3. Верхняя половина нижнего щитка здесь тоже означала землю, земной ярус мира. Это особенно убедительно на тех фибулах, где изображен заштрихованный прямоугольник, очень хорошо известный нам именно в качестве идеограммы земли, пашни на русских прялках.( Рыбаков Б. А. Язычество древних славян, с. 247.)
   4. Обилие солнечных знаков на верхнем щитке означало, очевидно, пронизанный светом небосвод; те же знаки на нижнем щитке изображали землю, осиянную светом небосвода. Это особенно подчеркнуто на тех фибулах, на которых полукруглый небосвод и вся земля покрыты позолотой.
   5. Можно допустить (но трудно доказать), что форма нижнего щитка (земля+ящер) передает все тело ящера с двумя выступами-лапами, которые на более ранних прототипах трактовались как головы птиц, а на фибулах VI - VII в. птичьи черты почти исчезли. Дужка, соединяющая оба щитка, могла рассматриваться как хвост этого мирового ящера, как бы держащего на себе землю. Настаивать на таком осмыслении нельзя.
   6. Серьезные изменения произошли в фибулах днепровского типа в передаче выступов на щитке-небосводе. Пастырский вариант дает симметричную композицию, центром которой является голова змеи (?), к которой обращены клювы шести птиц. Каневский, наиболее типичный вариант, имеет, как правило, пять выступов, представляющих собой в основе сферу, скрепленную с щитком-небосводом. Эти довольно правильные шары напоминают шарообразную человеческую голову фибулы № 161, но никаких признаков черт лица на фибулах каневского варианта не бывает. Это - просто гладкие сферы, резко отличающиеся геометрической лаконичностью от предшествующих керченских фибул, образцы которых хорошо известны и на Каневщине. Новая форма выражала иную идею. Очевидно, это была идея движения солнца по небосводу днем.
   Так, предположительно, можно истолковать устойчивые изображения на рядовых, не ритуальных фибулах, распространенных по всей "Русской земле" VI - VII вв. от Роси до Дона. Население юго-западного угла этого региона сохранило больше черт, присущих причерноморским образцам (Пастырское городище, Балаклея и др.), в остальных же частях русско-полянско-северянской земли была создана новая и очень ясная система - фибула в целом изображала макрокосм от небосвода (с показом хода солнца по нему) до подземного ящера, властителя нижнего мира. На приверженность среднеднепровских художников к образу ящера мог повлиять вид небольшого каменного островка в реке Роси в современном городе Корсунь-Шевченковский. Островок из красного гранита, характерного для берегов Роси, длиною около 200 м имеет облик лежащего в реке ящера: узкая морда с щелями глаз, короткие лапы, длинный хвост. (Рис. 40). Возможно, что этот островок был объектом культа, но полые воды не оставили никаких следов.
   Этот гигантский каменный ящер мог подействовать на воображение мастеров фибул. В первой книге о язычестве древних славян в связи с выявлением времени появления геоцентрической идеи, была подробно рассмотрена орнаментика русских прялок, как последнее по времени образное выражение этой идеи. На прялках, как и на фибулах, есть четкое представление о стратиграфии Вселенной: есть ящер, есть восходящее и заходящее солнце, есть путь светила по небосводу, отмеченный 5-7-9 солнцами, и есть несколько вариантов изображения земного яруса Вселенной: то землю показывают как прочерченный вдоль и поперек прямоугольник пашни с солнцами наверху, то изображают абстрактно-геометрически "неисповедимый" свет, озаряющий землю, а то (в наиболее поздних, пореформенных прялках) показывают землю, как место многообразной жизни рода человеческого. Тогда на прялках под многими солнцами в земном ярусе рисовали девушек на посиделках, всадников, офицеров, езду на санях, чаепитие у самовара, ученых медведей и даже верблюдов.( Рыбаков Б. А. Язычество древних славян, с. 240-248; 454-456.)
   В этой книге в разделе об оберегах жилища подробно будет рассмотрена тема защиты древнего человека от повсеместно рассеянных в природе незримых вредящих сил. Главным оружием древнего славянина и средневекового человека было противопоставление миру темных сил не отдельных оберегов-амулетов, так сказать, ограниченного действия, а всего макрокосма во всем его величии - с солнцем в активном движении, как бы надвигающимся на тьму. Хронологически первыми свидетельствами открытия славянами столь мощного апотропея являются фибулы VI - VII вв. с их полным набором вселенской стратиграфии от ящера до солнечного небосвода. Сложная историческая обстановка эпохи завоевания Византии и отражения кочевнических набегов (авары, тюрко-болгары, хазары) содействовала выработке универсальной формы оберега на все случаи опасной жизни в лесостепи. Ритуальные антропоморфные фибулы не выпадали из этого ряда, но, кроме того, они несли и специальную заклинательную нагрузку при выполнении аграрно-магических обрядов весенне-летнего цикла и являлись необходимым дополнением к тем кувшинам-календарям, с помощью которых производились в мудро рассчитанные сроки моления о дожде.
Священные места
   К моменту сложения древнерусского государства и в первые два столетия его существования на широком пространстве, заселенном восточными славянами, было, по всей вероятности, множество языческих святилищ и священных мест как общего ритуального назначения, так и посвященных отдельным божествам. Об этом говорит обилие "святых озер", "святых рощ" и селений, носящих языческие имена. При сплошном обследовании языческой топонимики (работа выполнена Т. В. Сергиной) выявляется несколько тематических групп. На первом месте стоят топонимы, связанные с Волосом-Велесом; на втором - с женским божеством, чаще всего уже в христианизированной форме от имени богородицы Марии: Волосово (много), Волосова (много), Волосовичи, Волосское, Волосов; Бабья гора, Бабий лес, Бабий дуб, Марьино (много), Марьина (много), Марьино озеро, Марьина роща и др.; Святое озеро (много), Красная гора (много), Святая роща, Красный холм (много), Божья гора.
   Кроме того, в топонимике отражены и другие языческие сюжеты: Перенов бор, Ворожба, Колдуны, Ярилова, Русаловка, Лелев, Игрище, Упыревка и др.
   В ряде случаев мы видим древние культовые места не в их первоначальной языческой форме, а уже в христианской антитезе: Чертова (много), Бесова, Бисово, Гадово (много). Сохранность языческих топонимов свидетельствует о длительной живучести их первоначальной функции и о постепенном слиянии архаического славянского начала с христианским. Топонимический учет урочищ на его современном уровне дает, к сожалению, крайне отрывочную и неполную картину, так как систематического изучения не было и его крайне трудно осуществить. Такие моления, как если "кто под овином молится или во ржи или под рощением или у воды", не оставляли даже топонимических следов. Своеобразным разрядом культовых мест являлись священные деревья и святые рощи, "древеса" и "рощения" по терминологии средневековых книжников, неоднократно упоминаемые в исторических источниках.
   Одним из почитаемых деревьев была береза, с которой связан целый ряд весенних обрядов и хороводных песен. Не исключено, что береза была посвящена берегиням, духам добра и плодородия. Этнографы собрали много сведений о "завивании" молодых березок, о весенних ритуальных процессиях под связанными ветвями берез. Срубленная березка в семик (древняя дата - 4 июня) служила олицетворением какого-то женского божества и была центром всей семицкой обрядности. Вовлекаемые в языческий ритуал деревья щедро украшались лентами и вышитыми полотенцами-убрусами. Вышивка на убрусах содержала изображения тех богинь, которым в эти сроки производились моления и приносились жертвы: фигуры Макоши и двух рожаниц (матери и дочери) Лады и Лели. Моления в "рощениях", в "древах" могут быть функционально уподоблены позднейшему церковному богослужению, где храму соответствовала роща или поляна в лесу, фресковым изображениям божеств - отдельные почитаемые деревья (или деревья-идолы), а иконам - изображения Макоши и Лады на убрусах. Кирилл Туровский в XII в. характеризовал новую христианскую эпоху как время отказа от обожествления природы, к которой так близко было языческое мировоззрение: "Обновися тварь ("тварь" - все сотворенное творцом-демиургом) - уже бо не нарекутся богом стихия, ни солнце, ни огнь, ни источницы, ни древеса".( Аничков Е. В. Язычество и древняя Русь. СПб., 1914, с.111.)
   Деревья, расположенные около родников, источников, криниц, пользовались особым почитанием, так как здесь одновременно можно было обращаться и к вегетативной силе "рощения" и к живой воде бьющего из земли ключа. Смысл обращения к родниковой воде и возникновение сказочного понятия "живой воды" объясняется часто проводимой в антиязыческой литературе мыслью: "Рекосте: створим зълая, да придут на ны добрая - пожьрем студеньцам и рекам и се тем, да улучим прошения своя". "Ов требу створи на студеньци, дъжда искы от него".( Аничков Е. В. Язычество и древняя Русь, с. 151.)
   Смысл в обоих отрывках один и тот же: сделаем нечто плохое (с точки зрения христианина) - принесем жертву роднику или реке и тем самым получим просимый нами дождь. Подробнее эта тема будет рассмотрена в главе о русалиях (глава 13). От культа березы и деревьев, растущих у студенцов, существенно отличается культ дуба. Дуб - дерево Зевса и Перуна, крепчайшее и наиболее долговечное дерево наших широт, - прочно вошел в систему славянских языческих обрядов. Славянская прародина находилась в зоне произрастания дуба, и верования, связанные с ним, должны восходить к глубокой древности.
   Вплоть до XVIII - XIX вв. дуб и дубравы сохраняли первенствующее место в обрядности. Деревенский свадебный поезд после венчания трижды объезжал одиноко стоящий дуб; Феофан Прокопович в своем "Регламенте духовном" запрещает "пред дубом молебны петь".( Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в древней Руси. Харьков, 1916, т. I, с. 54.) Средневековые книжники очень часто в своих переводах словом "Доубъ", "Дабъ" обозначали не только дуб, как ботанический вид (quercus) но и те слова, которыми в подлиннике означалось дерево вообще (dendron arbor). Многочисленные примеры приведены И. И. Срезневским.( Срезневский И. М. Материалы для словаря древнерусского языка. М., 1958, т. I, с. 740.) Это свидетельствует о том, что, имея дело со священным писанием или житиями святых, русский переводчик, воспитанный в почитании дуба, считал, что всякое, упомянутое в таком особом тексте, дерево лучше всего назвать дубом. Точно так же "лес", совокупность деревьев (ksyla) переводилось нередко словом "дубрава".
   Средневековая топонимика знает урочище Перунов дуб в Галицкой земле, что важно для нас как документирование посвящения дуба именно Перуну-громовержцу. Поклонение древних русов Перунову дубу описано (ок. 948 г.) императором Константином Багрянородным. Подробно рассказав о многотрудном переходе русской торговой флотилии через днепровские пороги и опасную Крарийскую переправу (у соврем. Запорожья), Константин пишет о благодарственном молебне русов-язычников на острове Хортице:
   "Пройдя это место (переправу), они достигают острова, называемого Святым Григорием, и на этом острове совершают свои жертвоприношения, так как там расти огромный дуб. Они приносят в жертву живых петухов, кругом втыкают стрелы, а иные приносят куски хлеба, мясо и что имеет каждый, как требует их обычай. Насчет петухов они бросают жребий - зарезать ли их (в жертву), или съесть или пустить живыми…".( Изв. ГАИМК. М.; Л.. 1934, № 91, с. 9-10.)
   Тот участок Днепра, где русы приносили жертвы у "огромного дуба", назывался "Перуня рень": здесь, по преданию, был выброшен на берег деревянный идол киевского Перуна, сброшенный в Днепр и доплывший до Запорожья.( Шахматов А. А. Повесть временных лет. СПб., 1916, с. 149.) Близ Запорожья, у речки Верхней Хортицы, до наших дней существует гигантский дуб, насчитывающий много столетий своего существования. Его ствол - свыше шести метров в обхвате, высота - 36 м, а размах его ветвистой кроны - 43 м. Это дерево может дать представление о том, как выглядел священный дуб Перуна в языческие времена.( Тилина В. А., Хуповка С. И. Запорiзьский дуб. Київ, 1979.) (Рис. 41).
   Дважды наука обогатилась находками подлинных священных дубов языческого времени. Первая находка была сделана в 1909 г. В 8 км от устья Десны близ Никольского монастыря из воды был извлечен ствол дуба около 20 м длины.( Болсуновский К. В. Перунов дуб. Киев, 1914.) Дуб погиб сравнительно молодым - судя по годичным кольцам, ему было около 150 лет.
   В свое время в толщу ствола были врезаны и успели врасти в древесину четыре кабаньих челюсти, расположенные квадратом. Челюсти принадлежали молодым кабанам. Вторая аналогичная находка дубового ствола с кабаньими клыками была сделана в 1975 г, неподалеку от первой в Днепре, ниже устья Десны.( Ивакин Г. Ю. Священный дуб языческих славян. - СЭ, 1979, № 2; Боровский Я. Е. Мифологический мир древних киевлян. Киев, 1982, с. 60 - 62. Реконструкция на с. 58.) На высоте 6 м от корней в ствол дуба были также вживлены 9 кабаньих челюстей, образующих фигуру квадрата со стороной в 34 см. Нижняя часть ствола носит следы огня. Дата по С 14 - примерно середина VIII в. н. э.
   Сочетание опаленного дуба с кабаньими клыками ведет нас к новогоднему циклу празднеств, когда сжигалась дубовая колода и непременным блюдом на ритуальном пиру был "васильевский", или "кесаретский", поросенок - 1 января в православном календаре было днем Василия Кесарийского. Церковь не признавала январского нового года, так как отмечала то 1 марта, то 1 сентября. День 1 января был просто днем Василия Кесарийского. Стоит заметить, что ритуальное животное, закалываемое к Новому году, никогда не называется в народе свиньей, а всегда поросенком. Челюсти в древних дубах принадлежали молодым особям. О магической силе кабаньих клыков косвенно может свидетельствовать надпись XII в. на клыке из Вщижа: "А, Б, В, Г… Г(оспод)и, помози рабоу своему Фоме".( Рыбаков Б. А. Стольный город Чернигов и удельный город Вщиж. (По следам древних культур). М., 1953, с. 118.)
   Чтобы завершить это краткое упоминание о культе рощении, остановлюсь на миниатюрах Радзивиловской летописи, в состав которых вошли копии более древних киевских лицевых летописей 997 - 1076 гг. Рассмотрим рисунки на киевском своде 997 г. Из перечня исключены начальные миниатюры с маргинальными подписями, которых не было в своде конца X в. Деревья нарисованы в следующих случаях:
   Лист 10 об. верх Олег прибывает в Киев
   -//- 34 об. верх Вятичи
   -//- 41 Охота Люта Свенельдичь
   -//- 42 верх Смерть Олега Святославича, похороненного по языческому обряду 977 г.
   -//- 42 низ Владимир вокняжился в Новгороде
   -//- 43 Владимир под Киевом у Капич (капища) 980 г.
   -//- 43 об. Осада Родня (город бога Рода?) 980 г.
   -//- 46 Вятичи
   -//- 46 об. Выбор жертвы Перуну. 983 г.
   -//- 48 об. верх Владимир-язычник. Выбор новой веры
   -//- 49
   -//- 58 об. верх
   -//- 59
   В других разделах Радзивиловской летописи, восходящих к более поздним лицевым рукописям, тема деревьев связана не с язычеством, а с показом пустынности, севера, чужой земли.
   В этом перечне миниатюр, восходящих к своду 997 г., подчеркнуты те сюжеты, которые связаны с язычеством как таковым или с Киевом языческого периода. С принятием христианства изображение священных рощ около Киева исчезает со страниц лицевой киевской летописи. Православный Киев лишен этого языческого символа, что было в полном соответствии с уставом "князя Владимира, крестившего Русскую землю: "А се церковнии суды… или кто молится под овиномь или в рощении или у воды".( Щапов Я. Н. Древнерусские княжеские уставы XI - XV вв. М., 1976, с. 23.) До принятия христианства "решения" на миниатюрах за несколькими исключениями (охота, лесные вятичи-язычники) в этом отрезке летописи всегда связаны с темой язычества, и Киев показан как средоточие культа рощении, что отчасти и подтверждается рассмотренными выше древними дубами, оснащенными кабаньими клыками. Символические рисунки священных рощ, как и полагается, изображены на четко обозначенных горах (листы 46, 48, 49, 58, 59).
Древлянская "Морена"
   Исключительный интерес представляет уникальное ритуальное сооружение, обнаруженное в 1964 г. близ Житомира у поселения Шумска на берегу речки Гнилопяти (притока Тетерева) на южном краю земли Древлян. Тщательные раскопки проведены И. П. Русановой.( Русанова И. П. Языческое святилище на р. Гнилопять под Житомиром. - В кн Культура древней Руси. М., 1966, с. 233-237.) Сооружение 11 х 14 м представляет собой крайне неправильную, но симметричную фигуру, названную исследовательницей "крестообразной"; длинная ось сооружения строго ориентирована по линии север - юг.
   Общая ситуация такова: "На одном участке стояли большой дом и рядом с ним - сооружение типа погреба, большое наземное хозяйственное сооружение и вписанная в него маленькая землянка с большой печью для обжига керамики. Кругом находилось несколько небольших наземных построек - сараев, вдоль стен которых прослеживаются ямы от столбов и отдельно лежащие камни.
   На соседнем участке располагалось "святилище" - большое крестообразное углубление с мощным кострищем в центре и большими кострищами в трех выступах. В центре и полукругами шли столбовые ямы, возможно, от стоящих в них идолов.
   Рядом со святилищем находился грунтовой могильник и неподалеку - круглое кострище, на котором, возможно, совершались трупосожжения".( Русанова И. П. Славянские древности VI-IX вв. между Днепром и Западным Бугом, М., 1973, с. 24.) (Рис. 42).
   Исследовательница датирует комплекс в Шумске IX в., но, опираясь на приведенный ею самою материал, дату можно несколько расширить: в Шумске наряду с лепной есть и гончарная керамика, "появление которой, пишет И. П. Русанова,- можно отнести к IX в. или рубежу IX-Х вв., когда она еще сосуществовала с лепной".( Русанова И. П. Славянские древности, с. 19, табл. 205.) В одном из помещений было найдено 6 целых сосудов; из них 2 - гончарных. Аналогии бронзовому перстню из Шумска указаны в диапазоне IX-XI вв ( Русанова И П. Славянские древности, с. 18, см. табл. 30-1.) Поэтому дату недолговечного комплекса в Шумске осторожнее будет предположительно определить несколько шире, как конец IX - первая половина Х в. Нужно учитывать также и окраинное расположение Шумска - здесь новые формы могли появиться с запозданием.
   Жилой комплекс расположен на правом берегу Гнилопяти, напротив обычного славянского селища (с. Тетеревка) того же времени. Следует обратить внимание на то, что, несмотря на непосредственное соседство и полную синхронность поселка и правобережной усадьбы, между ними наблюдается много различий. Во-первых, все избы поселка в Тетеревке являются полуземлянками, а здание в Шумске около "святилища" - наземное, без следов углубления в почву. Во-вторых, в поселке почти в каждом жилище встречаются ритуальные глиняные модели хлебцев; на правом берегу их нет. В-третьих, гончарная керамика полнее представлена в Шумске, чем в соседней Тетеревке. Четвертым отличием является отсутствие веретенных пряслиц в шумском доме.
   В свете сделанных противопоставлений интересным представляется вывод И. П. Русановой, что "в Шумске находился, вероятно, дом старейшины, выполнявшего и функции жреца".( Русанова И. П. Славянские древности, с. 24.)
   Комплекс в Шумске состоит из трех функциональных частей: 1) так называемое святилище; 2) "крада великая" для кремации и могильник с захоронениями праха в "сосуде малом"; 3) хозяйственно-жилой комплекс ("усадьба") с двумя зданиями и четырнадцатью маленькими наземными сарайчиками. В этом комплексе, отделенном от древнего селения рекой, все элементы, очевидно, связаны между собой. Рассмотрим прежде всего то загадочное сооружение, которое именуют святилищем. Это - незначительное углубление в дерновой слой с ровным плоским дном, размерами 14,2X11 м. Сооружение, по свидетельству автора раскопок, не имело перекрытий и было закрыто мощнейшим кострищем в полметра толщиной 26. Ключом к разгадке является общая форма сооружения, названная "крестообразной" и "причудливой".( Русанова И. П. Языческое святилище…, с. 235. 27 Русанова И. П. Языческое святилище…, с. 233.) Мне кажется (я осматривал сооружение в 1964 г. в процессе раскопок), что здесь перед нами вырезанное в дерне гигантское изображение какой-то женской фигуры, сказочной великанши, расположенное головой на север, ногами на юг. Контуры фигуры не просто крестообразные и обозначены не только три выступа. Один выступ (северный) центрирует всю фигуру. Это - полукруг. Остальных выступов шесть (три пары) и все они строго симметричны по отношению к продольной оси фигуры: верхняя пара (входящая, по Русановой, в понятие крестообразности) выдвинута на запад и на восток от основы. Средняя пара, обозначенная ниже первой, тоже ориентирована запад - восток. Нижняя пара небольших выступов выдвинута на юг; ею завершается вся фигура внизу (см. рис. 42, правый нижний угол).
   Расшифровка всей фигуры не должна вызвать возражения:
   1. Верхний полукруг (северный выступ) - голова фигуры.
   2. Два нижних выступа - ноги.
   3. Верхняя пара боковых выступов - груди великанши с гипертрофированными сосками (менее вероятно, что это - раскинутые в сторону руки).
   4. Нижняя пара боковых выступов - бедра, резко подчеркивающие женскую суть фигуры.
   Для раскрытия смысла изготовления фигуры великанши ростом с четырехэтажный дом полезно обратиться к запискам Юлия Цезаря, повествующего о подобных действиях у галлов. "Все галлы чрезвычайно набожны. Поэтому люди, пораженные тяжкими болезнями, а также проводящие жизнь в войне и в других опасностях, приносят или дают обет принести человеческие жертвы. Этим у них заведуют друиды… У них заведены даже общественные жертвоприношения этого рода.
   Некоторые племена употребляют для этой цели огромные чучела, сделанные из прутьев, члены которых они наполняют живыми людьми. Они поджигают их снизу, и люди сгорают в пламени. Но, по их мнению, еще угоднее богам принесение в жертву попавшихся в воровстве, грабеже или другом тяжелом преступлении … а когда таких людей не хватает, тогда они прибегают к принесению в жертву даже невиновных".( Записки Юлия Цезаря. Галльская война. Кн. шестая, c 16. М.; Л., 1948, с. 126-127.)
   Такая же участь, очевидно, постигала и пленных врагов: "…после победы (галлы) приносят в жертву все, захваченное живым".( Записки Юлия Цезаря…, с. 127.)
   С этим древним галльским обычаем связаны многочисленные западноевропейские сказки о великанах, пожирающих детей. В шумском ритуальном сооружении все соответствует "огромному чучелу", созданному для "общественного жертвоприношения": чучело изготовлено из кольев и легкого материала; прочной кровли над сооружением не было. Чучело огромно: длина его в 3,5 - 4 раза превышала размеры жилищ в соседних синхронных поселках древлян IX - X вв. Внутри чучела сожжены: бык, птица и многое неопознаваемое другое. Были ли сожжены люди, мы утверждать не можем, но вещи людей в кострище были (посуда, ножи, пряслица). Человеческие кости в могильнике рядом с чучелом, охраняемые погребальной урной, сохранились в ничтожных остатках ("мелкие пережженные косточки"); здесь, в мощном кострище площадью в 15 м, где отложилось около 10 кубометров золы и углей, такие косточки могли и вовсе не сохраниться. Шумское ритуальное сооружение не было постоянно посещаемым капищем. Это было изделие однократного использования. (Рис. 43).
   Если согласиться с тем, что перед нами славянская аналогия галльским жертвенным чучелам, то размещение некоторых деталей можно осмыслить: в области груди в левой стороне находился самый массивный столб, укрепленный камнями. Это, очевидно, обозначение сердца великанши; рядом - маленький круглый жертвенник и круглая яма. Входы внутрь чучела возможно находились у основания "восточного выступа" и вели к области сердца, являвшейся своего рода алтарем этого сооружения однократного использования. На чертеже И. П. Русановой в этих местах, где предполагаются входы, показаны два языка глины, заходящие внутрь сооружения (см. план). В области головы ("северный выступ") найдены кости птиц и кремневая стрелка. На головных уборах от средневековья до XIX в. обычно изображали птиц. Возможно, что птица для обряда была подстрелена особой, священной кремневой стрелкой, найденной тут же.
   Наибольший массив кострища приходится на область живота чучела, что и должно соответствовать представлениям о великанше, пожирающей людей. Какой-то каркас из жердей обнаружен в нижней части головы; очевидно, это элементы конструкции рта-пасти чудовища. По поводу назначения чучела великанши может быть предложено три разных гипотезы.
   1. Загадочное сооружение могло являться чем-то вроде праславянских зольников скифского и предскифского времени, т. е. ритуальных общесельских костров, разводимых весной.( Рыбаков Б. А. Язычество древних славян, с. 304-318.) В пользу этого говорит расположение по соседству с селом и наличие врезанных в дерн изображений - в зольниках - это огромные фигуры лебедей, а здесь - одна гигантская фигура женщины. И там и здесь кострище заполнено различным бытовым мусором: соломой, черепками, случайными предметами вроде ножей и пряслиц.( Раскопки И. И. Ляпушкина, обнаружившего интереснейшие, вырытые в земле фигуры лебедей, производились в урочище Пожарная Балка, где расположено десять огромных зольников. В русских средневековых источниках слово "пожар" означало также и ритуальный костер: "Пред враты домов своих пожар запаливши, прескакають по древьнему некоему обычаю" (1280 г.). (Срезневский И. И. Материалы…, т. II, стлб. 1079).) Зольники иногда находились в непосредственном соседстве с курганным кладбищем (здесь - бескурганные захоронения в урнах).