Цифры его не смущали. Тот факт, что за четыре месяца население сократилось с семи миллиардов до пары сотен тысяч, не пошатнул его уверенности в том, что человеческий род выживет.
   «Мы должны думать о будущем, – твердо говорил он мне. – Когда все это кончится, нам придется восстанавливать по крупицам нашу цивилизацию».
   Фонарик. Запасные батарейки.
   Зубная щетка и паста. Я решила, что умру с почищенными зубами, когда настанет мое время.
   Перчатки. Две пары носков, трусы, «Тайд» в походной упаковке, дезодорант и шампунь. (Смотрите выше – умереть чистой.)
   Тампоны. Я постоянно думаю о том, сколько их осталось и удастся ли найти еще.
   Полиэтиленовый пакет с фотографиями. Папа. Мама. Мой маленький брат Сэмми. Родители мамы и папы. Элизабет, лучшая подруга. Одна из фотографий с Беном Пэришем, когда-то таким важным для меня и таким неотразимым. Я вырезала ее из школьного альбома, потому что Бен был моим будущим парнем и, возможно, будущим мужем. Только он об этом не знал. Вряд ли он подозревал о моем существовании. Я дружила кое с кем из его свиты, но сама была девочкой заднего плана. Единственным недостатком Бена был его рост, выше меня на целый фут. Теперь можно сказать, что у него два недостатка: рост и тот факт, что он мертв.
   Мобильник. Он спекся в Первую волну, и нет никакой возможности зарядить. Башни сотовой связи выведены из строя, а если бы и сохранились, то звонить все равно некому. Но поймите: это мой телефон.
   Щипчики для ногтей.
   Спички. Я не разжигаю костры, но вдруг однажды понадобится что-нибудь поджечь или взорвать.
   Два блокнота на пружине. Разлинованные. Один в фиолетовой обложке, другой в красной. Мои любимые цвета, а еще эти блокноты – дневники. Это то, что касается надежды. Но если я последняя на Земле и не осталось людей, способных их прочитать, возможно, прочитают иные и узнают, что я о них думаю. Если вы – иной, читайте:
   «Пошли вы все!»
   Леденцы «Старберст», уже без апельсиновых. Три упаковки «Ригли сперминт». Два последних «Тутси попс».
   Обручальное кольцо мамы.
   Старый сердитый плюшевый мишка брата. Он и теперь не мой любимец. Я никогда его не тискаю.
   Это все, что поместилось в рюкзак. Странно. С виду вроде слишком много вещей и в то же время недостаточно.
   Можно еще втиснуть пару книжек в мягкой обложке. «Гекльберри Финн» или «Гроздья гнева»? Стихи Сильвии Плат или Шела Сильверстейна? Наверное, брать с собой Плат – не самая хорошая идея. Очень уж депрессивные стихи. Сильверстейн писал для детей, и он до сих пор способен меня рассмешить. Я выбираю «Приключения Гекльберри Финна» (сюжет подходящий) и Сэмов сборник стихов «Там, где кончается тротуар».
   В дорогу, Шел! Забирайся на борт, Гек.
   Взвалив рюкзак на плечо и закинув винтовку на другое, я ухожу по тропе в сторону автострады. И не оглядываюсь назад.
   На краю леса я останавливаюсь. Двадцатифутовый спуск ведет к уходящим на юг полосам автострады. На дороге жуткий беспорядок: груды одежды, разодранные мешки с мусором, выгоревшие остовы трейлеров, которые везли все, от молока до бензина. И везде машины – и разрозненные группки покореженных, и здоровенная автоколонна, этакая змея, растянувшаяся на мили. Утреннее солнце сверкает повсюду на осколках стекла.
   Тел здесь нет. Машины стоят со времен Первой волны, их уже очень давно покинули хозяева.
   В Первую волну, на десятый день после Прибытия, когда ровно в одиннадцать часов мощный электромагнитный импульс разорвал атмосферу Земли, погибло не так много людей. По прикидкам папы, около полумиллиона. Согласна, полмиллиона – много, но, в сущности, это мелочь. Во Вторую мировую войну погибло в сто раз больше.
   И у нас было время подготовиться, только мы не знали, к чему именно надо готовиться. С того момента, когда спутник начал фотографировать корабль-носитель на фоне Марса, до Первой волны прошло десять дней. Десять дней хаоса. Военное положение, заседания ООН, парады, вечеринки на крышах, бесконечные интернет-чаты, и по всем медиа двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю репортажи о Прибытии. Обращение президента к нации, после которого он удалился в свой бункер. Закрытая для прессы чрезвычайная сессия Совета Безопасности.
   Многие покинули насиженные места. Как наши соседи Маевски. На шестой день они взяли все свои пожитки, что поместились в трейлер, и отправились в дорогу заодно с массами беженцев, которым почему-то казалось, что в любом другом месте безопаснее, чем дома. Тысячи людей ушли в горы, пустыни, болота. Ну, вы знаете: хорошо там, где нас нет.
   Для Маевски «там, где хорошо» был Диснейленд. И не только для них. За эти десять дней до электромагнитного импульса Диснейленд побил все рекорды посещаемости.
   Папа спросил мистера Маевски:
   – А почему Диснейленд?
   И мистер Маевски ответил:
   – Ну… дети ни разу там не были.
   Его дети уже учились в вузах.
   Кэтрин Маевски, на два года старше меня, накануне вернулась из университета Бэйлора.
   – А вы куда поедете? – спросила она.
   – Никуда, – ответила я.
   Я действительно не хотела уезжать. Я все еще пребывала в стадии отрицания, внушала себе: это безумие с инопланетянами скоро закончится. Однако понятия не имела, что для этого должно произойти, – возможно, подписание какого-нибудь мирного межгалактического договора. Или, думала я, они высадятся на Землю, возьмут пару образцов почвы и отправятся восвояси. Или они просто прибыли к нам отдохнуть, как Маевски в Диснейленд.
   – Лучше бы вам уехать отсюда, – сказала Кэтрин. – Большие города будут их первой целью.
   – Может, ты и права, – сказала я. – Им и в голову не придет стереть с лица земли Волшебное Королевство.
   – Как бы ты предпочла умереть? – без обиняков спросила Кэтрин. – Прячась под кроватью или катаясь на «Бигтандере»?
   Хороший вопрос.
   Папа сказал, что мир разделился на два лагеря: на тех, кто бежит, и тех, кто остается. Убегающие отправились в горы, в частности на гору «Бигтандера». Оставшиеся заколачивали окна в своих домах, запасались консервами и оружием и круглыми сутками держали телевизоры включенными на канале Сиэнэн.
   За эти последние десять дней незваные гости не прислали нам ни одной весточки. Не подали ни единого знака. – Они не приземлялись на Южной лужайке[1]; головастые чудики в серебристых комбинезонах не требовали сопроводить их к нашему лидеру. Не было блестящих вращающихся громкоговорителей, изрыгающих универсальный язык музыки.
   А когда мы послали пришельцам сообщение, что-то вроде: «Привет, добро пожаловать на Землю; надеемся, вам тут понравится; пожалуйста, не убивайте нас», ответа тоже не последовало.
   Никто не знал, что делать. Мы надеялись, что знает правительство. У правительства есть планы на все случаи жизни. Наверное, имеется план и на случай, если заявятся инопланетяне, как тот придурковатый родственник, о котором никто в семье не любит упоминать.
   Кто-то решил остаться. Кто-то решил бежать. Кто-то женился, кто-то разводился. Кто-то кончал жизнь самоубийством. Какие-то люди бессмысленно, словно зомби, бродили по городу, не в силах осознать масштаб происходящего.
   Теперь в это трудно поверить, но наша семья, как и большинство других, жила своей обычной жизнью, словно вокруг нас не разыгрывалась самая великая драма в истории человечества. Мама и папа ходили на работу, Сэмми в детский сад, а я в школу и на тренировки по соккеру. Это было так обыденно и так ненормально. К концу Первого дня все старше двух лет успели тысячу раз увидеть корабль-носитель. Его неповоротливая серо-зеленая туша размером с Манхэттен вращалась над Землей на высоте двести пятьдесят миль. В НАСА объявили, что планируют расконсервировать шаттлы и попробуют выйти на контакт с пришельцами.
   «Что ж, это хорошо, – думали мы. – А то их молчание просто оглушает. Как-то невежливо даже. Ведь не для того они пролетели триллионы миль, чтобы поглазеть на нас».
   На Третий день я пошла на свидание с парнем по имени Митчелл Фелпс. Ну, вообще-то, пошла – в этом случае значит вышла из дома. Из-за комендантского часа свидание состоялось у нас на заднем дворе. По пути Митчелл заскочил в «Старбакс». Мы сидели, пили кофе и притворялись, будто не замечаем, как папа ходит туда-сюда по гостиной. Митчелл приехал в город за несколько дней до Прибытия. На уроке мировой литературы он сел у меня за спиной, а я совершила ошибку, одолжив ему фломастер. Потом он пригласил меня на свидание, ведь считается, что если девочка одалживает тебе фломастер, то ты в ее вкусе. Не знаю, почему я согласилась встретиться с Митчеллом. Он не был особо симпатичным и интересным тоже не был, если не считать ауру новенького, и уж определенно он не был Беном Пэришем. Никто не был таким, как Бен Пэриш, кроме самого Бена Пэриша, вот в чем проблема.
   На Третий день одни люди постоянно говорили об иных, другие не говорили о пришельцах вообще. Я попала во вторую категорию.
   Митчелл поднял эту тему первым.
   – А что, если они – это мы? – спросил он.
   Времени после Прибытия прошло всего ничего, а все психи-конспирологи как с цепи сорвались. Стремительно разлетались слухи о секретных проектах правительства, якобы кризис с инопланетянами был изобретен специально, чтобы лишить нас гражданских прав и свобод. Я подумала, что Митчелл клонит именно в эту сторону, и застонала.
   – Ты чего? – спросил он. – Я не имел в виду конкретно нас с тобой. Я хотел сказать, вдруг они – это мы из будущего?
   – Как в «Терминаторе»? – Я закатила глаза. – Явились, чтобы остановить восстание машин? Или, может, они и есть машины? Думаешь, это сам Скайнет?
   – Нет, не думаю, – ответил Митчелл так, будто я говорила всерьез. – Это парадокс убитого дедушки.
   Сказано это было так, будто я не могла не знать о парадоксе убитого дедушки. Так, будто не знать о парадоксе убитого дедушки может только законченный тупица. Ненавижу, когда так делают.
   – Что еще за дедушка?
   – Они… то есть мы… не могут вернуться в прошлое и что-то там изменить. Если ты отправишься в прошлое и убьешь деда до своего рождения, то уже не сможешь попасть обратно в будущее.
   – Зачем убивать собственного деда?
   Я вертела соломинкой в пластиковом стакане с фруктовым фрапучино специально, чтобы получить этот уникальный звук – писк соломинки в пластиковой крышке.
   – Суть в том, что это может изменить историю, – сказал Митчелл так, будто это я завела беседу о путешествиях во времени.
   – Нам обязательно об этом говорить?
   – А о чем еще? – искренне удивился Митчелл, и его брови поползли вверх.
   У Митчелла были очень густые брови. Это первое, на что я обратила внимание, когда его увидела. А еще он грыз ногти. Это второе, на что я обратила внимание. Ногти многое могут рассказать о человеке.
   Я достала сотовый и отправила Элизабет эсэмэску: «Спаси».
   – Тебе страшно? – спросил Митчелл.
   Он пытался развлечь меня или как-то приободрить. И очень внимательно смотрел мне в лицо.
   Я отрицательно покачала головой:
   – Просто скучно.
   Это была ложь. Конечно, мне было страшно. Я понимала, что дурно веду себя с Митчеллом, но ничего не могла поделать. По какой-то причине, не знаю по какой, я злилась на него. Может быть, на самом деле я злилась на себя – из-за того, что согласилась на свидание с парнем, который мне совсем не интересен. Или из-за того, что он не тот, с кем я хотела бы встречаться. Нет никакой вины Митчелла в том, что он не Бен Пэриш. И тем не менее.
   «Спасти от чего?»
   – Мне все равно, о чем разговаривать, – сказал Митчелл.
   Он уставился на клумбу с розами, размешивая осадок в кофе; его коленка при этом так прыгала под столом, что мой стаканчик затрясся.
   «Митчелл».
   Я не думала, что надо набирать еще какой-то текст.
   – Кому ты пишешь эсэмэски?
   «Говорила, не встречайся с ним».
   – Вы не знакомы.
   «Поздно».
   – Можем пойти куда-нибудь, – предложил Митчелл. – Хочешь в кино?
   – Сейчас комендантский час, – напомнила я ему.
   В комендантский час никому не разрешалось появляться на улице, за исключением военных и «скорой помощи».
   «Лол. Чтобы Бен ревновал».
   – Ты злишься или что?
   – Нет, я же сказала, просто скучно.
   Митчелл обиженно поджал губы. Он не знал, о чем еще говорить.
   – Я всего лишь хочу понять, кто они, – сказал он.
   – Да кто угодно, – сказала я. – Никто не знает, а они нам не скажут. Так что теперь все сидят и гадают на кофейной гуще. Дурацкое занятие. Может, это люди-мыши с планеты Сыр прилетели за нашим проволоне.
   «БП неизвестно о моем существовании».
   – Знаешь, – сказал Митчелл, – это как-то грубо – слать эсэмэски, когда я пытаюсь с тобой разговаривать.
   И он был прав. Я сунула телефон в карман.
   «Что на меня нашло?» – подумала я.
   Прежняя Кэсси никогда бы так себя не повела. Иные уже начали меня изменять, но я цеплялась за мысль, что ничего не меняется, тем более я.
   – А ты слышала, что мы строим посадочную площадку? – спросил Митчелл, возвращаясь к теме, которая, как я ему уже говорила, наводит на меня тоску.
   Я слышала. В Долине Смерти. Да, именно так – в Долине Смерти.
   – Лично я не считаю, что это хорошая идея, – сказал Митчелл. – Раскатывать перед ними ковровую дорожку.
   – Почему бы и нет?
   – Прошло три дня. Три дня, а они не идут на контакт. Если настроены дружески, почему до сих пор не поздоровались?
   – Может, стесняются. – Я намотала на палец прядь волос, а потом потянула, не сильно, только чтобы почувствовать приятную такую боль.
   – Как новички в школе, – сказал Митчелл.
   Быть новичком нелегко. Я почувствовала, что должна извиниться.
   – Злюсь сама не знаю на кого, – призналась я. – Прости.
   Митчелл озадаченно посмотрел на меня. Он говорил о пришельцах, а не о себе, и тут я вставляю что-то про себя, хотя я – не он и не инопланетянин.
   – Все нормально… Я слышал, ты не часто ходишь на свидания.
   Упс.
   – Что еще ты слышал?
   Вопрос из тех, на которые вовсе не хочется получить ответы, но ты все равно его задаешь.
   Митчелл шумно высосал кофе через дырочку в пластиковом стакане.
   – Не много. Я же специально не расспрашивал.
   – Ты спросил кого-то, и тебе сказали, что я не часто хожу на свидания.
   – Я просто сказал, что хочу пригласить тебя на свидание, и услышал в ответ: Кэсси клевая девчонка. Я спросил: какая? И мне сказали, что ты высший класс, но мне не стоит надеяться, потому что ты запала на Бена Пэриша…
   – Что-что? Кто тебе все это наболтал?
   Митчелл пожал плечами:
   – Не помню, как ее зовут.
   – Лизбет Морган?
   «Убью ее!»
   – Я не запомнил имя, – повторил он.
   – Как выглядит?
   – Длинные каштановые волосы. В очках. Кажется, ее зовут Кэрли или что-то вроде этого.
   – Я не знаю никакой…
   О боже! Какая-то Кэрли, с которой я даже незнакома, в курсе насчет меня и Бена Пэриша… насчет того, чего нет между мной и Беном Пэришем. А если Кэрли или еще какая-нибудь девчонка знает об этом, то и все остальные знают.
   – Ну, так они ошибаются, – отрезала я. – Я не запала на Бена Пэриша.
   – Меня это не волнует.
   – Меня волнует!
   – Наверное, ничего не получится, – сказал Митчелл. – Все, что я говорю, или злит тебя, или скуку нагоняет.
   – Я не злюсь, – зло возразила я.
   Да, он был прав. А я была не права, не рассказав ему о том, что Кэсси, с которой он познакомился, совсем не та Кэсси, которой я была до Прибытия. Кэсси до Прибытия даже на комаров не злилась. В тот момент я не была готова признать правду: с прибытием иных изменился не только наш мир. Изменились мы. Я изменилась. В тот момент, когда появился корабль-носитель, я ступила на тропу, что привела меня в подсобку круглосуточного магазина с пустыми холодильниками для пива. А тот вечер с Митчеллом был только началом моей эволюции.
   Митчелл был прав: иные сделали остановку у нас на орбите не для того, чтобы сказать «Привет!».
   В канун Первой волны известный физик-теоретик, один из умнейших парней на планете (именно такой титр появился в кадре над его говорящей головой: «Один из умнейших парней на планете»), вещал на канале Сиэнэн. Этот умнейший парень сказал: «Меня не воодушевляет это молчание. Боюсь, нас скорее ждет нечто сравнимое с прибытием в Америку Христофора Колумба, чем эпизоды из „Близких контактов“. А ведь всем нам известно, чем для коренных американцев обернулась высадка Колумба».
   Я повернулась к папе и сказала:
   – Надо бросить в них ядерную бомбу.
   Чтобы папа услышал, мне пришлось повысить голос. Дело в том, что папа, когда смотрел новости, всегда увеличивал громкость, чтобы их не заглушал любимый мамин канал Тиэлси, который она смотрела на кухне. Я называла это «войной пультов».
   – Кэсси!
   Папа был шокирован моим заявлением. Это я поняла, когда увидела, что он поджимает пальцы в белых спортивных носках. Он вырос на «Близких контактах», «Инопланетянине» и сериале «Звездный путь», то есть на идее, что другие заявятся, чтобы освободить нас от самих себя. Больше не будет голода, не будет войн. Они уничтожат все очаги инфекций. Нам откроются секреты космоса.
   – Неужели ты не понимаешь? Возможно, благодаря им мы совершим новый шаг в нашей эволюции. Огромный скачок в будущее. Грандиознейший скачок. – Папа положил руку мне на плечо. – Нам очень повезло, что мы дожили до этого события. – И после этой пылкой тирады он добавил, как будто объяснял мне, как починить тостер: – Кроме того, ядерная бомба не способна нанести вред в вакууме. Там не может быть ударной волны от взрыва.
   – Значит, этот умник из телевизора нес хрень собачью?
   – Следи за языком, Кэсси, – приструнил меня папа. – Умник имеет право на свое мнение. Это его личное мнение, не более того.
   – А что, если он прав? Что, если эта штука, там наверху, вроде «Звезды смерти»?
   – Преодолеть половину Вселенной только для того, чтобы взорвать нас всех? – Папа похлопал меня по коленке и улыбнулся.
   Мама в кухне прибавила звук в телевизоре. Папа в гостиной довел громкость до уровня «двадцать семь».
   – Согласна, но как же тогда эти межгалактические орды, о которых ты рассказывал? – спросила я. – Может, они все-таки явились завоевать нас, загнать в резервации, поработить…
   – Кэсси, – сказал папа, – если что-то может произойти, еще не факт, что оно произойдет. В любом случае сейчас мы можем только выдвигать предположения. Я, ты, этот парень. Никто не знает, ради чего они прилетели в такую даль. Так почему бы не предположить, что с благородной целью – спасти нас?
   Через четыре месяца папа погиб.
   Он ошибался в своих предположениях. И я ошибалась. И один из умнейших парней на планете тоже.
   Целью иных не было наше спасение. Они не собирались порабощать нас или загонять в резервации.
   Они собирались нас уничтожить.
   Всех до одного.

6

   Я долго решала, когда идти – в светлое или темное время суток. Если не хочешь столкнуться с иными, лучше идти ночью. Но если хочешь заметить дрон раньше, чем он заметит тебя, то лучше передвигаться днем.
   Дроны появились под конец Третьей волны. Тускло-серые сигарообразные летательные аппараты беззвучно скользили в тысяче футов над землей. Иногда они проносились без задержки, иногда кружили, как грифы. Они могли менять угол полета и внезапно останавливаться, в секунду сбрасывая сверхзвуковую скорость до ноля. Так мы поняли, что они инопланетного происхождения.
   А то, что они беспилотные, мы поняли, когда один из них разбился в двух милях от нашего лагеря. Он прорвал звуковой барьер и с пронзительным визгом спикировал. Когда он врезался в невозделанное кукурузное поле – бу-бумс! – земля вздрогнула у нас под ногами. К месту катастрофы отправилась разведгруппа. Ну ладно, не группа, мой папа и Хатчфилд, парень, который был в нашем лагере за главного. Вернувшись, они сообщили, что эта летающая штука пуста. Откуда такая уверенность? Пилот ведь мог катапультироваться. Папа сказал, что аппарат набит всякими приборами, там просто нет места для пилота.
   – Если только они не два дюйма ростом, – сказал он нам.
   Все посмеялись всласть. Почему-то мысль о том, что иные похожи на двухдюймовых Добываек[2], делала ужас менее ужасным.
   Я решила, что буду идти днем. Одним глазом поглядывать на небо, а другим на землю. И я на ходу мотала головой во все стороны, как фанатка на рок-концерте, пока меня не затошнило.
   К тому же беспилотники не единственная опасность, которая грозит при передвижении в ночное время. Еще есть одичавшие собаки, койоты, медведи и волки, которые пришли со стороны Канады, может, даже сбежавший из зоопарка лев или тигр.
   И я действительно считаю, что при столкновении с иными днем у меня будет больше шансов, пусть и ненамного. Или даже при столкновении с человеком, если кроме меня кто-то еще остался. Я ведь могу наткнуться на уцелевшего соплеменника, который решит расправиться со мной так же, как кто-то расправился с тем солдатом.
   Это ставит передо мной вопрос выбора лучшего способа действий. Стрелять без предупреждения? Или ждать, когда противник сделает первый ход, который вполне может оказаться смертоносным? Я уже не в первый раз чертыхаюсь из-за того, что мы до появления пришельцев не разработали какой-нибудь пароль – тайное рукопожатие или что-нибудь в этом роде, что помогло бы хорошим ребятам узнавать друг друга. Мы не имели возможности предугадать точную дату появления инопланетян, но разве не допускали, что подобное рано или поздно случится?
   Трудно готовиться к чему-то, когда это что-то совсем не то, к чему ты готовишься.
   Постараюсь засечь их первой, решила я. Надо прятаться. – Не лезть на рожон. Больше никаких солдат с распятиями!
   День выдался солнечный и безветренный, но холодный. На небе ни облачка. Я иду, вращая головой, рюкзак бьет по лопатке, а винтовка по второй. Я шагаю по внешнему краю разделительной полосы между полосами южного и северного направления, останавливаюсь через каждые несколько шагов и резко оборачиваюсь узнать, что происходит за спиной. Так продолжается час, второй, а я прошла не больше мили.
   Брошенные машины, пробки из мятой жести, стеклянное крошево, сверкающие под октябрьским солнцем, разбросанный по разделительной полосе мусор. Горы мусора заросли травой, полоса сплошь в буграх. Все это ужасно, самое ужасное – тишина. От этой тишины у меня мурашки бегают по коже.
   Гул исчез.
   Вы знаете, что такое Гул.
   Если вы не выросли в горах или не прожили всю свою жизнь в пещере, он всегда был с вами. Это был океан, где мы все плавали. Несмолкающий звук всех устройств, которые мы создали, чтобы наша жизнь стала легче и немного веселее. Механическая песня. Электронная симфония. Гул всех наших вещей, Гул нас самих. Его больше нет.
   Наступила тишина, которая была звуком Земли до того, как мы ее завоевали.
   Иногда поздно ночью я лежу в палатке и будто слышу, как звезды скребут по небу. Вот какая это тишина. Она становится невыносимой. Хочется вопить во все горло. Хочется петь, орать, стучать ногами, хлопать в ладоши – что угодно, лишь бы как-то обозначить свое присутствие в этом мире. Разговаривая с тем солдатом, я впервые за пару месяцев произнесла вслух несколько фраз.
   Гул исчез на десятый день после Прибытия. Я сидела на третьем уроке и набирала смс-сообщение для Лизбет. Это была моя последняя эсэмэска, я не помню точно, что писала.
   Ранняя весна. Одиннадцать часов. Теплый солнечный день. В такой день хочется валять дурака, мечтать, находиться где угодно, только не на уроке математики у миссис Полсон.
   Первая волна накатила без предупреждения. Никаких фанфар. Ничего драматичного. Не было ни шока, ни трепета.
   Просто выключился свет.
   Лампы под потолком в классе погасли.
   Экран моего сотового стал черным.
   Кто-то на задней парте взвизгнул. Классика жанра. В какое бы время суток это ни происходило, всегда найдется трус и завизжит, будто дом рушится.
   Миссис Полсон велела нам оставаться на своих местах. Так всегда поступают взрослые, когда отключается электричество. Они начинают нервничать… Из-за чего? В этом есть что-то противоестественное. Мы настолько привыкли к электричеству, что совершенно теряемся, когда оно пропадает. Поэтому подскакиваем на месте, визжим или несем всякую чушь. Мы паникуем. Как будто нам перекрыли кислород. Хотя надо сказать, что Прибытие усугубило эффект отключения электричества. Когда десять дней сидишь как на иголках и ждешь, что произойдет, а ничего не происходит, у тебя сдают нервы.
   Поэтому, когда иные «выдернули вилку из розетки», мы психанули не на шутку.
   Разом загомонил весь класс. После того как я объявила, что у меня сдох телефон, выяснилось, что телефоны сдохли у всех. Нил Кроски, который весь урок слушал айпод на задней парте, вытащил наушники из ушей и спросил, куда делась музыка.