Сейчас он, однако, не спал. Лежал и смотрел, как Лиза идет через комнату.
   – Иди сюда, крошка, – позвал он. – Забирайся в постель.
   – Мне пора одеваться, – возразила Лиза.
   На самом деле она уже одевалась – натягивала черные хлопковые трусики.
   – Ну, крошка, – не отставал Томми. – По-быстренькому…
   – Дети внизу.
   – Включи им телевизор.
   Она бросила на него ледяной взгляд, означающий: «Я не собираюсь включать им телевизор, и ты это прекрасно знаешь».
   В ответ Томми откинул одеяло, показывая, что он абсолютно гол и совершенно готов.
   – Томми, – твердо сказала Лиза. – У меня сегодня визит к врачу, и я не хочу снова лезть под душ.
   – А зачем? И не надо.
   – Я иду к гинекологу.
   – Понятно. – Он слегка сник. – Все в порядке?
   – Все отлично, – заверила его Лиза. – Просто очередной осмотр.
   Такая досада: что-то там напортачили с ее мазком. Подобная некомпетентность просто выводит из себя.
   – Тогда давай, зайка! – Томми испустил легкий стон, чтобы она поняла, как сильно его же лание. – Ну, иди же ко мне.
   Регулярный, активный секс полезен для здоровья и сохранения семьи. Это одно из твердых Лизиных убеждений. Понятно, иногда она бывает не в настроении, и нельзя сказать, чтобы она обожалаэто дело больше, чем другие жены. Тем не менее она никогда не отказывалась и чувствовала – их брак благодаря этому только крепнет.
   – Ну ладно. Я только проверю детей. Но предупреждаю – по-быстрому.
   Лиза прикинула: чтобы забросить детей в школу и вовремя успеть к врачу, надо выйти из дома через пятнадцать минут. Если управиться в душе за две минуты, то остается лишняя минутка, чтобы слетать вниз, разобраться с детьми и вернуться в постель.
   Вся четверка сидела, как она их усадила – вокруг кухонного стола, покрытого с Дня благодарения белой скатертью с красными индюшками. Дети ели овсянку из одинаковых по форме, но разных по цвету мисочек: у Мэтти, старшего (6 лет), – голубая, у Уилла (5 лет) – красная, у Генри (4 года) – зеленая, а у Дейзи (почти три года), единственной девочки и любимицы семьи, – розовая. Дейзи сама налепила на миску картинки с Барби и наотрез отказывалась их снимать. Под столом, постукивая хвостом по полу, растянулся колли Лэдди – первый, до детей, предмет воспитания в их семье.
   – Так, ребята… – Лиза лихорадочно пыта ась придумать, чем бы таким занять их на время, не нарушая установленных правил. – Кто хочет клубники?
   В ответных взглядах – ни малейшего интереса.
   – Ладно. – Она покосилась на часы: прошла целая минута. – Как насчет ба-на-нов?! – Она широко раскрыла глаза и для большей выразительности потрясла головой.
   Никакой реакции.
   – Отлично. – Отчаяние нарастало.
   Лиза подошла к буфету, протянула руку. Неужели она и впрямь это сделает? Где ее принципы? Где раз и навсегда установленные правила? Но в конце концов, ее здоровье и плановый, без опоздания визит к врачу, близкие отношения с мужем и спокойные, без истерик-с детьми гораздо важнее, нежели одно маленькое послабление.
   – Печенье!
   Нежданную радость дети встретили визгами восторга. Все, кроме Генри, в глазах которого стояла тревога.
   – От печенья у меня в зубах будут дырки, – сообщил он.
   – А мы потом почистим зубки, – пообещала Лиза.
   Он разволновался еще больше, схватил ее за руку:
   – Мамочка, давай почистим сейчас.
   Он такой впечатлительный, такой пугливый. И как этакий ребенок (причем – третий) мог появиться в их семье? Лиза этого никогда не могла понять.
   Лиза обняла его и тут же отступила. Иначе он решит, что сейчас как раз подходящий момент забраться к ней на колени. Никто из детей – ни его старшие братья, ни младшая сестренка не испытывал необходимости в таком тесном общении. Иногда, надо признаться, это доставляло несравненное наслаждение – бросить все и несколько минут просто посидеть с прильнувшим к ней сыном. Но неразумная трата времени ломает весь распорядок дня.
   – Нет, сейчас мы не будем чистить зубы, – сказала она и слегка похлопала его по ручке, надеясь, что жест получился ободряющим. – Мамочке кое-что надо очень срочно сделать наверху. Будьте паиньками, посидите здесь тихонько, и через несколько минуточек мы поедем.
   Так, теперь бегом наверх. На Томми осталось не больше трех минут.
   Лиза сдернула халат и завела кухонный таймер на туалетном столике, с помощью которого отмеряла время для всех своих дел – от мытья в душе до уборки в детской. Томми, слава богу, по-прежнему готов.
   – Ты сверху? – спросил он.
   Это следовало понимать так: хочет ли она дойти до оргазма? Сейчас на это нет времени. Позже, после гимнастического зала, но до того, как из школы вернутся дети, она всегда успеет обратиться к «маленькому дружку».
   Мотнув головой, она легла на спину. Он сразу вошел в нее и начал двигаться в привычном ритме: быстром, легком, энергичном. Он и в теннис играл так же.
   «Не увлекаться!» – приказала себе Лиза.
   Как только зазвонит таймер, она должна будет вскочить. Что в утреннем расписании? Разбросать детей (придется изменить обычную очередность, чтобы ко времени успеть к врачу), потом полчаса на гимнастику и бежать на собрание правления в церковь Св. Иоанна.
   Вспомнив о собрании, она сокрушенно вздохнула. Лиза взялась за благотворительную деятельность, потому что ее выводила из себя неумелая, неэффективная работа общественных организаций. Только поэтому она согласилась войти и в церковное правление, и в наблюдательные советы детского сада и женской футбольной лиги.
   Никакого удовлетворения – сплошные нервы. Сидят себе, попивают кофе, болтают о собственных детях и решительно ничего не предпринимают. Просто хочется рвать и метать! Ее энергия достойна лучшего применения. Ей нужно настоящее дело. Но не работа. Нечто такое, чем она могла бы заниматься, не меняя налаженного распорядка с детьми, и на чем уже набила руку. Она не намерена тратить время на учебу – когда еще ее мастерство в новом деле достигнет хорошо оплачиваемых результатов. Для соревнования с мамашками ей нужна на стоящая цель – что-нибудь, что доставит удовольствие ей самой и поразит остальных.
   Томми задвигался быстрее. В этот момент Лизу озарило: вот что она хочет сделать – написать книгу! Под названием «Искусство жить». Не имеет значения, что до сих пор она не писала ничего длиннее обычного письма, – в самых удачных книгах, тех, что добивались признания и денег,главным достоинством была идея, а не стиль. Если бы выкроить недельку, она бы запросто управилась с этой вещицей. Да нет, конечно, столько свободного времени ей не раздобыть. Значит, на книгу уйдет побольше недели. Она разобьет книгу на главы, название каждой будет начинаться со слова «Как». И напишет про все: от «Как заставить детей утром вовремя выйти из дома» до «Как получить удовольствие от секса, даже если вы не в настроении».
   Успех гарантирован, никаких сомнений. По всей вероятности, нечто в этом роде уже написано и опубликовано, но ее книга будет лучшей. По той простой причине, что она действительно знает,о чем собирается писать. Всю свою жизнь она искала способы, как выполнять любое дело аккуратнее, эффективнее – словом, лучше всех. Еще девчонкой добровольно взвалила на себя всю домашнюю стирку и готовку и разработала детальную систему ведения домашнего хозяйства с высоким коэффициентом полезного действия. Лизина мать, бывало, оторвется от Джейн Остин, вынет изо рта сигарету и, не обращая внимания на младших детей, с воплями носящихся вокруг нее, скажет: «Сядь, детка, передохни». Но именно «передохнуть» в этом хаосе Лиза никак не могла себе позволить.
   Вдохновленная идеей насчет книги, Лиза готова была немедленно поделиться с Томми, но вовремя поняла, что в данный момент он, пожалуй, слишком занят, чтобы ее выслушать. Ничего, увидит рукопись, когда та будет закончена.
   Таймер прозвенел, но Томми, не услышав, не оставлял своих трудов.
   – Милый, – шепнула Лиза.
   Он упорно пыхтел ей в ухо. А между тем снизу уже доносился невероятный шум и гам. До Лизы только сейчас дошло.
   – Том! – Она пихнула его в бок. – Господи!
   Она попыталась выкрутиться из-под него. Как бы не так. Его так просто не остановишь. На кухне бешено залаял Лэдди, а Дейзи испустила свой фирменный вопль, который обычно означал, что она делает что-то чрезвычайно интересное, при чем знает, что делать этого ей не стоит.
   – Томми! – заорала Лиза, изо всей силы упираясь ему в грудь.
   – А? – Он поднял голову.
   – Слезай! Что-то с детьми!
   Она вскочила с кровати. Начиная паниковать, накинула халат. Мчась по коридору, кубарем скатываясь по лестнице, убеждала себя, что паниковать неразумно, что это чистой воды неврастения. Для анализа собственных страхов ей не нужен психиатр.
   Ее мать была последовательна в своей без мятежности: от небрежного ведения хозяйства до небрежного отношения к собственному здоровью один шаг. Мать пошла к врачу лишь через несколько месяцев после того, как заметила первые симптомы. Но было уже поздно. Шесть недель спустя мать умерла от рака яичников, оставив на Лизу весь дом, отца-алкоголика, по большей части отсутствующего, и трех младших детей.
   Добежав до кухни, Лиза сначала увидела мальчиков – те по-прежнему сидели за столом, лишь отодвинув стулья. Хохоча во все горло, со сверкающими глазами они смотрели в сторону рабочего стола. Уилл гоготал, откинув голову, а Мэтт, старший, тряс головой и хлопал себя по бедрам. Только Генри с замершим на устах смехом посмотрел в Лизину сторону, потом бросил последний испуганный взгляд на рабочий стол и неожиданно разразился слезами.
   На рабочем столе, не замечая матери, стояла Дейзи. Ее подгузник, как сброшенный черепахой панцирь, валялся в раковине, а лиловое платьице неведомым образом оказалось на го лове Лэдди. Что, видимо, и довело несчастную собаку до исступления. Дейзи, совершенно голая, с вымазанной печеньем физиономией, дико хохотала и принимала боевые позы наподобие любимых мультипликационных героев ее брать ев. В каждой руке у нее было по длинному ножу, она угрожающе размахивала ими и выкрики вала: «Хай-я-я!»
   Заметив мать, Дейзи застыла. Метнула взгляд на братьев – что ей теперь делать? Но те сами были смущены и испуганы. Даже больше, чем она. Лиза старалась не показать, что она тоже растеряна и испугана.
   – Отдай мне ножи, Дейзи, – сказала она, подходя к дочке и всем видом стараясь внушить детям уверенность, что полностью владеет ситуацией.
   «Как разоружить вашего малыша», – подумала она. – «Первое: спокойно, но уверенно и твердо попросите ребенка отдать оружие».
   Дейзи, однако, вместо того чтобы отдать ножи, замахнулась ими на мать, присела на стол и выдала последнее пронзительное «Хай-я-я!».
   По правде говоря, Лиза понятия не имела, что делать дальше. Ей не приходилось сталкиваться ни с чем подобным ни с собственными детьми, ни когда растила братьев и сестер. Интересно, что бы сделала Джульетта или Анна? Обняли бы чертенка, не иначе. А Дейдра, скорей всего, расхохоталась бы, точь-в-точь как Лизина мать.
   Лиза сделала единственное, что в данный момент пришло в голову, что она поклялась никогда не делать, но о чем твердил материнский инстинкт: стащила извивающуюся дочку со стола, вырвала ножи, швырнула их в раковину, а потом свободной рукой звонко шлепнула по голой попе.

5. Дейдра

   Дейдра поцеловала на ночь близнецов – сначала Зака, который в последнее время начал изображать, будто ему вовсе не нравится, когда его целуют, потом – Зои. Малышка каждый вечер прощалась на ночь, словно перед отплытием в далекое странствие. Сказав «спокойной ночи», Дейдра ушла в свою спальню, оставив Пола наедине с детьми и Гарри Поттером.
   К вечеру воскресенья, после бесконечного Дня благодарения, Дейдра вымоталась до предела – готовка, гости, дети дома с утра до вечера. И все же жаль, что эта семейная идиллия заканчивается. Наступит утро, она останется одна – и никаких предлогов, чтобы отложить исполнение планов касательно ее будущего.
   Включив свет в гардеробной, Дейдра сняла одежду, в которой проходила весь праздник, и начала рыться в поисках самой уютной ночной рубашки. И снова наткнулась на платье. Это платье она позавчера откопала в чемодане на чердаке, когда разыскивала бабушкину вязаную скатерть. Цвета, который прежде назывался «баклажан», скроенное по косой, платье из тонкого атласа выглядело старомодным даже в 1989-м, когда она в нем пела с группой Ника Руби.
   Дейдра провела пальцем по ткани. Как папиросная бумага, мягкая, в тонких морщинках, словно щека бабушки Пола. Очень своевременная находка: платье укрепило ее намерение соблюдать диету все праздники. Она даже не попробовала картофельного пюре. Разве что ложку облизала. Вот это самодисциплина! Да, но ведь страх-то какой – значит, она на самом деле, если захочет, сможет выполнить то, что задумала?
   А захочет? Зажмурившись, Дейдра подняла руки с платьем над головой, вдохнула и, не дыша, дала платью стечь по телу. Оно плавно скользнуло по плечам, по груди, немного задержалось на бедрах, но одно легкое движение – и юбка села на место. Дейдра открыла глаза и посмотрела в зеркало.
   О боже, вот она – красотка Дейдра! Она взглянула в глаза своему отражению и тут же отвела взгляд. В этих глазах слишком много рассудительности, слишком много опыта. Лучше сосредоточить внимание на теле – оно-то ее не подведет? Станет ли оно вновь таким, каким было: фигуристым, дерзким, излучающим чувственность?
   – На-а-ко-о-не-ец… – пропела она, ведя кончиками пальцев по бокам от бедер к груди, а за тем взмахнула руками жестом истинной примадонны.
   – Что «наконец»? – с веселым удивлением спросил Пол.
   В смятении она развернулась к нему. Ведь только что слышала, как он читает детям голо сом Рона Уизли [3](у него это отлично получается), а он уже здесь. Такой высоченный – под два метра, его вечно все спрашивают, не играет ли он в баскетбол, – а ходит тише кошки.
   – Ничего, – пробормотала она, чувствуя, как щеки заливает краска – проклятие всех рыжих. – Я просто… (Просто – что? Смотрела на себя в зеркало? Воображала, что живу иной жизнью?) Просто пела.
   – У тебя потрясающий голос.
   – Правда? – Облегчение разлилось по груди. – Но я так редко пою в последнее время, со всем разучилась. Ты действительно думаешь, что с голосом у меня все в порядке?
   – Как всегда, – улыбнулся он. – Или даже лучше.
   Полу всегда нравилось, как она поет. Они и познакомились в лос-анджелесском ресторане, где Дейдра исполняла джазовые композиции соло – другой музыкальной работы найти не смогла. А Пол заглянул в этот ресторан пообедать. Он тогда проходил ординатуру в больнице при местном университете. Это было уже после Ника Руби, после того, как она перебесилась, отказалась от роли в «Кошках» и решила пойти в институт, к огромной радости родителей.
   «Или даже лучше» – что бы это значило? Она вдруг отчетливо вспомнила главную причину, из-за чего тогда бросила петь. Давнишнее чувство ненадежности и незащищенности налетело как порыв холодного ветра. Все приятное, что наполняло ее существо, когда она смотрелась в зеркало, испарилось. Осталась пустота и безысходность.
   – Нет, я уже не та, – пробормотала она.
   – Ошибаешься, – возразил Пол.
   Он протянул руку, медленно-медленно, и кончиками длинных пальцев погладил шелк на ее груди.
   – Что это на тебе?
   – Осторожно, очень тонкое! – Дейдра машинально отвела его ладонь. – Я нашла его в чемодане на чердаке.
   – А чье оно?
   – Мое, старое. Надевала его на выступления.
   Пол поднял брови:
   – Очень даже сексуально.
   Дейдра снова взглянула в зеркало. Она и впрямь выглядит сексуально. Кто бы мог подумать? Ведь она променяла собственную сексуальность на детей. Нет, еще раньше – на брак с Полом. Вам нужен этот милый, добрый, внимательный и заботливый человек? Этот самый доктор?Отлично, не прогадаете. Он ваш. Но в обмен на вашу сексуальность. Будьте любезны, положите ее сюда, рядышком с вашей свободой.
   Дейдру всегда мучила одна мысль – может быть, с ней что-то не так? Почему ее заводят только неправильные мужики – с дурным характером, непригодные для совместной жизни?
   Как, например, Ник Руби. А когда попадается кто-то стоящий, как Пол, у нее ниже пояса все умирает.
   Может, и не совсем умирает, но, во всяком случае, требует гораздо больших усилий. А после многомесячного лечения от бесплодия, за которым последовал многомесячный постельный режим для предотвращения выкидыша, после почти убившей ее послеродовой депрессии и первых лет ухода за детьми она подозревала, что ее и без того не слишком цветущее сексуальное влечение вообще находится при смерти. Нет, если бы ей провести без детей хотя бы пару дней, да поспать часов четырнадцать подряд, да запить хорошим красным вином большой бифштекс, можно бы собрать сколько-нибудь сексуальной энергии. Но в ее будничной жизни, с ее будничным мужем желание редко появляется. Крайне редко… или никогда.
   Разве что при мысли о Нике. При мысли о тех чувствах, что испытывала по ночам на сцене клуба: поешь в платье, в котором ты словно голая, спина горит от света прожектора, и мечтаешь вернуться домой с мужчиной… который никогда не станет помогать мыть посуду. У которого и посуды-то нет.
   – Мне бы хотелось снова начать петь, – сказала она Полу.
   Тот сел на кровать, откинулся на локти, вы тянул длинные ноги.
   – Неплохая идея.
   – Я обожала петь.
   – Когда мы с тобой встретились, по-моему, уже нет.
   На самом деле, если вспомнить как следует, Пол вечно убеждал ее выступить в каком-нибудь клубе. Главным образом потому, что ему нравилось сидеть в глубине зала и из темноты наблюдать за ней. Это самой Дейдре не терпелось все бросить и пойти работать хоть секретаршей к дантисту, только не продолжать петь.
   – Молодая была, – сказала она. – Ушла, по тому что решила, что «Кошки» – паршивый мюзикл, потому что боялась одиночества на гастролях. В том случае, конечно, если бы я там стала звездой.
   – Но иначе ты бы не встретила меня, – улыбнулся Пол.
   И что? Это было бы плохо? Ну, разумеется, это было бы плохо, сама себя укорила Дейдра. Пол дал ей любовь и чувство безопасности, каких она не испытывала ни с одним из ее горячих, но ненадежных любовников. Даже дома, с родителями, она не знала подобных чувств. Вероятно, потому, что ее родители, юристы с левым уклоном (отец – североирландский католик, а мать – чикана [4]), вечно вытаскивали кого-нибудь из тюрьмы или подыскивали кому-нибудь крышу над головой. Имона и Анунциату – как детям было велено называть папу и маму – больше волновали глобальные нарушения прав человека, нежели собственные детишки, брошенные на няньку-хиппи.
   – Что мне для тебя спеть?
   Он расплылся в улыбке:
   – Что-нибудь подходящее для этого платья.
   Дейдра закрыла глаза. Бывало, она пела для Ника, в его белой комнате. Не забылось: середина дня, они только что проснулись после позднего выступления, оба голые. Она встает в ногах кровати и поет что-нибудь из Билли Холидей или Дженис Джоплин: «Возьми! Возьми мое сердце прямо сейчас…»
   Невозможно спеть это Полу, невозможно даже представить, как она будет выводить перед ним эти кровоточащие слова. Глядя на его доброе доверчивое лицо, Дейдра пыталась придумать, что бы ему такое спеть, что он сочтет сексуальным. И тут он попросил:
   – Спой «В его поцелуе».
   – Это? – недоверчиво переспросила Дейдра. – По-твоему, это сексуально?
   Стоит ли удивляться, что в постели с ним ей так скучно.
   – Не знаю. – Пол смутился. – По-моему – да.
   – «О нет, не так», – пропела она шутливо, надеясь, что намек до него дойдет.
   Но Пол пришел в восторг:
   – Точно! Эта самая.
   Подражая юной певичке, Дейдра грозила ему пальчиком и распевала куплеты о том, что это не в его лице и не в его руках, а в его поцелуе.
   – Здорово! – воскликнул Пол. – Просто потрясающе!
   Она невольно улыбнулась:
   – Зрители не должны высказывать свое мнение, даже самое положительное, после каждой строчки.
   Улыбка сползла с его лица.
   – Извини, пожалуйста.
   – Да ладно, – отмахнулась она, прошла через комнату и плюхнулась на кровать. – Рада, что тебе понравилось. Мне бы только понять, что с этим делать.
   – Дети теперь в школе целый день, – сказал он, погладив ее по спине. – Ты могла бы найти учителя пения, а потом подыскать какую-нибудь местную группу и выступать с ними.
   – Здесь? – скривилась она от отвращения. – Я думала о городе. Для меня это не пустячок, которым я могла бы заниматься между стиркой и обедом.
   – А что это для тебя? И что ты собираешься делать? – Пол говорил спокойно, но с заметным удивлением.
   Дейдра вздохнула. Если бы у нее был план действий. Что-нибудь вроде: 1) пойти на прослушивание (при условии, что она сможет выяснить, где это прослушивание проходит); 2) стать звездой; 3) начать жить интересной (гораздо, гораздо более интересной) жизнью.
   День благодарения и гости – удобный предлог, чтобы отложить все на потом, в смысле планов. Кто, в самом деле, станет думать о будущем, когда надо фаршировать индейку?
   Но праздники кончились. Уже в следующую пятницу – очередной «ужин мамаш». В этот день Ник Руби играет в клубе «Трибека».
   – Есть один парень… – неуверенно начала Дейдра.
   Что это? Она рассказывает Полу о Нике? Похоже на то.
   – Гитарист, с которым я когда-то пела. Ну, знаешь, бас-гитара.
   – Ник Руби. Очень интересно.
   – У нас же есть его диск, – напомнил Пол, уловив удивление в глазах жены. – Тот, что ты раскопала в универсаме на распродаже, осенью, когда мы ездили в Вермонт. Ты еще всем рассказывала, как в свое время с ума сходила по этому парню.
   Существует ли хоть какое-нибудь незначительное событие ее жизни, в которое она ненароком забыла посвятить Пола за последнее десятилетие? Что-нибудь, о чем он не помнит? Джульетта, Анна, даже Лиза жалуются, что их мужья не могут запомнить, со сливками они пьют кофе или без и какой у них номер лифчика. Пол не таков. Он единственный из всех мужей может уверенно назвать девичью фамилию ее матери (Руиз), любимую игрушку Дейдры, с которой она спала вплоть до поступления в колледж (розовый кролик с черными металлическими глазами), и в каком возрасте она впервые поцеловалась с мальчиком (в четырнадцать, почти старухой).
   – Верно. – Дейдра слабо кивнула. – Он сейчас играет в Нью-Йорке. Думаю, надо его послушать.
   – Отлично, – согласился Пол. – Давай съездим.
   –  Съездим?Ну нет! То есть… я хотела сказать, у нас как раз очередной ужин мамаш, и мы собрались в город, – быстро поправилась она. – В следующую пятницу.
   – Вот оно что. – Пол поджал губы, и выражение его лица, которое обычно находилось где-то посередке между доброжелательным и печальным, сдвинулось в сторону печали.
   За всю их совместную жизнь Пол огорчался по-настоящему считанные разы. Похоже, сейчас как раз такой случай.
   – Я думаю о профессиональной карьере, Пол, – попыталась она объяснить. – Ты же не станешь водить меня повсюду за ручку?
   – Да, конечно, – с удрученным видом согласился Пол. – Я понимаю.
   Иметь такого отзывчивого мужа, конечно, здорово. Но вот в чем проблема – ты всегда чувствуешь себя виноватой. И есть за что: за затянувшуюся симпатию к Нику, за желание встретиться с ним не только по делам. А может, она и петь-то вовсе не хочет? Может, ее возродившиеся музыкальные амбиции – просто изощренный предлог вернуть себе Ника Руби? Дейдра откинулась на спинку кровати рядом с Полом и уставилась в потолок.
   – Плюну я, пожалуй, на это дело, – сказала она. – Ты, как я погляжу, не хочешь, чтобы я с ним встречалась.
   – Нет, нет, что ты! – Пол повернулся на бок и положил руку ей на живот. – Обязательно поезжай. Я хочу, чтобы ты поехала.
   – Учти, если я за это возьмусь, нам обоим будет нелегко, – предупредила Дейдра. – Тебе придется больше времени проводить дома, не задерживаться по вечерам, сидеть с детьми и заниматься хозяйством.
   – Знаю, – ответил он. Его рука ползла по ее животу. – Ради тебя я готов. Честное слово. Позволь мне помочь. Пожалуйста.
   Ну вот, теперь он ее умоляет выйти в широкий мир и снова стать певицей. Интересно, он действительно так думает? Или всего лишь говорит то, что, как ему кажется, ей приятно услышать? Даже немножко обидно. Пусть бы велел ей выкинуть эту затею из головы, заявил, что она нужна ему и детям дома, что давным-давно пора махнуть рукой на мечту, от которой она однажды уже отказалась. Более ответственный человек спас бы Дейдру от ее собственных дурных намерений и желаний, угрожающих благополучию не только ее, но всей семьи. Но нет, этого от него не дождешься. Пол умеет быть только добрым и сочувствующим. А единственное, что он может потребовать, – это чтобы она была счастлива и любила его. На что он, похоже, сейчас и намекает, потихоньку подбираясь к подолу ее шелкового платья.
   – Дети… – Дейдра оглянулась на все еще открытую дверь спальни.
   – Спят.
   – Я так вымоталась, – пожаловалась она. – Выходные выдались такие тяжелые…
   – Ты чудесно со всем управилась. Все было великолепно.
   Он наклонился и поцеловал ее в щеку, потом в шею, потом в губы. Так нежно. Слишком нежно. Быть может, в этом все дело? Это в его поцелуе, подумала она, закрывая глаза. Вернее – этого