Ричард Хэк
Герцогиня cмерти. Биография Агаты Кристи

Пролог
Таинственное происшествие в Ньюлендз-Корнере

   – Ты прекрасна, ты волшебно прекрасна. Обещай мне, что навсегда останешься прекрасной.
   – Но ты ведь так же будешь меня любить, даже если не останусь?
   – Нет, не так. Не совсем так. Обещай же. Скажи, что всегда будешь прекрасна.
Агата Кристи. Неоконченный портрет

   3 ДЕКАБРЯ 1926. Отодвинув тяжелую бархатную портьеру, Агата Кристи старательно всматривалась в темноту Над дорогой клубился столь обычный для декабрьского Саннингдейла туман, подползал к парковочной площадке. Агата ненавидела туман, ненавидела неодолимую назойливость, с какой он обволакивал знакомые силуэты, придавая им зловещий, угрюмый вид. Она зябко поежилась и снова тщательно расправила портьеру, чтобы в спальню не проникла вечерняя промозглая сырость. Был десятый час, и Агата знала, что ее муж больше никогда сюда не вернется.
   После двенадцати лет замужества миссис Агата Мэри Кларисса Миллер Кристи, тридцати шести лет от роду, автор нескольких детективных романов, была знаменита и одинока. Конечно, она находилась не одна в этом притихшем кирпичном особняке по имени Стайлз, таком огромном. В соседней комнате спала Розалинда, ее семилетняя дочь, а внизу завершала обычные хлопоты горничная Лили, тоже собиравшаяся лечь. Примерно через час из Лондона должна была приехать Шарлотта Фишер на последней электричке. Это ее секретарь и гувернантка Розалинды, человек весьма пунктуальный. Она прибудет скорее всего уже через сорок минут.
   Обычно Агата с радостным нетерпением ждала Шарлотту, самую близкую свою подругу. Еще вчера вечером они с Шарлоттой (по-домашнему – Карло) танцевали чарльстон, по крайней мере, пытались танцевать, неподалеку от дома, в Эскоте, где вместе занимались в танцевальной студии. Милая Карло. Преданность за почасовую оплату.
   Непременно нужно оставить Карло записку, объяснить, на что она уже почти готова решиться. Но как объяснить, что твоя жизнь кончена? Как объяснить, что тебе уже невмоготу пустота одиночества?
   Подойдя к письменному столу, Агата взяла почтовую карточку и самописку, вывела “Дорогая Карло”, но никак не могла сообразить, что же писать дальше. Писательница, у которой нет слов. Даже в эту минуту она не удержалась от ироничной усмешки. Агата выпустила восемь книг, но по-прежнему писание давалось ей с трудом. Сюжеты придумывала легко, играючи. Зато потом, когда надо было все логически выстроить, свести концы с концами, начиналась каторжная работа.
   Первую книгу не удавалось опубликовать несколько лет, однако, когда она в конце концов стала продаваться во всех магазинах, тридцатилетняя Агата и не помышляла о писательской карьере. Муж тоже тогда не принимал ее увлечение всерьез. Считал ее детективные истории дамской забавой вроде вышивания или разведения цветов. Ну да, ерундовые “пустячки”, такие же нелепые, какой казалась ему теперь и сама жена.
   А ведь когда-то их отношения были совсем другими. В том декабре 1914 года, когда Агата Миллер сбежала из дому с Арчибальдом Кристи, она была бесконечно счастлива, ее грезы о сказочной, невероятной любви стали явью. Он, высокий красавец под стать киногероям, бравый летчик из Королевского летного корпуса. Арчи ухаживал за Агатой два года, и все это время она не могла думать ни о ком другом. В ту пору кожа ее была безупречно гладкой, рыжие кудрявые волосы были роскошно длинными. Высокая, статная (тогда худосочные девицы еще не были эталоном), она мечтала остаться с Арчи навсегда. По правде говоря, суженый ее с самого начала не любил разговоров о будущем, она же упорно не желала замечать, что его волнует не столько долговечность брака, сколько долговечность красоты жены. “Обещай мне, что навсегда останешься прекрасной”, – процитирует его позже Агата в одном из своих романов.
   Всецело доверившись мужу, она тем не менее никогда не показывала ему свои опусы, да он и не стремился их читать. Такой уж Арчи человек. Когда бравый летчик стал начинающим финансистом, то все его мысли сосредоточились лишь на собственной карьере, и робкие надежды Агаты хотя бы на улыбку или комплимент терялись в сумраке равнодушия. С каждым годом Арчи отдалялся от нее все больше, вечерами предпочитал торчать в лондонском клубе, а выходные проводил в гольф-клубе. Агате катастрофически не хватало его внимания и поддержки. Но чем старательней она налаживала отношения, тем сильнее ее муж рвался прочь. Однако же она вопреки обидам и печалям кропала книгу за книгой, и благодаря гонорарным отчислениям (хоть и не ахти каким) наладилось семейное финансовое благополучие, впрочем, в данный момент опять возникли трудности…
   “Так вот к чему все пришло”, – подумала она, осматривая неуютно тихую комнату. Почувствовав у ног легкую возню, она протянула руку вниз, чтобы погладить своего любимца, жесткошерстного терьера Питера, в ответ пес благодарно лизнул ее пальцы. Но хозяйка почти не почувствовала прикосновения влажного горячего язычка, ее сознание словно было окутано несколькими слоями ваты, мысли путались. Бог с ними, с мыслями, пора уже покончить со всем этим, и быстрее, пока разумные доводы не охладили ее решимость.
   Стянув с пальца кольцо, Агата положила его в шкатулку, стоявшую на столе из красного дерева, там его сразу найдут. С опущенной головой, будто ее мучил стыд, Агата медленным, но уверенным шагом направилась в комнату дочери. Зайдя внутрь, молча посмотрела на Розалинду, которая мерно дышала во сне, по-детски крепком и спокойном. Агата поцеловала дочь в лоб, обычный вечерний ритуал, точно так же когда-то целовала Агату ее мать. Агата вышла из комнаты и только тогда позволила себе вспомнить запах фиалкового одеколона, которым веяло, когда мама наклонялась над подушкой. Агата утерла слезы, вмиг подступившие к глазам.
   Восемь месяцев назад все было иначе. Была еще жива мать Агаты, Клара, которая жила в Эшфилде, это их фамильное поместье в Торки. Вот она знала бы, как нужно действовать. Клара всегда была уверена: она точно знала, что и как нужно делать.
   Она была властной и несговорчивой. И все равно тогда, в апреле двадцать шестого, внезапная смерть семидесятидвухлетней матери ввергла Агату в жесточайшую депрессию, лишила ее обычного жизнелюбия и стойкости. Боль приглушали лишь серые мутные струи отрешенности. “Иногда так хочется покинуть свое тело, – однажды сказала ей Клара, все чаще болевшая. – Так хочу вырваться из этой тюрьмы”. И Агата, как ни странно, понимала ее.
   В моменты испытаний на помощь Арчи рассчитывать не приходилось. Он панически боялся бед, так честно и говорил, “терпеть не могу болезней, смертей и прочих неприятностей”. И ни малейшего желания хотя бы посочувствовать, Арчи предпочитал все переводить на шутливый тон. Буквально сразу после смерти Клары он предложил съездить в Испанию. Там “будет весело”, так и сказал. Это путешествие хорошо Агату “отвлечет”.
   Отвлечет? Но Агата не хотела отвлекаться. “Я хотела побыть со своим горем, переболеть им”, – говорила она. Муж остался в Лондоне, Агата одна поехала в Торки (три часа пути), ей самой пришлось закрывать дом, тихую, волшебную гавань своего детства. Невыносимо. Стоило тогда подняться на крыльцо, как боль налетела, словно буря. Агата, сжав зубы, пробивалась сквозь этот натиск, еле держась на ногах, шаркая домашними тапочками. Хотела побыть в Торки несколько недель, а не месяцев. В результате пробыла полгода.
   Арчи заявил, что ездить на выходные в Эшфилд – это жуткая морока, предложил отправиться в августе в Италию, в Алассио, тихий курортный город на берегу Генуэзского залива. Агата тут же согласилась в надежде, что путешествие возродит былую любовь, она вцепилась в эту мысль. И когда Арчи все же прикатил на машине четвертого августа в Эшфилд, то обнаружил, что жена его уже упаковала чемоданы, приготовившись к двухнедельному курсу минеральных ванн и косметических процедур. Она что-то возбужденно бормотала, она не утихала, словно потревоженный пчелиный рой. Уж лучше бы молчала.
   Арчи показалось, что его благоверная не совсем в себе, да и вид у нее был удручающе болезненный. В письмах она действительно писала, что не может спать, что нет аппетита, что ее одолевает отчаяние, но только когда она торопливо выбежала его встречать, он осознал, до какой степени это все серьезно. Совершенно потрясенный, Арчи стал говорить о каких-то ненужных пустяках, был светски любезен, и только…
   Его холодное равнодушие огорошило Агату “То, что я в этот момент почувствовала, напоминало давно забытый кошмар, – писала она потом в своей “Автобиографии”. – Когда ты сидишь за чайным столом со своим возлюбленным, смотришь на него и вдруг понимаешь, что перед тобой чужой, не знакомый тебе человек”.
   То, чего она не желала замечать ни тогда, ни позже: на лице мужа не отражалось даже тени любви. Ее сияющие глаза тут же погасли, а его старательно смотрели в сторону, ибо в них таилось предательство. Вымученная беседа в какой-то момент сменилась тягостным, растерянным молчанием, и тут Арчи не выдержал, признался. Заставив себя посмотреть Агате в глаза, он сообщил, что полюбил другую женщину и хотел бы немедленно получить развод.
   Развод… Агата не поверила собственным ушам, лицо ее покрылось красными и белыми пятнами, изумление сменилось гневом. Это невозможно, этого просто не может быть!
   “Ее зовут Нэнси Нил, – сказал Арчи. – Ты, разумеется, ее помнишь. Она бывала у нас дома”.
   Все произошло так быстро, так неожиданно… его слова ударились о стену неверия, неужели все ее грезы о счастливом воссоединении были напрасны?
   Накатила тошнота, так желудок реагировал на едкую горечь обиды и унижения. Она просила Арчи повременить, она станет другой, все будет иначе. Донельзя потрясенная, она вымолила три месяца отсрочки, Арчи согласился на четыре. Шестнадцать недель изощренной вежливости, окольных путей, дежурных реплик, совершенно никчемных. Он мастерски уходил от главного, вел свою игру, выжидал, когда завершатся оговоренные недели, расчетливо выжидал.
   В пятницу, третьего декабря, утро в Саннингдейле началось как обычно. Кухарка поставила на стол яйца, фасоль, сосиски и помидоры, типичный английский завтрак. Агата заговорила первой, сказала, что в выходные хочет съездить в йоркширскую деревушку, всласть поваляться в кровати, выходить разве что к завтраку, езды туда всего три часа, она предложила Арчи составить ей компанию. Выяснилось, что он уже собрался на выходные к своим друзьям Джеймсам, у них коттедж в Хартморе, в окрестностях Годалминга. От обиды Агата потеряла голову. Она сорвалась на крик, у нее теперь не было иного оружия. Бессмысленные укоры, напрасная, как выяснилось, угроза. А угроза была такова: если Арчи не останется на выходные, то, когда вернется, ее не будет дома.
   Арчи ее слова не тронули, будто он заранее приготовился к скандалу. Самое ужасное, что он оставался совершенно спокойным. И чем громче кричала его жена, тем проще ему было отмалчиваться. Но высказаться начистоту Арчи все же пришлось. И он это сделал, не повышая голоса, очень доходчиво. Он ждал достаточно долго, он устал от спектакля, который они друг перед другом разыгрывают. Он уходит из дома, уходит от нее.
   Агата зажмурилась от боли или просто пыталась удержать слезы. Она закрыла лицо ладонями и в этот момент услышала: он все равно добьется развода, вне зависимости от ее согласия. Высказавшись, он схватил газету и удалился из комнаты. Все решилось в одну секунду. Этот приступ ярости, и потом – ничего.
   Как Арчи выходил, она не видела, но знала, что он уехал: по звуку мотора “дилейджа” на подъездной дорожке и по хрусту шлака под колесами.
   Она взъерошила волосы, убирая их со лба, привычный жест в моменты сильного волнения, потом накрутила на палец локон и уставилась в пространство, будто это могло помочь ей определиться с дальнейшим. Так, в состоянии отрешенности, Агата провела несколько часов, пока вдруг не зазвонил телефон. Она вздрогнула от неожиданности.
   Она решила, что это он, Арчи. Но звонила ее неугомонная соседка, миссис Десильва, приглашала на чай и партию бриджа. Агата отказалась, не слишком убедительно сославшись на срочное дело, хотя была абсолютно свободна. Несколько дней назад они вдвоем ездили в Лондон, прогулялись по магазинам на Албемарл-стрит, голова кружилась от азарта и удовольствия. Агата купила тогда шелковую ночную сорочку, белую, красоты необыкновенной. Теперь можно было очаровывать мужа, что и намечалось на выходные. Агата знала, что выглядеть в ней будет восхитительно. И наконец-то вернется утраченная любовь. Какими глупыми сейчас казались эти надежды, утренней ссорой их вымело прочь, будто грубой метлой.
   Первый безотчетный порыв – помчаться в понедельник в Лондон, вымолить у Арчи прощение. Но потом ей вспомнился последний его взгляд, брошенный поверх накрытого к завтраку стола, взгляд, источавший ненависть, даже страшно вспоминать. Конечно, Арчи был расстроен и оскорблен, но может быть, она преувеличивает? Узнать бы, что на самом деле он чувствовал и действительно ли их разлад уже непреодолим? В тот же день Агата тщательно укутала дочь и, сунув ей в руки любимого мишку, посадила в машину, они покатили в Доркинг, к матери Арчи, двадцать пять миль пути. К своей свекрови, Пег Хемсли, Агата относилась с прохладцей, но Арчи всегда был очень близок с матерью. И конечно же Пег точно знала, как обстоят дела.
   Пег обрадовалась неожиданной встрече с внучкой, к чаю подали свежие ячменные лепешки и крыжовенный джем из дорогого лондонского магазина. Пег любила себя побаловать. Увы, Агата почти не чувствовала вкуса угощения; чуть наклонившись вперед, она вслушивалась в монотонную болтовню, а свекровь жужжала и жужжала, словно муха, попавшая в ловушку. Миссис Хемсли бездумно перелетала с одной темы на другую, зачем – непонятно: казалось, ее завораживает звук собственного голоса.
   Так ничего и не вызнав, Агата вернулась домой, ужинать ей пришлось в одиночестве. В мыслях снова и снова прокручивалась ужасающая утренняя сцена с завершившей ее оскорбительной угрозой.
   Уже ни на что не рассчитывая (но в глубине души все же надеясь спасти семейное благополучие), Агата стала изобретать хитроумный план, достойный ее детективных романов. Сюжет был выстроен чрезвычайно искусно, но те, кто знал, где следует искать улики, могли просчитать возможный исход. Только на этот раз финал истории был отдан в распоряжение судьбы.
   Агата положила в саквояж несколько платьев, новую ночную сорочку, два шелковых шарфика и две пары туфель, отнесла его к входной двери, потом снова поднялась в спальню, все еще надеясь. Арчи все-таки вернется, надо подождать. Глупая мечта, мечта женщины, не желающей расстаться с иллюзией. Ближе к десяти часам Агата окончательно смирилась с тем, что чуда не произойдет.
   Не зажигая света в холле, она положила на инкрустированный столик два письма, одно для Карло, другое для Арчи. Потом стала одеваться: любимая ондатровая шуба, велюровая шляпка, кожаные перчатки. Наспех посмотревшись в зеркало, приказала себе забыть про попранную гордость. Не удержавшись, обняла на прощанье своего верного пса, схватила саквояж и, не оборачиваясь, покинула уютный, надежный дом и свой привычный мир.
   Ночное небо было ясным и черным. Морозный воздух холодил щеки, которые, впрочем, тут же заполыхали румянцем от усилия: саквояж оказался довольно увесистым. От учащенного дыхания изо рта беглянки вырывались облачка пара. Гравий под ногами хрустел, будто гренок под лезвием ножа, пока она медленно приближалась к своему авто, тускло поблескивавшему “моррису каули”. К счастью, мотор завелся сразу. Про машины Агате было известно только одно: сидеть самой за рулем – сплошная нервотрепка. “А теперь будь что будет”, – подумала она и, преодолев страх, нажала на педаль газа. Буквально через несколько секунд “моррис каули” растворился в темноте.
   На следующее утро по ньюлендз-корнерской дороге беспечно шагал пятнадцатилетний Джек Бест, тощий как жердь, с копной светло-каштановых волос, строптиво торчавших надо лбом и затылком. Этот улыбавшийся во весь рот цыганенок направлялся в деревню Олбани. Приятно было пройтись по морозцу и полюбоваться живописными видами Норт-Даунса, но больше всего он радовался случаю подработать. Сегодня во владениях герцога Нортумберлендского устраивают охоту. Огромные луга и пастбища, до самого горизонта, изредка перемежались ясеневыми рощами и островками из кленов, которые здорово разрослись в окрестностях Гилдфорда.
   В этой части Ньюлендз-Корнера было много еще не мощенных дорог, которые вдруг переходили в тропинки, петлявшие среди колючих зарослей ежевики и густого подлеска. Тут были целые мили нетронутых земель, до которых не добрался городской комфорт. Но именно это дикое место в данный момент было для Джека Беста домом.
   В стороне от обочины он увидел сквозь кусты вроде бы какую-то машину и, уступив жгучему любопытству, свернул на колеистую тропу, проложенную в трехстах ярдах от шоссе. “Прямо у мелового карьера я заметил пролом в изгороди из кустов и крышу автомобиля, – рассказывал он после. – Я глянул внутрь, на полу, смотрю, одежда, и никого. Машина вся уж заиндевела, а колеса застряли в кусте. Я побежал на дорогу и все сказал полицейскому”. Неподалеку от полицейского поста, в заведении Альфреда Луланда, неспешно завтракал механик Фредерик Дор, работавший на автозаводе в городе Теймз-Диттон. Проезжая несколько минут тому назад по дороге, он тоже заметил автомобиль, но ничто его не смутило. Но теперь, услышав взволнованные крики Джека Беста, Дор, забыв про овсянку, бекон и помидорные ломтики с сахаром, ринулся к меловому карьеру, а на подступах продирался сквозь чащобу, чтобы самолично осмотреть брошенный кем-то “моррис каули”. “Смотрю – над кустами лобовое стекло, – вспоминал он, – и фары и габаритные огни не горят. Кончился ток, но когда машину оставили, думаю, фары были включены, темно же было, ночь. Да, похоже, с холма машина катилась уже пустой, поскольку на склоне нет никаких следов от торможения, они всегда остаются, когда жмут на тормоза”, – сообщил он после газетчикам.
   По деревне сразу покатился взволнованный шепоток, и к тому моменту, когда Дор снова выбрался на шоссе, там уже собралась толпа зевак. Потом он помчался в гостиницу на Клэндон-роуд, оттуда позвонил в полицейский участок, досконально описал авто и разбросанные в салоне вещи.
   Через два часа, то есть примерно в половине одиннадцатого, в Ньюлендз-Корнер приехала бригада полицейских из управления суррейского графства, которое находилось в Гилдфорде. Весть о необыкновенном происшествии уже долетела до деревень Олбери и Шалфорд. Жизнь там была тихая, без ярких событий, поэтому все только и говорили о брошенном на произвол судьбы авто. Помимо самой машины полиция запротоколировала наличие в ней некоторого количества предметов: шуба, две пары черных туфель, серый джемпер, вечернее платье и просроченные водительские права на имя миссис Агаты Кристи, проживающей в Саннингдейле.
   Очень скоро двое полицейских прибыли в особняк Стайлз побеседовать с супругами Кристи. Но побеседовать удалось лишь с измученной неведением Карло, ни мистера, ни миссис дома не оказалось. Мистер Кристи, сказала Карло, вероятно, сейчас в Годалминге, а миссис Кристи внезапно куда-то уехала на машине.
   "Удивительное дело, не всегда самые тревожные события оказываются самыми печальными. Промаявшись всю ночь без сна в страхе за Агату, теперь Карло с еще большим страхом ждала, что скажут полицейские. Неизвестно, что она ожидала услышать, но наверняка не про застрявший в кустах на краю мелового карьера автомобиль и не про то, что владелица его бесследно исчезла. Побелев от ужаса, Карло неловко опустилась в кресло, даже не заметив, как со спинки соскользнула выцветшая накидка из Дамаска.
   Трясущимися руками она извлекла из кармашка платья оставленную ей записку.
   “Сегодня вечером меня не будет дома, – писала Агата. – Завтра сообщу тебе, где я”. Агата просила, чтобы Карло отменила ее поездку в йоркширскую деревушку Беверли, куда она собиралась в выходные. Несколько часов назад Карло послала в гостиницу телеграмму, через Эскотский телефонный узел: “Приехать, к сожалению, не смогу. Кристи”.
   А в нескольких милях от Стайлза хозяева харт-морского коттеджа, мистер и миссис Джеймс, собирались приступить к ланчу. И тут вдруг раздался стук в дверь, негромкий, но настойчивый. Спустя минуту их дворецкий, Уиллз, шепнул на ухо мистеру Джеймсу, что в гостиной ждут полицейские. “Полиция ведь просто так не приходит, – заметил он потом в разговоре с репортером “Дейли мейл”, – огорчились мы невероятно, когда узнали, что пропала миссис Кристи”.
   И как только прозвучала печальная новость, в гостиную вошел Арчи, держа за руку Нэнси Нил. На нем был костюм для гольфа: куртка и короткие шерстяные брюки. Полицейские поднялись с дивана, приветствуя эту парочку, Нэнси сразу вырвала руку из руки своего кавалера. Узнав, что в Ньюлендз-Корнере нашли едва не рухнувший в меловую яму автомобиль его супруги, Арчи не сказать что испугался. Скорее был раздосадован тем, что ему помешали наслаждаться отдыхом.
   Он заявил, что понятия не имеет, где может находиться его жена, и не знает даже, как она собиралась провести выходные. Потом добавил, что в последнее время Агата была очень подавлена, поскольку человек она “весьма впечатлительный” и имеет обыкновение доводить себя до “нервозного состояния”. Принять участие в поисковой операции у деревни Норт-Даунс Арчи согласился. Но попросил у представителей власти отсрочку, он подъедет чуть позже, должен же он поблагодарить людей за гостеприимство, извиниться, что вверг их в такую историю, объясниться, наконец.
   Надо сказать, к месту происшествия Арчи Кристи отправился отнюдь не чуть позже. Все свидетели сообщали, что сначала он наведался в Стайлз, где подробнейшим образом расспросил о случившемся Шарлотту. Горничная Лили, открывшая хозяину дверь, не без опаски приняла у него шляпу и пальто. Оно и понятно: в доме уже побывала полиция, местные сплетники горячо обсуждали произошедшее, пророчили всякие злодейства, а прислуга всегда готова поверить в самое худшее.
   Мисс Фишер Арчи нашел в кабинете, в полном отчаянии.
   Мистер Кристи никогда не вызывал у нее симпатии, эгоист, которому нет никакого дела до своих близких. Он часто бывал чем-то раздражен или разгневан, что лишь подтверждало справедливость ее неприязни.
   Исчезновение жены не особо его встревожило, похоже, он воспринимал это как фарс, разыгранный отчаявшейся женщиной. На лице Карло застыли скорбь и страх, но Арчи это не трогало, он продолжал злиться, ведь выходные пошли насмарку. И записка, которую Агата ей оставила, мало его интересовала. Но от равнодушия не осталось и следа, как только Карло протянула Арчи запечатанный сургучом конверт с его именем.
   Ей очень хотелось узнать, что Агата написала мужу, в письме наверняка изложена причина ее таинственного исчезновения. Он нетерпеливо, как голодный хищник, вскрыл конверт, предусмотрительно повернувшись к Карло спиной. Она поняла только, что письмо вызвало вспышку ярости, судя по тому, что мистер Кристи тут же швырнул его в камин. Ей оставалось лишь вместе с ним смотреть, как пламя пожирает столь важное для расследования свидетельство. Покачав головой, он буркнул: “Ничего существенного”.
   “Ничего существенного? – подумала Шарлотта. – Тогда зачем было сжигать?”
   Когда Арчи, прихватив с собой Карло, явился наконец в Ньюлендз-Корнер, у того места, где машина Агаты съехала с дороги, уже толпилась дюжина полицейских. Его встретил заместитель главного констебля Уильям Кенуард, тучный, уже в летах, офицер полиции. Он надеялся, что расследование исчезновения Агаты Кристи обеспечит ему быстрое продвижение по службе, а потом, глядишь, и мировую славу.
   Два года назад, в двадцать четвертом, этого служаку уже удостоили почестей за усердие, проявленное при задержании Жан-Пьера Вакье, дело было в Байфлите. Вакье (кстати, вылитый Эркюль Пуаро, бельгийский сыщик из книжек Агаты Кристи, бывают же совпадения) обвиняли в отравлении. Этот щеголь подсыпал стрихнина Альфреду Джонсу, хозяину паба “Синий якорь”, поскольку крутил шуры-муры с его женой Элси. Этот случай тогда получил грандиозную огласку. Мистеру Кенуарду очень хотелось снова покрасоваться в газетах, и он начал измышлять эффектную интригу для истории с машиной, брошенной в лесной чаще у деревни Норт-Даунс.
   Неподалеку от гаража (на Эпсон-роуд), куда поместили авто, которое пришлось втаскивать вверх по холму, начались поиски его владелицы. Кенуард приказал обследовать таинственный Тихий пруд, воспетый лордом Теннисоном (“тот черный молчаливый пруд”). По слухам, над ним иногда видели призрак – некой средневековой девушки, которую утопил король Иоанн. Но тела Агаты Кристи в нем не нашли. Разочарованный Кенуард не желал сдаваться, он приказал снова обшарить дно.
   Арчи сказал, что жена его могла уехать в свой родной Торки, и местной полиции было приказано наведаться в Эшфилд. Но визит этот был напрасным: в фамильном доме Агаты Кристи никого не оказалось. “На крыльце лежала огромная груда опавших листьев, ставни на окнах были закрыты, в саду на тропинках никаких отпечатков ног, а на подъездной аллее никаких следов от шин”.
   Настало воскресенье. Арчи по-прежнему томился в заточении, обреченный торчать в Стайлзе вместе с дочерью и ее гувернанткой. А Кенуард, возглавивший поиски, призвал добровольцев (их набралось довольно много) прочесать ближние и дальние окрестности.