кровати, пока он сидит в гостиной с девушкой, с которой тогда встречался. Он обещал прийти к нам и рассказать нам, как все прошло. Мартен всегда сдерживал такие обещания. А еще было: я долго и безутешно ревел во дворе, сейчас уже не вспомню почему. Мартен вышел ко мне, я перестал плакать, мы немножко прогулялись туда-сюда, у меня почему-то перехватило дыхание, в горле стоял ком. Я говорю Мартену:
   - У меня ком в горле, мне трудно глотать и даже дышать. Что со мной, Мартен?
   - Все пройдет. Такое со всеми бывает.
 
   Мы еще немного молча походили по саду, пока мое горе не утихло. Странно, что я до сих пор помню тот случай. Сосед опять принимается за работу, огонек сигареты Мартена еще какое-то время виднеется в темноте. Брат смотрит на мое окно, но без улыбки. Раньше такого не бывало.
 
2
 
   Отец сидит в гостиной. Вид у него, будто он готовится к чему-то важному. Он включает телевизор и смотрит прогноз погоды на кабельном канале, потому что стареющая дикторша похожа на его жену. У моего отца в жизни две большие страсти: жена и игрушечная железная дорога. До сих пор, стоит ему взять в руки паровозик Восточного экспресса, перед глазами у него возникает Венеция, вагон-ресторан, начищенное столовое серебро, оживленные беседы о тонких материях с декольтированной блондинкой, так похожей на мою мать. Мать всегда была ему живым укором, он так и не научился ценить ее красоту. Ей уже перевалило за сорок, а она продолжает носить такие же заколки, как и во времена, когда она была первой красавицей школы. А теперь пожалуйста, отцу только и остается, что любоваться на дикторшу с кабельного канала, потому что дикторши возвращаются каждый вечер, а не сбегают одним прекрасным утром, даже не взглянув на «человека, который не способен просчитать ситуацию на два хода вперед». Мартен разглядывает тарелку, будто ждет помощи от фарфора. Но Мартену мало чем поможешь. Он сжег за собой все мосты. Он вступает в будущее с пустым желудком и давно не стриженными волосами, в белых трениках и пока еще сером халате. Полтора часа мы тряслись на грузовике, чтобы забрать обломки его прошлой жизни: двуспальную кровать, стол, комп, старый шкаф и пару-тройку книг, в сущности об одном и том же: везде герой попивает себе розовое шампанское, посмеиваясь над старушкой-судьбой. Мартен неисправимый идеалист, он упивался идеальной любовью, огромной, казалось заполнившей собой весь Париж. Он из кожи вон лез, чтобы воплотить свою великую мечту. А сейчас он устал.
 
   Брат встает из-за стола, убирает остатки салата и холодного мяса. Я тоже хочу сделать что-нибудь полезное. Мне хорошо, я рад, что завтра можно будет избежать этой ежедневной тягомотины: будильник в 7:15, что бы ни случилось, как бы поздно ни лег накануне; встать, выйти из дома, пройти через неизменное рапсовое поле до автобусной остановки; собака провожает меня взглядом; все тот же безжизненный квартал (хоть бы одну забегаловку открыли), а по домам сидят родители, которые больше не целуются, и дети, которые воруют, потому что у родителей ничего не допросишься; автобус фирмы «Вернон кар», та же дорога, тот же маршрут, тот же городок, та же школьная столовка, та же дверь автобуса, которая открывается всегда в одном и том же месте у главного входа; школа, где тебя оставляют на второй год, где тебе изо дня в день парят мозги, - шестнадцать лет, а уже повеситься хочется. Ни тебе аварии, ни несчастного случая, никакого, даже крохотного, чуда. Уже сейчас можно предугадать, чем все кончится. Детство с радужными мечтами уже прошло. Потом работа и роман с прекрасной девушкой, потом та же девушка, но ты в ней уже разочаровался. Вот и вся жизнь. Пора в класс. Вот они, наши камеры. Корпус Е 2, класс 236. И больше ничего. Хотя, если умеешь врать, можно немножко задержаться на свободе, оттянуть наступление этой скукотищи, провести пару минут наедине с собой; иногда ты мокнешь под дождем возле школы, пока у них еще нет над тобой власти, пока они ничего не могут поделать ни с твоей сигаретой, ни с огромным миром вокруг; твоя сигарета потихоньку тает - огонек поэзии на кончиках пальцев.
   Я смотрю на брата. На своего старшего брата, старшего по рождению.
   Он открывает холодильник. Но вместо того, чтобы все быстро туда положить, застывает перед раскрытой дверцей, долго молчит, а потом выдает: «Когда-нибудь ты все узнаешь. И про холодильник у девчонок и про все остальное. Есть девчонки, которые закупают диетическую колу, а есть, которые собирают обогащенные витаминами соки. Ты узнаешь, зачем нужен крем для эпиляции, что есть ванные, а есть душевые кабинки, что такое физраствор для контактных линз и что означает белая или голубая ниточка, которая торчит несколько дней в месяц, и тампоны, и прокладки, и прокладки без тампонов, конец и начало месячных. И то, как они пасьянсы в холодильнике раскладывают, не дай бог что-нибудь не туда положить. Никогда, слышишь, никогда за все шесть лет, что мы прожили вместе, я не видел, чтобы у нее в холодильнике кусок масла лежал рядом с открытым пивом или прокисшим джемом. Скажу тебе по секрету, Анри, в холодильнике у девчонки просто не может быть беспорядка».
 
3
 
   Наш грузовик обгоняют все кому не лень, мы ползем в сторону Парижа. Почему-то каждый раз, как я приезжаю в этот город, когда после Булонского леса мы выезжаем на окружную, на меня накатывают приступы тошноты и затылок разламывается. Вот Мартену, ему хорошо. У заставы Сен-Уэн он глотает колеса. На площади Клиши он весь дрожит, прилипает к стеклу и пялится на каждую проходящую женщину, будто уже спал с ней. Потом его охватывает досада, это заметно по его дрожащему подбородку. Старый дом с видом на кладбище Монмартр. Две недели назад чел из агентства недвижимости сказал по телефону: «Я нашел покупателей для квартиры. Очень милая пара». Милая пара будет любоваться из окна на кладбище Монмартр.
 
   Отец, которому к переездам не привыкать, вызывает лифт. Как всегда Мартен, расставаясь с очередной подружкой, взваливает на нас всю грязную работу. С Жанной они вряд ли помирятся. Что-то ему мешает. Чувство, что нашкодил, и даешь дёру. Мартен поднимается по лестнице. Я за ним. Я всегда иду по его стопам, подражаю его манерам, смеюсь, когда не до смеха, и гоняю балду на занятиях. На втором этаже консьержка натирает паркет. Она поднимает голову и долгим тяжелым взглядом смотрит на Мартена. Он опускает глаза. Теперь мой брат отводит глаза. Он бормочет какое-то приветствие. Она молчит и смотрит на наши руки, на пустые коробки, которые мы несем, - почему-то их хочется побыстрее куда-нибудь спрятать. Консьержка терпеть не может этого оригинала, который топчет ногами девичьи грезы, частенько - она-то видела – возвращаясь домой за полночь. Консьержка не любит насилия. Насилие несовместимо с нравственными устоями консьержки и благополучием жильцов.
 
   Мартен открывает дверь. Брелок подарила Жанна. Он дотрагивается до стен, которые она выкрасила охрой, проводит рукой по инкрустированному журнальному столику, который она сама смастерила, бросает грустный взгляд на уже собранные коробки. При виде ее шмоток, разбросанных по гостиной, он впадает в ступор. Долго и оцепенело смотрит на лифчик. А я гляжу на Мартена. Потом закрываю глаза. Чего-то я недопонимаю. Я стараюсь угадать. Он все еще держится молодцом. «Держись, Мартен, я с тобой, - говорю я про себя. - Я тобой горжусь, горжусь тем, что ты не упал на колени. Вот, я даже сходил на кухню и принес тебе стакан воды».
 
   Квартира пустеет. Мартен, наглотавшись успокоительного, вполголоса перечисляет вещи, которые он хотел бы забрать. Мы действуем быстро и молча. Время от времени у брата опускаются руки, но потом он опять берется за дело, машинально, как сквозь сон. Напоследок он выгребает все из ящиков стола. Долго думает, что оставить, а что выкинуть. И вдруг натыкается на крохотную вещицу. В куче всяких бумаг обнаружился билет в кино. Сначала голова. Потом плечи. Они вдруг резко опускаются. Мартена сотрясают рыдания: лопнул нарыв, зревший тридцать четыре года. Он все твердит «прости» сквозь икоту. Мы с отцом стоим в стороне, не бросаемся его утешать, даем ему выплакаться.
 
   Я спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, убегаю подальше от этой пытки. Когда все сели в грузовик, я включаю радио, чтобы избавиться от тишины. Тут же начинают передавать какую-то тоскливую мелодию. Старая песня про Бразилию и про ушедших от нас любимых. Мы об этом как-то не подумали, но брата это добило, он сидит и бормочет имя, с которым у него всегда будет связана одна и та же песня: «Жанна, Жанна, такая гордая и трепетная, где ж ты теперь, Жанна, когда мне так паршиво?» Отец держит руки на руле и внимательно следит за дорогой, я подсунул руки под себя, так что их почти не видно, а руки Мартена безвольно свисают с сиденья. Наше семейство опять возвращается в Вернон, мы едем в гараж - надо же и мебели, в конце концов, обрести свой тихий уголок.
 
4
 
   Утро, мы с отцом сидим завтракаем. Отец - человек маленький, незаметный и скучный, можно заранее сказать, что каждое утро в одно и то же время он будет жевать печенье, лишь бы не смотреть правде в глаза. Он бреется наголо, чтобы не была заметна его лысина, и говорит как-то слащаво. Мой отец - зубной врач, он ставит пломбы на коренные зубы и громко прихлебывает, когда пьет чай. Мой отец не любит «причинять людям боль» и целыми днями, жуя жвачку, успокаивает пациентов: «Ничего страшного, мадам». Ничего страшного, подумаешь, нарыв, у него вечно ничего страшного. Над тобой все смеются - ничего страшного, твоя жена переспала чуть ли не со всем городом - ничего страшного, она сбежала - ничего страшного, мы все это обезболим, сделаем заморозку, сохраним сердцевину, подретушируем, вырвем из своей жизни кого угодно и даже не поморщимся - ничего страшного, дурак несчастный, ничего страшного; есть, конечно, еще исторические романы и концерты классической музыки, ничего страшного. Трус и тормоз - два в одном. Подумаешь, невелика беда, что клиентов стало меньше. Даже они устраивают ему маленькие проверки. Попробуй доверься старому бесхозному автомату, слабо? Это я первый обо всем растрепал. Когда у тебя кончаются карманные деньги, чего только не разболтаешь с досады. Пора сваливать, а то как посижу с утра с лысым, так весь день наперекосяк. И потом, во времена отца было принято много работать и что-то создавать, а это не по мне. Я ухожу из кухни.
 
   Иду в ванную, включаю музыку и мечтаю о том, как все пройдет в первый раз. Я бы и не прочь, да только любить мне пока некого. Я тщательно причесываюсь и ловлю себя на мысли, что прическа у меня как у типичной секретарши. Как любая секретарша, я мечтаю о несбыточном, - скажем, прославиться и затмить собой фирму «Вернон кар», которую у нас знает каждый из пятнадцати тысяч жителей. Глупость, конечно. Выхожу из дома. Еще рано. Я закуриваю. «Мальборо лайт», воздух свободы. Я прихожу на остановку за минуту до автобуса. Водитель вроде и не старый, но пунктуальный до ужаса, его ничем не прошибешь. Я всегда сажусь на одно и то же место. Достаю из кармана любимую книжку, открываю. Я с удовольствием перечитываю ее, мне нравится, как пишет этот чел, нравится, что постельные сцены у него наполнены экзистенциальным смыслом, что он не умеет найти общий язык с девчонками, хотя наш препод по французскому говорит, что он всеми правдами и неправдами стремится завлечь читателя, что он спекулянт от литературы и на его книгах могут вырасти только бандиты, а мне нравится, как он живет себе в Голландии, потому что там почти как в Штатах, мне нравится и этот чел, и его книги, - думаю, тут нет большой разницы.
 
   На перемене нахожу себе тихий уголок. С ребятами мне скучно. Всех девчонок я насквозь вижу. Не серое большинство, а тех, кто выделяется. Например, я как-то на целых шесть недель влюбился в Кристель. У меня даже в ежедневнике об этом написано. Из-за ее длинного носа. Мне нравился ее нос, потому что ее из-за него дразнили. Сейчас я встречаюсь с Каролин. У нас стрелка на спортплощадке, оттуда мы идем к приятелю, который живет в двух шагах от школы. Раздеваемся. Нам жарко. Грудь у нее еще до конца не оформилась. Я целую ее в грудь. Она мастурбирует. Дальше мы пока не заходим. Время от времени я изливаюсь ей на живот. А потом я начинаю опасаться, что об этом все узнают, что вернется мать приятеля и застукает нас за этим делом. Да уж, по голове не погладят.
 
   Кончаются уроки. Для меня это самое трудное время: надо сделать глубокий вдох и отпустить на волю еще один день. Все уже ушли, а меня задержал препод по французскому. Этак я на автобус «Вернон кар» опоздаю, может, даже машину придется ловить - такая вот жизнь. Он сложил руки на школьном пластиковом столике и уставился на меня. Ну да, он победил. Конечно, ему легко, он и литературу знает, и философию, у него, наверное, и телевизора-то нет, зато он каждый вечер мотается в Париж на электричке со своим кожаным портфелем и курчавыми волосами, которые он почему-то зачесывает налево. Может, в 20:30 он идет в кино на какой-нибудь экспериментальный фильм, а потом его пригласят в гости в роскошную квартиру, где он будет пить вино и вешать всем лапшу на уши. Вот уставился. Не любит он меня, по глазам видно. Как-то в январе он мне заявил: «Анри, ты готов на любою подлость, лишь бы всем понравиться».
   Я прекрасно понимаю, что он хотел сказать. И дня не проходит, чтобы мне это не аукнулось. Кажется, он недолюбливает не только меня, но вообще всех, кто хочет «всем нравиться». Он ведет непримиримую борьбу со злом, так что дело тут не во мне, я просто попал под раздачу.
   Он продолжает в упор смотреть на меня и в который уже раз произносит свою банальную фразочку: «Анри, я опять хочу тебя спросить: сочинение ты сам написал?»
   А я просто не могу ему ответить, я физически не в состоянии понять, к чему все эти разговоры о списывании или о желании нравиться.
 
   С тех пор как вернулся Мартен, это он пишет за меня сочинения. Отец поставил ему за домом жилой фургончик; расставшись с Жанной, Мартен перебрался в эту фиговину; именно тогда он решил, что жизнь - штука мерзкая. К нему туда никто не ходит. Он сам придумал жить в фургончике. Как-то вечером Мартен мне признался, что не может вернуться в нашу хибару, в это полное страхов болото, где прошло все детство. Ну, фургончик так фургончик. Человек, который зажигал по всему Парижу, докатился до фургончика. Человек, который поднимал на смех любого умника, стоило тому рот открыть, теперь ходит и с кислой рожей пьет успокоительное. Захожу к нему. Он листает газету. Вот уже несколько недель он покупает сигареты блоками, лишь бы пореже выходить из дому. Его и сериалы уже достали. Мартен больше слышать не хочет ни о каких изменах, даже в американских комедиях. Он спрашивает, что у меня сегодня новенького. Я рассказываю про препода по французскому. И тут он заявляет тоном учителя, поднявшегося на борьбу с нелегальной проституцией, типа, что нелегальная проституция плодит несправедливость, наносит вред экономике и равенству мужчин. Вот возьмем Жанну. Она, конечно, еще жива, но как она живет? Как девчонка, которую крутой парень пригласил покататься на машине с откидным верхом. И что оказалось? Что он не умеет водить. Хуже того, это выяснилось, когда она сидела в его машине. Она теперь считай что мертва.
 
   С Мартеном сейчас лучше вообще не разговаривать. Он любой разговор сводит на то, что Жанну убило молнией.
   Я встаю у него за спиной. Обнимаю его за плечи и целую в затылок: «Ладно тебе, Мартен, Жанна не умерла. Вот увидишь, она выкарабкается». Перед тем как уйти, пытаюсь его ободрить, делюсь с ним своей радостью:
   - А я сегодня иду на «С любовью не шутят». Айда со мной, это ведь по пьесам Мюссе, ты такое любишь.
   - Мюссе ничем не лучше остальных, еще один обличитель. Я и так знаю, что там будет какой-нибудь светский лев, начинающая актриска и мужик, который с женой в разводе.
 
   Иду в ванную по второму разу. Сегодня надо особенно хорошо выглядеть. Стою под душем и вижу, как Кьяра Мастроянни предлагает мне на ней жениться. И правда, пора уже как-то устроиться в этой жизни, в этой несчастной жизни, в этом сиротском приюте, надо как-то изловчиться. Взять, к примеру, ванную. Другие просто ею пользуются. А я знаю каждую щербиночку на стенах, каждую ворсинку коврика, знаю, что в ванне можно совершить кругосветное путешествие, достаточно просто включить хорошую музыку. Под хорошую музыку можно строить планы, даже представить себе, как они исполняются. Можно пережить любовное приключение с бесчисленными партнершами - и все это в обычной ванной.
   У «Трето де Франс» гастроли в Верноне. Это бродячий театр, выступающий в собственном шатре - никогда не знаешь, с кем там столкнешься. За мной заезжает мать Гортензии. Сама Гортензия на переднем сиденье, она ходит в воскресную школу в соседнем Эврё, мы с ней одногодки. Я ее знаю с детства. Ее щедрое сердце отдано моей особе в частности и Богу вообще. Гортензия ставит в машине свои любимые песенки, типа, намекает, что по ночам ей не дают спать мечты обо мне.
 
   Будний вечер, мы едем в машине, меня так и тянет улыбнуться. Мы припарковались, купили билеты, вокруг много чужих лиц, в зале стоит обычный гул перед началом представления, похоже на затишье перед бурей. Спектакль начинается. В какой-то момент слышится раскат грома. Огромные капли гулко стучат по крыше шатра. Актерам приходится говорить громче. Они не просто играют, они совершают невозможное. Публике, и мне в первую очередь, нравится, как они бросают вызов грозе, им даже оглушительный град нипочем. Гроза сплотила актеров и зрителей, нас теперь объединяет нежность и взаимопонимание. Я вздрагиваю: Гортензия потихонечку берет меня за руку. Нет, я весь на сцене. Держитесь, актеры! Я, как и вы, дитя бури, я тоже пережил крушение.
 
   Кажется, что и небо довольно. Дождь идет все сильней, восторг повсюду: и во тьме, расцвеченной вспышками молний, и в надрывной игре актеров на пределе возможностей голосовых связок, и в ободряющих улыбках зрителей, и, конечно, в глазах молодого мага, этого рано повзрослевшего ребенка, и в его женственности, и в его хрустальном голосе, для которого это испытание непосильно, и в его хрупком, похожем на тонкую веточку, теле, которого через несколько месяцев здесь уже не будет. Я заглядываю в программку. Мага играет молодая артистка, Элен ее зовут. Элен! Кажется, я влюбился. Ни больше ни меньше - влюбился в Элен, она, может, всего вторую роль в жизни играет, в программке-то об этом ни полслова. Роль мага небольшая, она редко появляется на сцене. Между тем я уже готовлюсь. Что-что, а это я умею. Вся моя жизнь - одно сплошное приготовление. Сейчас речь идет о нашем с ней романе. С восьмого места справа кое-кто пристально следит за каждым выходом Элен. Она появляется с маленькой гитарой, чтобы спеть песенку. Она спокойно подходит к табурету у самой рампы, старательно настраивает инструмент, а градины тем временем готовы все разнести в клочья. Действие на сцене разворачивается своим чередом. Гроза слишком сильная, голос слишком слаб. Вступительных аккордов никто не слышит, и Элен приходится ждать, пока буря стихнет. Элен поет. Так вот люди и сближаются, оставаясь каждый на своем месте. В зале воцаряется тишина, похожая на любовь, я больше не сержусь на мать, я буду еще больше помогать Мартену, да, возможно, молитвы не так уж и бесполезны. Я чувствую рядом руку Гортензии, которая думает о Боге. И это меня не раздражает. Я даже почти готов ее понять.
 
   Я встаю со скамьи уже другим человеком, у меня есть замысел, и я буду его воплощать, в голове мысли только об Элен, я прохожу сквозь толпу аплодирующих зрителей, не слышу расспросов Гортензии, иду со спокойной улыбкой, с острым осознанием того, что в жизни особого выбора-то и нет. На улице опять начинается дождь, народ разбегается по машинам. Я огибаю шатер - теперь он похож на опустевший цирк. Фургон, такой же, как у бродячих акробатов, спрятался между двумя полуприцепами, он приютил небольшую театральную труппу, можно даже сказать, не труппу, а вечерние тени, призраков в маскарадных костюмах. Я готов броситься к ним, ворваться в гримерную, тоже сыграть что-нибудь: «И во-первых, всем спасибо!» Элен, я бы так хотел, чтоб мне было двадцать пять лет и чтоб ты на меня смотрела, пусть идет дождь, мое тощее тело - это же не весь я, я здесь, справа, я твой парень, и кому какое дело, что я не герой-любовник, что ты нервничаешь по поводу первого раза, мне столько же лет, сколько и тебе, я насквозь вымок под дождем; толпа сваливает, все эти Анри, Гортензии и их мамочки - ну же! Я еще ни разу не был женат. Я весь мокрый и очень хочу жить по полной программе, я же имею на это право, люди ведь имеют право на то, чтобы немного пожить. Потом я согласен носить костюм и продавать билеты, а пока я жажду бурной страсти, хоть на несколько часов, у меня зуб на зуб не попадает, я влюблен, Элен, ты для меня - весь мой театр.
 
   Она выходит из фургона с двумя какими-то челами. Они садятся в машину, она тушит сигарету о каблук, кладет окурок в пачку, чтобы потом докурить, и оглядывается. Машина отъезжает.
 
   Элен, я буду писать для тебя пьесы и стихи, я сделаю так, что мои пьесы будут нарасхват у режиссеров, а ты будешь играть только главные роли. Я смогу, вот увидишь.
 
5
 
   Мать уходила окончательно и бесповоротно, по пути она тихонько зашла ко мне в комнату, чтобы поцеловать меня в лоб. Как будто я спал. Как будто вообще можно уснуть, когда ночь напролет молишь об одном - чтобы утихли эти споры. Ага, попробуй усни под эти вопли шепотом - они видите ли боятся, что дети услышат. Есть ли вообще на свете что-нибудь оглушительнее этих концертов? А отец и слова не скажет, ему хоть кол на голове теши, хоть душу из него вытряхивай. Через стенку до меня доносится голос матери: «Да, я с ним сплю, он умеет трахаться, а не просто пообжиматься, как некоторые, ему нравится заниматься любовью, он не торопится кончать». Она произносит последние слова с особым наслаждением, как хищник, уже почуявший запах крови и вцепившийся в добычу мертвой хваткой. А я лежу в кровати всего в нескольких метрах от них и думаю об отце и о том, как он сгорает со стыда.
 
   В гостиной на диване Мартен спит, руки между ног. По телеку сплошные помехи: канал со скандинавской порнухой закодирован. После дождя меня хоть выжимай. Сколько раз я в обнимку с миской попкорна смотрел по этому же самому телеку передачи, где Мартен выкладывал журналистам подробности своей личной жизни, не утаивал ничего, выставлял напоказ свою очередную подружку, со смаком рассказывал о том, что они творят по ночам, о наркотиках, о том, как она кричит во время секса. Он рассказал бы и о своем самом сокровенном, лишь бы еще чуть-чуть задержаться на экране. Он сам загнал себя в угол, я уже видел признаки вырождения в последних его анекдотах из собственной жизни, он их рассказывал сквозь слезы.
 
   Я подхожу и начинаю говорить ему на ухо. Он резко подскакивает. Тут же хватает с журнального столика сигарету и закуривает - надо ведь как-то успокоиться. Потом он берет пульт телевизора и пролистывает кабельные каналы. Так он развлекается в последнее время. По МСМ идет передача про кино. Ведущая, по версии Мартена, неглупая девица, попросту говоря, проститутка, умеющая вовремя притвориться, выскочила замуж за директора канала. Поначалу она никак не могла избавиться от южного акцента. По «Сине Фаз» показывают авторское кино. Мартен кивает на актрису: «Кажется, я ее любил, хотя она этого уже и не помнит».
   Он выключает телек. И начинает рассказывать, а у самого глаза пустые: «Мне снилось, как мы с Жанной поругались. Помню каждую минуту наших ссор. На кухне - понятия не имею, почему мы всегда ругались на кухне - сначала мы просто играли друг у друга на нервах и орали. Откуда такая ненависть, если люди живут вместе? Ну да ладно, в общем, к концу ссоры мы всегда оказывались на кухне: руками размахивали, угрозами сыпали, переругивались, глазами друг друга сверлили - тьфу, вспоминать противно».