Щепетнев Василий
Тот, кто не спит

   ВАСИЛИЙ ЩЕПЕТНЁВ
   ТОТ, КТО НЕ СПИТ
   1
   Колесо "Кировца" на четверть скрылось в колее, прицеп кренился с боку на бок, пытаясь сбросить молочные фляги, по горло утопленные в гнезда-держатели. Целых четыре фляги. Если наполнены доверху, то ферма голов на шестьдесят при нынешних надоях. Восемнадцать километров до центральной усадьбы. И оттуда сорок шесть до районного молокозавода, из них тридцать грунтовой дороги. Не молоко везут, а белое золото. Бело-голубое - учитывая вклад водопровода.
   Петров поправил лямку рюкзака, более оправдывая паузу, держался рюкзак ладно, не тревожил, и вернулся на дорогу, на травяной коврик, что лежал меж глубоких колеин, припорошенный серой пылью.
   Хорошо, вёдро. В дождик не ходьба, а мука. Да и кто в дождь доброй волей путешествует ныне?
   Он шагал мерно, экономно, а за спиной погромыхивал, удаляясь, молочный поезд.
   Из пункта А на север отправился пешеход со скоростью пять километров в час, а на юг - трактор "Кировец" со скоростью в три раза больше скорости пешехода. Через какое время они встретятся, если известно, что встречаться им, вообще-то, незачем?
   На покосившемся бетонном столбике - заляпанный засохшей, наверно, весенней еще грязью, прямоугольник толстой жести:
   д. Глушица
   д. - значит, деревня.
   Но и версту спустя не было ничего, по сторонам тянулись редкие осины да черные смоленые столбы электролиний по левую руку. Дальше лежали пустые непаханые поля - горючего не хватило, неудобья покупателей ждут, или просто - руки не дошли.
   Ферма - низенькая, с "лежачими" крохотными окошками у крыши, когда-то штукатуренная и беленая, безнадежно обрастала навозом, который, словно годовые кольца дерева, ведал о былом процветании и нынешней скудости.
   Млечный путь кончался распахнутыми деревянными воротами.
   У южной стены, в огороженном жердями загоне уныло и сонно стояли коровенки, вяло шлепая хвостами по ребристым бокам.
   - Эй, кто живой, отзовись! - Петров глянул в темный проем ворот. Мухи да оводы жужжали в ответ.
   Он осторожно, выбирая, где ступить, миновал загон и, уже свободнее, подошел к стоящим поодаль избам - и смолоду некрепким, строенным не себе, артельно, наскоро, но странно достоявшим до сегодняшних дней, готовым стоять, пока живет в них кто-то, а опустеют - и рушатся в одночасье.
   Калитка в штакетном заборе приоткрыта, крючок мелко качается на ржавой петле.
   Гравийная дорожка хрустнула под ногами. Из хлева отозвался поросенок - сыто, довольно. И корову держат - вон лепешка свежая. Пасется, верно.
   - Хозяева!
   Дверь в сени низкая, смиренная. Стены увешаны снизками яблок, мухи азартно носились над ними, шалея от изобилия.
   - Чего надо? - хмурое, заспанное лицо хозяйки выплыло из-под марлевого полога открытого окна.
   - Молока не продадите?
   - Чего?
   - Молочка, говорю, - Петров рассеянно смотрел на огород. Помидоры, подальше - капуста, поздняя картошка, кустики зеленые, сочные. Соток пятнадцать, да прирезанных, "указных" столько же.
   - Молока можно. Много?
   - Литр.
   - Сейчас, - хозяйка опустила марлевый полог, но шустрая муха успела залететь внутрь. - От заразы, спасу нет!
   Петров скинул рюкзак, пристроил на лавке, широкой, темной от старости, сел рядом.
   Крынка с устоявшимся утренним молоком, жирным, не пить жевать впору, припотела снаружи. Петров хлебнул, остановился, переводя дух.
   Идиллия!
   Женщина, повеселевшая от движения, а, может, и от денег, которые успела спрятать в какой-то из карманов цветастого фасонистого платья, очевидно, лишь недавно переведенного в затрапез, гоняла полынным стебельком мух с сушеных яблок.
   - Вы тут по делу, или как?
   - Гуляю, - Петров опять припал к крынке, припадочный молокосос, в такты с глотками молоко плескалось о стенки, громче и громче, девятым валом норовя попасть в ноздри. Он поспешил отставить кринку. - Гуляю.
   - Да где же здесь гулять? Что за интерес? - полынная ветка повисла в опущенной руке и мухи тотчас вернулись творить непотребство.
   - Люблю пешие походы. Дешево и просто, по отпускным, а здоровья на год хватает.
   - Один или с кем идете?
   - Одни. Сам командир, сам рядовой. В Курносовку добираюсь, там друг в фермеры подался, недельки две поработаю на него за картошку.
   - А где это - Курносовка?
   - В Каменском районе, соседи ваши. Разве далеко? - он обхватил крынку за горло - широкое, почти человеческое, прикинул на вес. Треть осталось.
   - Так это через центральную усадьбу нужно до Марьино добраться, оттуда в Каменку попуткой, а уж затем в эту... Как ее...
   - Курносовку.
   - Вот-вот. Дальше ведь дороги нет, на нас кончается, она хлестнула по стене, полынный цветок, отлетев, упал в крынку и поплыл - серенький крохотный шарик.
   - Мне шоссе не надо, я пешком, напрямик, - он допил молоко, катышек попал за губу и пришлось отыскивать его языком, перекладывать на палец и щелчком отправлять на грядки моркови.
   - Хрю-хрю, - прокомментировали из сарая.
   - Турист, - независимо от поросенка догадалась и хозяйка. - Угу, - на тыле кисти остались короткие белые полосы. Отпечатки губ так же неповторимы, как и пальцевые.
   - Наверное, много интересного видите? - она приняла кринку, невольно покачала, прислушиваясь.
   Пусто.
   Пустенько.
   - Нет, не очень. Красивые места попадаются, это да. Я больше для отдыха, поправки здоровья. Парочку лишних килограммов скинуть, - он встал, примерился к рюкзаку.
   - Форма у вас ладная. В городе брали?
   Петров провел рукой по мешковато сидящей, немного запылившейся гимнастерке. На два размера больше. Как и задумано.
   - Точно. Старые запасы распродавали, я и ухватил. Хлопок, немаркая, цена подходящая.
   - Я своему тоже взять хотела, у нас записывались, а он отказался. Смешная, говорит. А чего смешного? - она оглядела Петрова, и тот осмотрелся сам. Гимнастерка, ремень, галифе, сапоги. Фуражка со звездочкой. Эхо минувшей войны, реализация невостребованных товаров по социально доступным ценам. Дележ наследства империи.
   - Ничего смешного, - пришел к выводу и Петров. - Форма офицерская, пошив сорок восьмого года, проветрил - и носи на здоровье. Практично и удобно.
   - В сапогах не тяжко ходить?
   - Отличная вещь - сапоги, не кроссовки сопливые. Опять же офицерские, легкие, - он притопнул ногой. - Я формы три комплекта взял, две летние и одну зимнюю, полушерстяную, шинель и две пары сапог. Хотел больше, да не дали.
   Рюкзак пал на спину рысью, мягко. Сиди-сиди, покатаю захребетника.
   - Хутор Ветряк на север? - компас откинутой крышечкой пустил зайчика в другое, затворенное окно и высветил кусок гнутой блестящей трубы. Спинка кровати с никелированными шарами.
   - Мимо конторы пройдете, там тропочка есть, прямо-прямо до хутора доведет, - не провожая, хозяйка нырнула в дом.
   Петров накинул крючок. Паркетины шершавые, занозистые.
   Контора - кирпичный одноэтажный домик крашеный зеленой краской, полопавшейся и свисавшей лохмотьями. Золушка после полуночи. А иного времени у нее и не было.
   Небольшая железная мачта, оборванный тросик спутанным клубком валялся в стороне.
   Табличка у мачты: "Наши маяки" и рамка, в которую поместилась бы фотография девять на двенадцать, но никто не потрудился ее вставить. Перевелись маяки. Вымерли. Как без них в бурном море?
   Петров потрогал колесики блока. Приржавели намертво.
   Дорога привела к самому крылечку конторы.
   Окна тоже - нараспашку, и та же марля вместо занавесок.
   Изнутри - редкие удары пишущей машинки.
   Петров отвел краешек марли.
   В профиль к нему за столом над клавиатурой огромной "Листвицы" колдовала тучная блондинка, давно, впрочем, не крашенная, а глубже, у стены, писала в толстую книгу другая, близняшка первой - одинаковые формы, одинаковое платье, только волосы подлиннее. Остальные столы пустые.
   Сидевшая за машинкой, наконец, заметила его:
   - Гражданин, вам кого?
   - Мне? Почтовый ящик, письмецо опустить.
   - Ящик сбоку на стене. Почта у нас по четвергам бывает, раз в неделю, раньше не вынут.
   - Четверг - хорошо, завтра.
   - Ой, правда. Как быстро время летит, Зина!
   Близняшка оторвалась от писания:
   - Вы к нам по делу?
   - Не в окошко бы говорил, кабы по делу, - рассудительно заметила машинистка.
   - Мимоходом я, - подтвердил Петров. - Путешествую по кондовой России. А чего это вас, девчата, всего две?
   - Заведующая на совещании в районе, Клавка в декретном, Нинка тоже, а Мария Ефимовна в больнице на операции, - машинистка подула на указательные пальчики. - Устала.
   - Вы, значит, для удовольствия сюда забрели, - Зина казалась суше, строже машинистки.
   - И сюда, и дальше пойду.
   - Отпускник, наверное?
   - Так точно.
   - А мы на работе, между прочим.
   - Намек понял, исчезаю. Скажите, на хутор Ветряк по этой тропинке идти?
   - Правильно, - Зина внимательнее всмотрелась в Петрова.
   - Вы бабы Ани сын или внук будете? - машинистка общалась с Петровым охотнее товарки. Ясненько, пальчики свободные, а у Зины на безымянном обручальное колечко. Да не колечко - кольцо, граммов десять, бочоночек на треть фаланги.
   - Нет, просто ориентир. Я в Курносовку пробираюсь.
   - Жаль, - огорчилась машинистка. - Она ждет-ждет, когда за ней родные приедут. Тяжело ей.
   - Нет, - повторил Петров и, опустив занавесь, двинул вдоль стены. За обнаженным из-под штукатурки углом и правда прикреплен был почтовый ящик, синий, с красивым, хотя и облезшим немного гербом. Рядом - плакатик. На грубой желтой бумаге. " Обезвредить преступников". Он вчитался. Разыскиваются бежавшие из тюрьмы, три человека, описание, приметы... Обо всех подозрительных немедленно сообщить в ближайшее отделение... За информацию, ведущую к поимке - вознаграждение. Фотографий нет.
   Петров достал из кармана гимнастерки сложенный пополам конверт, перегнул, расправляя, и опустил в щель. Письмо упало, слышно ударясь о дно. Одно.
   Каламбур не веселил.
   Деревня Глушицы. По данным переписи, бестолковым и путанным, где человек считался дважды, и как житель деревни, и как колхозник колхоза "Победа", деревня насчитывала семьдесят шесть человек обоего пола. Да когда она была, перепись. С той поры не уполовинилось бы население. Разве что Нинка да Клаша - надежа наша.
   На хутор Ветряк вела не тропа - аллея. Старые ветлы, растущие уже книзу, стволы толстые, узловатые, с огромными дуплами, часто и обломленные, торчали к небу иззубренными стволами разорвавшихся гаубиц. Тропка бежала по левому краю аллеи, а правый порос терновником, разросшимся до середины просвета. Петров набрал пригоршню ягод и ел - по одной на каждый десяток шагов, потом - полусотню, а после и всю сотню. Ягоды, покрытые сизой патиной, вязали рот. Молчание - золото.
   Уродился терн, однако.
   Солнце поднялось выше и, хотя деревья прикрывали тропу коротенькой тенью, стало жарко.
   Время большого привала.
   Он выбрал тень погуще, снял рюкзак, вытащил камуфляжное полотно, постелил на траву. Сапоги, не купленные, конечно, а заказанные, тачал ас из асов, дороже мотоцикла - в сторону, портянки - на ветки куста, ремни, гимнастерку, галифе - все долой.
   Навернув на себя теплую сторону подстилки, он уснул.
   2
   Разбитость, слабость, дрожание мыслей - эти обыкновенные последствия дневного сна отсутствовали. Приятно. Но сколько долгих тренировок понадобилось. За то же время можно выучить китайский язык, северный диалект, или пройти полный курс игры на аккордеоне - увы, не быть ему "всегда желанным в любой компании", как уверял самоучитель. Большая растрепанная книжка, мягкая обложка - красавица с пальчиками, занесенными над клавишами "Вельтмейстера". Валяется где-нибудь на антресолях в коробках нераспакованных вещей.
   Он сел, пошевелил пальцами ног. Прекрасно слушаются. Двадцать пять секунд полета, все системы функционируют нормально.
   Полета... Если сравнивать, то не с космическим. Так, одинокий "кукурузник" выруливает на взлетную полосу деревенского аэродрома, козьего выгона. В небесах "МИГи" "Миражи", "Вулканы" и прочая элита блюдет весьма вооруженный нейтралитет, и на тебе - одномоторный самолетишка технологии "рус фанер", видимый всем и вся, готовится, как дон Кихот, ринуться на ветряные мельницы.
   Только это не ветряные мельницы.
   И он не благородный идальго.
   Четыре часа пополудни. Прекрасное время. Промышленные потребители электроэнергии отключаются постепенно, и турбины-генераторы крутятся в своих статорах, отдыхая перед вечерним пиком нагрузки. Пульс страны приближается к заветным пятидесяти герцам в секунду ровно, подавай надежду, что больная выкарабкается из кризиса. Он попрыгал по траве, разминаясь, и начал одеваться. Или правильнее - облачаться? Рядиться?
   Шматок сала, кусочек хлеба, луковка - обед. О бедном гусаре замолвите слово...
   Он вытер крошки с подбородка, вытряс подстилку и, сложив тщательней, чем парашют, поместил в специальное отделение рюкзака. Они все специальные - отделения, карманы и кармашки, для средства "реди", моет без воды, для аптечки, жестяных колокольчиков и стеклянных бус - меновая торговля для охочих до них туземцев, и проч. и проч. и проч.
   Что рюкзак полегчал, незаметно, хотя хлеб, сало и лук перемещены из него в желудок. Двести пятьдесят граммов. Тысяча триста калорий. Можно вскипятить ведро воды.
   Тропа покинула аллею, стала забирать вправо, терновые кусты расступились, выпуская, он последний раз набрал ягод, на память о старом тракте, и хватило памяти на час пути. Тропа видна плохо, стирается от времени, ползучие побеги трав сшивали ее края.
   Солнце светило в спину, и видно было далеко, ясно. Буйная, совсем одичавшая лесополоса шла поперек поля, начинаясь и кончаясь за горизонтом, каждые полверсты прерываемая короткими просветами, оставленными для дороги, по которой полуторки возили бы стопудовые урожаи на разукрашенную флагами весовую.
   А и возили - наперегонки, состязаясь с соседней бригадой, на ходу, за баранкой подсчитывая тонны, километры и литры, загадывая, что привезти из города, куда, как победителей, пошлют лучших из лучших на выставку.
   Других полос, поперечных становой, раз - и обчелся. Не успели насадить. Три П. план преобразования природы.
   Тропа прошла сквозь полосу, теплую, порозовевшую под низким солнцем. Дубы насажаны тесно, доминошными пятериками. Теория внутривидовой помощи. Дружная сплоченность коммуналки.
   Шел бесконечный раунд схватки - кто сильнейший, кому жить. Деревья душили друг друга, уродуя и уродуясь сами. Если заснять лесополосу во временном масштабе минута = год, фильм получится не для слабонервных, куда кэтчу и карате.
   Но листья шелестели мирно, разуверяя в самой возможности вражды и недоброжелательства.
   За лесополосой - та же пустошь, невысокая чахлая трава. Холодная земля. Скупая.
   Хутор оказался большой бревенчатой избой-пятистенком, с амбаром, хлевом, парочкой косых сараюшек, летней кухней под навесом, банькой, клозетом. Повыше, шагах в тридцати - журавль колодца.
   На длинном ремне, привязанном к вбитому в землю железному колышку кругом выстригала траву коза, а маленькая козочка, свободная и вольная, бегала рядом, как цирковая звездочка, бодая невыросшими рожками невыстроенный барьер арены.
   Вытягивая ведро из колодца, он вздохнул. Водичка стоит больно высоко, мутная, придется обеззараживать. Где вы, хрустальные ключи?
   - Милок! Эй, милок! - ведро едва не сорвалось вниз. Он оглянулся.
   - Ты колодезную воду не пей! - ну, если это одинокая баба Аня, то не такая она и старенькая. За шестьдесят, правда, но жизненной силы на двух тридцатилетних хватит.
   - Что так? Теленочком стану?
   Хуторянка, не сходя с крыльца, замахала руками:
   - Гнилая она. Иди сюда, у меня вода криничная, а колодезная разве на стирку годится, да на полив.
   Он подошел. Огород маленький, но ухоженный, сорняков не видно. Зато цветов - от табака до георгинов. Красота. Хуторянка спустилась навстречу, подошла к летней кухоньке, открыла большой, литров на пятнадцать, металлический бак-термос, зачерпнула висевшей на гвозде кружкой:
   - Пробуй!
   Петров пригубил. Вода и вода. Холодная. Сейчас вкуснее станет. Он скинул рюкзак, вытащил плоскую фляжку:
   - Монастырский бальзам, - плеснул совсем немного, с чайную ложечку, и коричневый дым заклубился, расползся по кружке.
   - Хотите?
   - Не, стара я бальзамы пить. Спиртное, чай?
   - Уж и стара, - Петров покачал кружку. - Лет шестьдесят?
   - Семьдесят один, - гордо ответила хуторянка.
   - Не страшно одной на хуторе?
   - Бог от болезней боронит, руки-ноги служат. Опять же из района нет-нет, да и навестят, из собеса.
   - По этой тропке? - он отпил желтоватую смесь. Ничего букетец, терпимо.
   - Ты, милок, из Глушицы пришел?
   - Из нее.
   - А если из Богданова, центральной усадьбы, то прямая дорога есть. В сухую погоду доезжают. Хлеба привозят на месяц, крупу, керосин. Уголь на зиму. Мне положено, как фронтовичке. Сам-то что здесь потерял?
   - Турист. Люблю тишину.
   - Ты садись, сидя пьется лучше, - она пододвинула табурет. - Тишины здесь полно, мешками бери.
   - Воевали, значит?
   - Снайпером была. Женский снайперский отряд Чужимовой, слыхал? Одиннадцать правительственных наград имею!- бабка села напротив, через узкую деревянную столешницу.
   - Бак, поди, тяжело таскать? - Петров кивнул на термос.
   - Тележкой что хочешь свезешь.
   - Далеко криница-то?
   - Посмотреть желаешь? Посмотри. От века вода течет, а не кончается.
   - Если дальше пойти, на восток, - Петров показал рукой, - есть путь?
   - Какой путь, - покачала головой старушка. - Раньше колхоз был, верстах в двадцати, да давно распустили. Стариков по интернатам, молодые сами о себе заботятся. Глухомань одна.
   - А еще дальше?
   - Не знаю, врать не хочу. Говорят, колония после войны открылась, для душегубов. Еще вроде армия, вертолеты порой подолгу летают, тренируются. Внизу-то ничего нет, свалятся беды не наделают, разве на меня, старую, упадут, так и то польза выйдет, - она усмехнулась.
   - Спасибо за водицу, - Петров поднялся. - Перегон до ночи отмахаю.
   - Где же спать будешь? - хуторянка поправила платок на голове.
   - Палатка в рюкзаке, - он пошел по тележному следу.
   Одной водой и угостила. Ни огурца с грядки, ни хлебушка. Времена строгие. Близка ночь - гостя из дому прочь.
   След огибал невысокий пригорок. Вот и криница. Вода небойкой струйкой лилась из чугунной трехдюймовой трубы и сбегала вниз, прослеживаясь на сотню метров высокой зеленой травой. Не получилось Волги, одинок ручей, а нынче не время одиночек. В случае чего - сидеть в общей камере.
   Он пил воду до бульканья в животе, зубы ломило от стылости, потом отошел в заросли травы.
   Фонтаном изверглась вода, едва замутненная остатком обеда. Опять и опять он пил и извергал ее, составляя в уме задачу про бассейн, в который вода вливается и выливается в одну и ту же трубу, а зачем, спрашивается? Хатха-иога, подражание тигру. Очищением желудка добиться кристальности помыслов.
   Ладно, достаточно, довольно.
   Он поднялся на пригорок, на самую его вершину. Солнце сядет скоро, а до синей полосы посадки топать и топать.
   Под ногами - чернота старого, давно паленого дерева. Ветряк стоял тут, на вершине, от него и назвали хутор. Когда сгорел, и почему? Не пожалел немецкий летчик зажигалки или свои, отступая, уничтожили на страх агрессору?
   Петров пригляделся к редкому чахлому кустарнику. Лет сорок прошло с пожара, сорок пять. Дружно горела, знатно, далеко высветило.
   Под гору ноги несли сами, успевай переставлять. Выйдя на равнину, он удержал темп, трава стегала по голенищам сапог. Дорога скорее угадывалась, относясь более к истории, чем дням сегодняшним - пониже трава, иначе пружинит земля, и вдали просвет лесополосы меж рдеющих верхушек деревьев.
   Солнце сменил месяц, половинка орловского хлеба, истыканного, измятого вилкой, а то и пальцами привередливых покупателей.
   Когда до посадки оставалось километра два, Петров вытащил из кармашка рюкзака баллончик, побрызгал на землю. Дезодорант, полезная в путешествии вещь. Имеет изысканный, нежный аромат, таинственный, как сама ночь...
   Он свернул с дороги, пошел под углом, вспоминая значение тангенса сорока пяти градусов. На середине гипотенузы опять спрыснул след, в третий раз - заходя в посадку.
   Света месяца едва хватило, чтобы выбрать подходящее местечко, закрепить межу стволами гамак, у головы подвесить рюкзак, у ног - сапоги. Тарзан из племени северных короткошерстных обезьян.
   В животе заурчало, болезненная спазма скрутила - и отпустила. Помог бальзам, и промывание желудка не зря делал, иначе несло бы, как паршивого гусенка.
   Он немного прошел, прогуливаясь, вдоль лесополосы, глядя на уходящий месяц. Пора за ним, на боковую.
   Он вернулся к своему гнезду, забрался в гамак, укрылся с головой полотнищем. Издалека донесся протяжный вой. Унюхал выжлец плоды химизации и расстроился. Тяжко его хозяевам придется. И верно: человеческий крик, истошный, пронзительный, пересек поле, за ним - два выстрела.
   Петров вслушался. Неясные, заглушенные расстоянием ругательства, стоны. А вы как думали, ребятки? Турист нынче пошел ушлый, запросто не возьмешь.
   До рассвета - три с половиной часа. Вполне достаточно, если уснуть сразу.
   Но не спалось.
   3
   Утренняя птичья истерика бодрит сильнее кофе.
   Петров, лежа в гамаке, завтракал, попеременно прикладываясь к тубу с сыром и пластиковой бутылочке с тоником. Почти космонавт почти в космосе.
   Сороки верещали, обсуждая свои внутренние дела. Других двуногих бескрылых поблизости нет.
   Он откинул полотнище и стал медленно спускаться на землю. Какой Тарзан, смешно, желтый земляной червяк в период линьки, старая кожа сошла, а новой - не оказалось.
   Утро росистое, ночь все слезы выплакала. Босиком по траве, и ноги чистые-чистые. Кто моет ноги по утрам, тот поступает мудро...
   Он прикрепил кобуру к ремню, вложил пистолет. Балласт, гарантирует остойчивость и безопасность, и рюкзак, наконец, полегчал, скоро вверх тянуть станет.
   Он оглянулся на лесополосу, на темный след пролитой росы. И собак не требуется.
   Вторая гипотенуза вернула на дорогу. Построение конгруэнтных фигур как условие совершенствования землепользования Древнего Египта.
   Роса сохла быстро, и к следующей поперечине посадки исчезла. Деревья разрежены кустарником, обильно, пенно нахлынувшим в проход стопудовых урожаев. Тихие, спокойные кустики. Пичужки попримолкли, зной. Воздух у горизонта дрожал, сгущаясь до плотности силикатного клея. Не увязнуть бы в этом клее. Если дойдет. Ведь далече. А до прохлады под сенью дерев и кустов метров триста. Дистанция эффективной стрельбы из автомата АКМ.
   Петров упал на траву - плавно, удобно, освободился от рюкзака и, устроив его на предплечье, пополз. Со стороны посмотреть - дурак дураком. При условии, что никто со стороны не смотрит. Если смотрит - не дурак, а предусмотрительный, осторожный человек. Но если никто не смотрит, то тоже ведь не дурак. Имеет право передвигаться любым доступным способом.
   Впрочем, словесная эквилибристика ни к чему: со стороны его видно быть не должно. Разве сверху.
   Он глянул в белесое небо. Птица. Треугольный вырез хвоста. Ястреб, коршун? Забыл. Высматривает слепыша, мышь полевую, мало ли добыче на тысячах гектаров?
   Петров приложил ухо к земле.
   Если держать его так долго-долго, оно пустит корни и примется. Спасает только гильотинная ампутация, но ее осудил Господь наш, Матфей, двадцать шестая глава, стих пятьдесят второй.
   Он переместился в сторону, опять прислушался. Будет.
   Петров встал, побрел к застывшему терновнику. Колючий, цепкий, не разгуляешься. Совершенно неприспособленное для засад место. Зря ползал, пачкал и мял еще вчера браво сидевшую форму.
   А, может, и не зря.
   Он успел пройти четверть часа новой пустошью, когда позади, из покоренной посадки, но в километре от прохода показались конные. Двое. Странно. На слух три лошади, по меньшей мере. Одна для него? Заботливость умиляла до слез.
   Он бежал назад, в кустарник, стараясь не споткнуться о вспучившую вдруг кочками землю.
   Лошадь под первым всадником поскакала резвее, второй, напротив, поотстал, дожидаясь третьего, видно, старшего, лишь сейчас выехавшего в поле.
   Понадеялся на заботу и ласку. Жди, сейчас приласкают.
   Всадник все ближе. Дурашка, думает - страшный.
   - Стой! Стой, говорю! - и застрочил из автомата, стараясь отрезать Петрова от посадки.
   Не зря автоматическое оружие разминулось с кавалерией. Стрелять на скаку из автомата, да из какого автомата! Нет, поспешил с выводами: строчка второй очереди пролегла совсем рядом.
   Петров остановился, выхватил пистолет. В случаях неясных и запутанных следует полагаться на классовое чутье. Конный пешему не товарищ. Все мы немножечко лошади, каждый из нас по-своему...- третья очередь явно шла поперек Петрова, и, обрывая ее, он выстрелил.
   Смолк автомат, и лошадь, проскакав совсем немного, остановилась, увязнув в густом полуденном зное.
   Оставшиеся всадники направили коней в поле, прочь, аллюр три креста, галоп. Трусоваты оказались. Или этот - их ударная сила, а они начальники, командир да комиссар?
   Петров высвободил ногу убитого из стремени, и тот сполз наземь.
   Штатская, гражданская одежда вневременного покроя, брюки да рубашка, изрядно поношенные. В карманах - кисет с самосадом да сложенный в несколько раз обрывок газеты. Бумага старая, а спичек нет.
   Он прошел по следу коня - мерина, если для протокола. Налетят в чистом поле - кто? откуда? - поди, догадайся.