Юстын косо посмотрел на него. Мол, это еще кто тут лает из подворотни? А ну, вон! Прочь пошел!
   Пан Адолик смешался, покраснел, замолчал.
   — Да уж, панове, — грустно проговорил король. — Прямо скажу — не порадовали вы меня. Показали себя во всей красе... — Он прикрыл глаза, пожевал немного губами, собираясь с мыслями. — Не затем, панове, пришел я к вам, чтоб слушать грызню, внимать оскорблениям и стать свидетелем раскола в Сенате. Но коли уж случилось, так случилось... Лучше самому узнать сразу, чем увидеть плачевный результат несогласия. Как говорит Каспер Штюц, болезнь упредить легче, нежели потом лечить. А мы и так запустили хворь королевства нашего — Отечества, за которое радеть обязаны — дальше некуда. Слыханное ли дело — малолужичане с великолужичанами схлестнулись! И добро бы в кулачном бою на ярмарке в Батятичах, а то с оружием в руках. Болит мое сердце и кровью обливается, когда о том слышу. А кто виновен? Задумайтесь, панове. Кто? Молчите? Тогда я вам скажу. Пан Твожимир Зурав виновен — наш великий гетман. Знай себе, выясняют с Автухом Хмарой, у кого загривок толще. В переговоры вступать не хочет. А лужичане гибнут. А между тем, мне сегодня донесение доставили с северной границы — Зейцльберг Лугу перешел в силах тяжких. Уже не хэвры рыцарей-волков — полтора-два десятка, а войско самого великого герцога Адаухта. Баронская конница, пешие кнехты-алебардщики, осадные машины... Захвачены Богорадовка, Ракитное, Семецк, Старосельцы... Симон Вочап срочно оттянул порубежников и у Берестянки дал бой зейцльбержцам. Не победил, но остановил, сбил спесь. А пан великий гетман наш вместо того, чтобы братьям-лужичанам помочь, на штурм Крыкова три полка спешенных драгун отправил. И получил по шапке... Отбросили его.
   Пан Юстын опять прикрыл глаза, собираясь с силами. Передохнул. Продолжил:
   — Признаться, панове, я рад. Ведь с сегодняшнего дня пан Твожимир Зурав лишен мною гетманской булавы. На то есть особый указ. И гонцы направлены под Крыков. Не послушает — будет вне закона объявлен...
   Шляхта заволновалась. По рядам князей с магнатами пробежал шепоток:
   — Кто? Кто будет великим гетманом?
   — Я ждал этого вопроса, друзья мои, — не замедлил отозваться король. — Рассаживайтесь, вельможное панство, и узнаете ответы на все вопросы. Ну, может, не на все, но на многие...
   Паны нехотя вернулись на свои места. А что поделать? Любопытство, оно иногда пострашнее любострастия душу захватывает. Готов все на свете заложить, из кожи вон вывернуться, чтоб только узнать что да как...
   — Хотите знать, кто будет великим гетманом? Я и сам до последнего не знал. А теперь понял — лучше этого пана не найти. Молодой, настырный, сердце в груди горячее, за Прилужаны радеет больше, чем за собственный успех. Выходит так, панове. С сегодняшнего дня гетманская булава будет в руках пана Стреджислава, князя Яцьмежского!
   Вздох прокатился по зале Сената. Кое-кто из князей крякнул с одобрением, но иные скривили такие гримасы, что случись поблизости крынка с молоком — скисло бы.
   — А теперь, друзья мои, про разное всякое. Закон новый, что вы обсуждать недавно начали, не мной придуман и не мной на ваш суд вынесен. Это так. Чтоб знали. Так же, как и давешний закон, против Контрамации направленный. Я всегда почитал, почитаю и буду почитать заветы предков. Не всякий наследник достоин передачи короны, да не всякому и хочется передавать. Чтоб вы знали, паны ясновельможные, я своему сыну корону не передам. Даже если уговаривать меня будете. Вот помру, делайте что хотите... Хоть Настасэ Благословенному в Жулны гонцов засылайте. А откуда ветер с новыми законами веет? Разъясню, кто еще не догадался...
   Глаза-щелки Юстына впились в Грозинецкого князя.
   Зьмитрок медленно поднялся с кресла. Расправил вышитый позументом жупан, вздернул подбородок.
   — Вот он, поглядите! — Король тряхнул чубом. — Чует кошка, чье мясо съела. Не знаю, зачем ему это, но против Контрамации пан Зьмитрок злоумышлял. Ну, кто возразит мне, кто оспорит? — Он обвел рассевшихся наконец-то по местам сенаторов. Те молчали. — Вот и я о том же. Пригрел я гадюку на груди своей...
   — Гадюку? — звучный голос Зьмитрока вознесся к расписному потолку. — А не напомнить ли тебе, твое королевское величество, кто тебя на престол возвел?
   — Зачем напоминать? — серьезно отвечал Юстын. — Сейм Прилужанского королевства. Или ты думаешь, что грозинецкие князья нынче всем в Прилужанах заправляют?
   — А не напомнить ли тебе, твое величество...
   — Не напомнить! Ежели хочешь вечер воспоминаний устроить, милости прошу. Только не в Сенате. Сенат, он, знаешь ли, не для того придуман.
   — Ах, вот как? — едва сдерживая рвущееся наружу бешенство проговорил Зьмитрок. — Значит, подскарбию уже и слова в Сенате сказать не дозволено?
   — Подскарбию? — Юстын потер ладонь о ладонь. — Так всё... Извини, пан Зьмитрок. Не подскарбий ты больше. Так что, как говорится — вот Господь, а вот исход...
   — Князь Юстын! — шагнул вперед владыка Грозинецкий, нашаривая несуществующую саблю.
   — Ты, никак, пугать меня вздумал? Чудесно! Иного я и не ждал. Мне стражу кликнуть?
   Зьмитрок скрипнул зубами, круто развернулся на каблуках и пошел к выходу стремительной поступью.
   — Скатертью дорога! — довольно пробасил Силиван Пакрых, скосив взгляд на патриарха — а вдруг и того сейчас отправят с глаз долой?
   — Ежели кто не понял, — бросая слова, как камни из требушета, продолжал король, — то подскарбий Прилужанского королевства лишен чина за злоумышления против самих устоев державы. Он будет изгнан из Выгова в двухдневный срок. А не уберется, пускай пеняет на себя!
   Сенаторы загудели, словно потревоженный улей. Поди пойми, одобряют королевское решение или протестуют? От них чего угодно ждать можно.
   Поравнявшись с охраняющими двери выговскими гусарами, Зьмитрок задержался и коротко бросил, оскалив белоснежные зубы:
   — Еще свидимся!
   Резная створка захлопнулась за спиной грозинчанина.
   — Видели? Слышали? — устало проговорил Юстын. Пробежал суровым взглядом по лицам шляхты — то растерянным, то довольным, то откровенно напуганным. — Кто считает, что я не прав, можете следом отправляться... Никто? Тогда я скажу. Каштелян коронный... виноват, панове... Бывший каштелян коронный Иахим Ломышанский, бывший мечник коронный Пятур Церуш, бывший коронный возный пан Станислав Клек. Вон!
   Названные паны встали, понуро направились к выходу.
   Иахим Стронга молчал, кусая губы.
   Пан Церуш, проходя мимо Юстына, задержался, покачал головой:
   — С нахрапу решаешь, твое величество. Как бы жалеть не пришлось.
   — Жалеть? — брезгливо скривился Юстын. — Жалеть вам придется.
   — Это еще почему?
   — А потому. Вы предали все, за что мы боролись. За что «желтой» ночью выговчане на улицы, на площади вышли? Уж не за то, чтоб ты, пан Пятур, мошну набивал на торговле с заречанами. Оно понятно, малолужичанские промыслы Твожимир Зурав задавит, а Заречью и не останется ничего, как с тобой торговать. Так? Да на ремонтерстве во время войны телегу-другую серебра наварить можно... Скажи, что я не прав?
   — А сам?.. — зашипел пан Церуш. — Сам ведь!!
   — Мошенникам — нет! — выкрикнул младший Кжеменецкий. А старшие братья засвистали в четыре пальца.
   — Тише, друзья мои! — Юстын поднял руку. — Не унижусь я до спора с тобой, пан Церуш. Да и смысла не вижу. Все в этой зале знают — не имею я прибылей с бед королевства. Эти руки не крали ничего! И красть не будут... А ты иди, пан Церуш, иди. Помолись. Может, Господь тебе грехи отпустит и на путь истинный наставит. А надо будет, я вместе с тобой молиться буду, ибо не чужой ты мне и семье моей человек. Иди, пан Церуш...
   Бывший мечник, сокрушенно опустив голову, вышел прочь. Пан Станислав Клек следовал за ним. На пороге возный поклонился собранию, промолвил:
   — По навету изгнан, панове, как святой Пакош. И, как оный подвижник, удалюсь в леса и пустоши. Хотел бы я в суде доказать свою правоту, твое величество... Да где ж такой суд найдешь, чтоб с королями судиться? Может и есть такая держава, да мне про нее не ведомо. Прощайте, панове. Не поминайте лихом.
   Он еще раз поклонился и ушел.
   — Еще ждете, что называть имена буду? — сурово проговорил Юстын. — Не дождетесь. Остальные либо по незнанию зло творили, либо от усердия излишнего. Как известно, хуже дурака только усердный дурак. Поняли? А кому на себя мои слова примерить, сами думайте. Или друг дружке подскажите. Новых каштеляна, мечника, возного и подскарбия я завтра назначу. Ждите указа, панове. И запомните, с сегодняшнего дня мы в войне с Зейцльбергом, но не с Малыми Прилужанами. Ибо нам, как старшему брату, руку помощи северянам подать надобно. Ну и что с того, что они князя Януша Уховецкого поддерживали на элекции? Я и с Янушем на переговоры пойду, лишь бы только рубежи королевства нашего неизменными сохранить. Не мстить малолужичанам следует, а убеждать. Мести не будет! Слышали? Дружба, помощь и поддержка будут. А мести не будет!
   Что подумал про себя каждый сенатор, осталось неведомо, да и кому какое дело, в конце концов. Но по окончании речи Юстына все вскочили и в едином порыве заорали:
   — Золотой Пардус! Слава Прилужанам! Пардус и Далонь! Слава! Слава! Слава!
   А к вечеру последнюю фразу из судьбоносной речи короля Юстына повторяли в каждом выговском шинке, в казармах стражников и гусар, в порту и на площадях:
   — Мести не будет!
   Известный шпильман, пан Кжесислав по прозвищу Штрыкало, посулился выдумать и спеть балладу о благородном поступке его величества. Правда, после упился горелки едва ли не в усмерть и позабыл исполнить обещанное.
   В красильной слободе мастеровые, подзуживаемые неким скользким типом, собирались большой толпой, шумели, кричали, что надобно-де в хоромы Зьмитрока красного петуха подпустить, а самого грозинчанина в дегте вымазать и в перьях вывалять. К счастью, поход слобожан завершился у ближайшего шинка, хозяину которого ущерб был возмещен из коронной казны. На другой день. Наполовину.
   Пан Станислав Клек ходил в храм Святого Анджига Страстоприимца босым и отстоял всю ночь на коленях перед алтарем.
   В ту же ночь исчез из города Грозинецкий князь. Пропал, словно испарился, бросив все добро и слуг на произвол судьбы.
   Горожане вытащили из сундуков уже основательно подзаваленные всяким хламом желтые ленточки и шарфы.
 

Глава восьмая,
 
из которой читатель узнает много нового о лесовиках и отношении к ним в Прилужанах и сопредельных княжествах, знакомится с особенностями охоты волчьих стай, поражается вместе с героями необычному поведению хищников, сопереживает попавшим в беде и радуется чудесному спасению.

   По первому снегу кони бежали резво. И не подумаешь никогда, что заморены долгой дорогой от самого Искороста. Играли, взбрыкивали, тянулись губами к белому пуху. Не зря знающие люди говорят — в начале зимы даже старый одр жеребенком становится.
   Высоконогий вороной жеребец под паном Войцеком Шпарой задавал скорость. Шел размашистой рысью. Не конь — картинка. Просто заглядение. Мощный круп, длинная наклонная лопатка, тонкие бабки. А когда Меченый подбирал повод, заставляя жеребца сгибать шею калачом, то под блестящей шерстью вздувались тугие канаты мускулов.
   Буланый конь пана Юржика, похоже, завидовал скакуну Шпары. Косил глазом, прижимал уши и все норовил ухватить его зубами.
   Серый мерин вполне устраивал Ендрека спокойным нравом и мягкой, но резвой рысью. За время долгой дороги студиозус уже привык к нему, как к родному. Даже позволял себе расслабиться в седле, опереться на заднюю луку и прикрыть глаза. Надежный конь не подведет. Не скинет и в кусты не утащит.
   Хуже всех приходилось светло-гнедому, на которого взгромоздился Лекса. Он даже взбрыкивал как-то нехотя, вроде как за компанию, а вовсе не по зову сердца. Еще бы! С такой тяжестью на хребте!
   Пономарь Лодзейко показал себя отвратительным наездником. Трясся в седле, понуждая пана Юржика ежевечерне проверять холку мышастого, дабы не пропустить то и дело возникающие наминки. Хорошо, что Ендрек наделал мази еще не доезжая до Козлиничей. Сменял в полунищем застянке вконец охромевшего вьючного коня на мед и желтый воск, наколупал с еловых стволов прозрачной смолы-живицы, после нагрел составные части на костре и тщательно вымесил. Снадобье получилось воистину чудодейственное — даже пан Войцек, матерый вояка, оценил по заслугам — с вечера намажешь ссадину, а утром уже и следов нет. Только так и спасались от промашек неумелого наездника.
   Аранк по-прежнему следовал за отрядом. Все еще придерживаясь на приличном расстоянии. Правда, с двух стрелищ он уже сократил свое удаление до полвины стрелища. Никто не возражал. Ни хмурый пан Войцек, ни какой-то озлобленный в последнее время пан Юржик Бутля. Ендреку, Лексе и пономарю было наплевать. Едет и едет. Не мешает же? Не вредит, не цепляется... Чего же гнать человека?
   За те три дня, что минуло от выезда из Козлиничей, ощутимо похолодало.
   Если днем солнышко и выглядывало, то снег растопить ему никак не удавалось. Уже никто не мог сказать — первый-де снег завсегда растает. Ан нет! Не растаял. Выпал и лежит. Скоро пятый день пойдет. К ночи, а темнеть начало ой как рано, морозец становился злым и кусачим, как вылетевший в поисках нового дупла рой диких лесных пчел.
   Поскольку ночевать приходилось в лесу — серебро давно закончилось, продать не получалось ничего — вот только коня сменяли на лекарственные снадобья и два здоровущих ломтя сала, — а подработать не удавалось и подавно. Один разок всего подрядились дров наколоть. За харчи всего-то навсего. И то еле справились. Меченый и пан Бутля больше саблями привыкли управляться, чем с топорами. У Лексы рука все еще не зажила — к тому времени студиозус еще не составил мазь и пытался промывать гноящуюся рану отваром дубовой коры. Из Лодзейки тоже работник вышел никакой. Да и сам медикус не мог похвастаться особыми навыками и ухватками лесоруба. Так и вышло, что едва не опозорились. Но все же победили. Победили и превратили лежащие навалом круглые чурбаки в ровненькую поленницу исключительно упорством и настойчивостью.
   С тех пор пан Войцек приказал если что и покупать, то только для коней.
   Сами кормились маленькими кусочками сала, пару раз варили остатки гороха, да пан Бутля подстрелил однажды белого, недавно перелинявшего, зайца.
   Пили настой прихваченных морозом ягод шиповника.
   Ендрек уже привык к постоянному нытью под ложечкой. Утешал себя тем, что остальным тоже приходится несладко.
   — Эх, доберемся до Выгова, — глядя на занесенный снегом перелесок, размечтался студиозус, — к моим в гости заедем! Отдохнем, в баньку...
   — Ага, в баньку... — скривился пан Бутля. — Они ж у тебя «кошкодралы», поди?
   — И что с того?
   — Да ничего. Тут же ославят уховецкими разбойниками. Слава Господу, если городской страже не сдадут в первый же вечер.
   — П-пан Юржик! — окликнул шляхтича Меченый.
   — А?
   — Злишься?
   — С чего ты взял, пан Войцек?
   — Н-н-нет, ты скажи — злишься?
   — Ну, есть немного, будешь тут радоваться!
   — Н-ну и злись себе в тряпочку. Че-е-его на парне злобу срываешь?
   — Кто? Я?
   — Н-нет, я!
   — Да не срываю я! С чего ты взял...
   — Я не обиделся, пан Войцек.
   Ендрек врал и не краснел. Он очень обиделся на самом деле. Ладно еще получать такие плевки ни за что ни про что от человека чужого. Но от пана Бутли, с которым делил последнюю краюшку хлеба, готовился умирать рядом? Это уже чересчур.
   Студиозус пообещал себе, что больше слова не скажет противному пану. Пускай с Лексой болтает или байки с пономарем травит. Впрочем, с пономарем пан Юржик тоже был не в ладах. Гыркал то и дело, бурчал вполголоса, что, мол, взяли напасть на свою шею. Также иногда он обещал вытащить арбалет и всадить стрелу в Бичкен-аскера. В общем, злился на весь белый свет. А отчего, по какой причине? Непонятно.
   Меченый спросил как-то раз Юржика, не болит ли у него очередной зуб. Тот ответил — нет, не болит. И ухо не болит, и голова не болит, и поясницу не ломит. И рано его в старые развалюхи записывать. Он еще шляхтич хоть куда.
   Пан Шпара покачал головой и больше к разговору о здоровье пана Юржика не возвращался. Срасти улеглись. Вроде бы. Если бы не сегодняшняя перепалка.
   Медикус до боли сжал зубы, сдерживая готовые хлынуть из глаз слезы. Нехорошо получится. Некрасиво. Опытный путешественник, прошедший леса, степи и горы, плававший на струге по Стрыпе, скакавший на конях, прошедший от Руттердаха до Искороста и теперь возвращающийся обратно, и вдруг расплачется как мальчишка. Такого Ендрек не мог себе позволить. Если было бы надо, вцепился б зубами в руку.
   — Ты н-не переживай, студиозус, — участливо хлопнул его по плечу пан Шпара. — П-п-перебесится, самому же стыдно будет.
   — Кто перебесится? — возмутился Юржик. — Эх, если б я тебя не уважал так, пан Войцек...
   — У-у-успокойся! А то ты мне Цециля Вожика сильно н-н-напоминать начал.
   Пан Бутля открыл рот, чтобы снова возразить, но передумал. Решил быть выше обычных склок. Махнул рукой и гордо отвернулся.
   — А к т-твоим родным, д-д-думаю, и правда заезжать не стоит, — невесело проговорил пан Войцек. — Ты н-не вспыхивай! Ишь, словно солома занимается... Я не д-думаю, что они ро-одного сына предадут. Н-но есть еще соседи. Как считаешь?
   Ендрек пожал плечами. Что возразишь? Он давно не бывал в Выгове. Раньше на их улочке жили сплошь приветливые и отзывчивые люди. Но с той поры, как он видел их последний раз, прошло уже больше трех лет. Много могло измениться. Тем более, Ендрек успел заметить, как изменяют самых добрых и хороших людей жизненные обстоятельства, как самые милые и терпимые к чужим недостаткам мещане становятся горячими борцами за справедливость (в их понимании, само собой). И тогда вчерашние мастеровые и лавочники становятся опаснее пришлых из-за реки кочевников, кровожаднее рыцарей-волков, непримиримее, чем религиозные фанатики. В особенности в Прилужанском королевстве этим летом, когда народ вдохнул полной грудью воздух безнаказанности, ощутил сопричастность к великим свершениям и подвигам во славу Отечества. И уж кому, как не пану Войцеку это знать?
   Поэтому вместо ответа студиозус принялся смотреть по сторонам, попытавшись, наслаждаясь красотой родного края, отвлечься от грустных мыслей.
   Пристрыпские степи, когда и одиноко стоящие деревца встречались не так часто, перешли в частые леса и перелески. Березняк сменялся ясеневым бором, а то грабняком. В долинах нешироких речек и ручьев прятались плакучие ивы.
   Конечно, гораздо приятнее было бы проезжать тут весной, когда ветви деревьев окутываются нежно-зеленой дымкой распускающихся почек, или летом, под нестройный шум листвы в роскошных кронах, или, на худой конец, осенью, под одетой в оттенки золота и багрянца сенью. Но и мороз украсил веточки на славу, приклеил к коре блестящие, тонкие ледяные иглы, усыпал пушистым инеем, бросил сверху для пущей привлекательности пригоршню блесток-снежинок.
   Ненаезженная дорога вилась между холмов. Пан Войцек нарочно оставил далеко к западу многолюдный тракт. К чему лишние глаза и уши? Ведь Мржек Сякера с паном Переступой живы-здоровы и наверняка исполнены жаждой мести. Первая встреча окончилась совсем не так, как предполагал Меченый. Вместо честной схватки грудь на грудь — позорное бегство, да еще и окончившееся потерей дедовской сабли...
   — Это еще что? Того-этого... — озабоченно пробормотал Лекса.
   Ендрек вскинул голову и обнаружил, что его спутники всматриваются в дальний березняк, застывший на склоне кривобокого холма подобно гравировке по серебру. Там между призрачных стволов мелькали грязно-белые, серовато-рыжие, пепельные тени. Верткие, длинные, настораживающие и опасные даже издали.
   — Волки? — удивился студиозус.
   — Они, — кивнул Войцек. — Д-д-днем.
   — Совсем обнаглели... того-этого...
   — Так довели державу «кошкодралы»! — Пан Бутля даже сплюнул на снег, выговаривая кличку сторонников Золотого Пардуса. — Скоро по городам медведи пойдут...
   Лодзейко открыл рот, чтобы возразить, но не решился. Вспомнил, видно, какую отповедь получил дня два назад, когда попробовал ругать порядки, установленные королем Витенежем.
   Помнится, Ендрек сам себе удивился, ощутив, как рвутся с языка слова в защиту ненавистных прежде малолужичанских князей. Полгода назад такого бы не случилось. Но полгода назад студиозус и помыслить не мог, что будет скакать бок о бок с двумя шляхтичами-северянами, сражаться вместе с ними против грозинецких врагов и ломать пополам последнюю черствую корку. Той гадалке, которая бы это предсказала, он бы совершенно серьезно посоветовал попить чего-нибудь успокаивающего — например, настоя на травке-водокрасе или шишках хмеля. Неужели он настолько переменился, что князь Януш и покойный Витенеж ему дороже своих, выговских панов? Еще немного, и с радостью начнет носить бело-голубые цвета Малых Прилужан, совсем «курощупом» — так называли честные выговчане шляхту, поддерживающих Белого Орла — заделается.
   А ведь, если задуматься, ни от Пардуса, ни от Орла маленькому человеку особого добра ожидать не приходится. Разве князья и магнаты начнут добровольно раздавать серебро нищим, кормить хлебом голодных? По чуть-чуть, конечно, будут, но ровно настолько, чтобы хорошая молва шла в народе, чтоб не слыть людоедами в человечьем обличии. Так и те и другие ради своего влияния среди мелкопоместной шляхты и горожан будут стараться. И «кошкодралы», и «курощупы».
   Так студиозус и сказал раздухарившемуся пономарю.
   А также поинтересовался у служителя Господа, чем же по его мнению стала лучше жизнь в Прилужанском королевстве? И стала ли?
   Тот ответил, что, конечно, стала! И жить стало лучше, и дышать свободнее! Если бы не некоторые паны, цепляющиеся за старое, как утопающий за соломинку, то и вовсе жилось бы, как у Господа за пазухой.
   После этого пан Юржик так зарычал на него, так вызверился. Словно разбуженный на исходе зазимца медведь. Даже за саблю схватиться рука потянулась.
   Лодзейко испугался и замолчал. Не открывал рта почти два дня — случай небывалый. Не решился и сейчас.
   — Б-большая стая, — проговорил пан Войцек.
   — Знамо дело... того-этого... Волки, они войну чуют. Откуда берутся только... того-этого...
   — Скажешь тоже — «войну»! — воскликнул пан Юржик. — Где война, а где мы?
   — Значит... того-этого... и здесь скоро война будет. Волки, они ее чуют. Последний раз... того-этого... гауты Стрыпу переходили... того-этого... лет шесть назад. Ну, это... того-этого... большим войском, само собой... Я... того-этого... в самый раз жену с детьми схоронил осенью... Так волков... того-этого... бегало в ту осень... Не меряно, не считано!
   — Так то ж из-за мора! — попытался вмешаться Ендрек. Его натура ученого воспротивилась против мистических объяснений бывшего шинкаря. — Люди гибли? Гибли. Видно, хоронить всех не успевали. Вот волки и расплодились. А война тут при чем?
   — Как это «при чем»? Того-этого... такой набег был. Очеретню пожгли, Дерикучки пожгли, едва до Кудельни не добрались... того-этого... Порубежников погибло уйма! А простого люду и не считал никто... того-этого... Если бы пан Адась не ударил всей силой на гаутов...
   — Тю! Лекса! Погоди. Я ж не про то толкую. Волки-то не из-за войны расплодились!
   — Как же не из-за войны? А из-за чего тогда? Того-этого...
   — Из-за мора. Ведь твои от черной хвори померли?
   — От нее... того-этого...
   — Ну, так значит, волков много стало из-за того, что люди умирали.
   — Ясное дело! Как же им не радоваться, не плодиться... того-этого... когда трупы пообочь дорог валяются неприбранные... того-этого...
   — Значит, согласен, что не предчувствуют волки войну?
   — Как это? Почему... того-этого... не предчувствуют? Я ж тебе по-лужичански толкую... того-этого... Чай, не на угорской белькотне... Перед той зимой, когда последний раз гауты... того-этого... Стрыпу переходили, волков развелось тьма-тьмущая... того-этого...
   Пан Юржик упал лицом в гриву коня. Плечи его затряслись, словно от вырвавшихся наружу рыданий. Ендрек, переваривая последние слова Лексы, не сразу сообразил, что пан Бутля не плачет, а хохочет. Хохочет до истерики, искренне и неудержимо, но, вместе с тем, старается не обидеть и великана, с которым успел за время путешествия подружиться больше, чем с кем-либо иным.
   Лодзейко укоризненно покачал головой, поджал губы, словно намереваясь сказать: ну и сумасшедшие вы все «курощупы» бело-голубые. Один морозит такое, что на голову не налезет, другой корчится, нюхая конский пот, едва не закусывая гриву зубами. Третий, тоже мне ученый малый выискался, вздумал деревенщину вразумлять. Разве с быдлом так можно? Будь он кметь, будь вольный землепашец, а понимает только батоги и зуботычины. А если ты не вышел рылом, чтоб кулаком или плетью смердов вразумлять, сиди и не трепыхайся. Все равно без толку.
   — Эй, односумы, по-по-погодите! — вдруг повысил немного голос пан Шпара. — М-м-мне кажется, не спроста они в ро-о-още мечутся.
   — Точно! — прищурился, вглядываясь, Лекса. — Того-этого... охотятся!
   Ендрек сам пригляделся и увидел, что волки бегают не беспорядочно, как бывает, когда стая просто отдыхает или во время свадеб. Бывалые люди рассказывали много леденящих душу историй о встрече людей с волчьими свадьбами. То лихой шляхтич в волчицу из самострела попал, а потом клочки от него самого по буеракам собирали-собирали, да так и не собрали. То просто стая зверей из двадцати за санями увязалась. Очумевшие кони, покрытые мылом и изморозью, ворвались в ближайший застянок, а о судьбе их хозяев так никто ничего и не прознал. Впрочем, волчьей свадьбой нынешнее сборище не может быть еще и по той причине, что на дворе-то подзимник, а волчицы текут в конце зазимца или начале сокавика, в самый раз перед пахотой, когда снег таять начинает, идет проплешинами, а на пригретых солнечными лучами склонах появляются пролески — в Малых Лужичанах их называют подснежниками.