- Нет.
   - У меня тоже. Поэтому я особенно точно представляю себе, какими должны быть отношения между братьями.
   - Боже мой, какие же вы все мечтатели...
   - Нам об этом уже говорили.
   - Кто?
   - Был такой английский писатель Герберт Уэллс.
   - Когда я увижу вашего шефа?
   - Завтра утром.
   Первый вопрос, который Вихрь задал Бергу, был о Траубе.
   - Это для меня новость, - ответил полковник. - Я ничего об этом не знал.
   - Как узнать подробности?
   - Это невозможно. Гестапо нас к себе не пускает.
   - Что можно сделать?
   - Ничего.
   - Как ему помочь?
   - Вам хочется достать с неба луну? Я не берусь выполнить это желание. Оставим Трауба, хотя мне его жаль - талантливый журналист. Вернемся к нашим делам. Я просил Отто передать вам, чтобы вы не появлялись в городе, товарищ Попко...
   Вихрь медленно потушил сигарету и сказал:
   - А вы говорите, что вас до гестапо не допускают.
   - Первый раз вы со мной откровенны.
   - Третий. Не в этом дело.
   - А в чем же?
   - Сейчас - в Траубе и Краухе.
   - Нет. В вас.
   - Да?
   - Да. Вы понимаете, что будет с вами, если папка из гестапо попадет к вашим? Вас дезавуируют. Разве нет? Тем более что вы скрывали это от своих сотрудников - даже Отто об этом не знает.
   - Мое командование узнает об этом, полковник. Не будьте моим опекуном, пожалуйста. У вас не вышло с Мухой, не выйдет и со мной. Я ж знаю вас по Мухе: я его расстрелял - теперь нет смысла скрывать. Но это прошлое, так что не удивляйтесь: у вас свои козыри, у меня свои. Мои - сильнее. Помогите с Краухом.
   - Вы связывались с Центром?
   - Нет.
   - Очень хорошо, что вы ответили мне правду, - от вас был только один короткий перехват. Так что меняйте точку, она засечена.
   - Где?
   - Точно сказать не могу, но где-то к северо-западу от Кракова, километрах в тридцати.
   "Верно, - отметил для себя Вихрь, - охотничий домик как раз там. Но ведь Аня не могла выходить на связь сама. В чем дело?"
   - Это не наши люди, - сказал Вихрь, - тем не менее спасибо, учтем. Видимо, это партизаны или накладки вашей системы.
   - Последнее исключите.
   "А может, какое несчастье с Аней?! - вдруг мелькнуло у Вихря. - Девочка там одна! Короткая связь! Может, ее взяли там случайно?"
   - Вы убеждены? - спросил Вихрь, закуривая. - Ваш аппарат в этом смысле безгрешен? Был сеанс?
   - Был.
   - С Центром я свяжусь сегодня же. Завтра я или мои люди передадут все относящееся к вам.
   - Хорошо.
   - Когда вы продумаете операцию с Краухом?
   - К завтрашнему дню я что-нибудь надумаю. Отто будет знать. Он вам скажет... С Краухом надо сделать все так, чтобы было просто, без мудрствований... Видимо, на мудрствование у вас нет времени... Я попробую что-нибудь подсказать...
   - Хорошо.
   - До завтра.
   "Может быть, Трауб показал на Тромпчинского? - ужаснулся Вихрь. - А тот привел их на явку в лес? Нет. Этого не могло быть. Тромпчинский никогда не сделает этого. Тромпчинский - железный человек, его не сломить. В городе его нет - надо срочно ехать за город, предупредить, чтобы он скрывался, и забирать Анюту. У Седого есть запасные квартиры".
   Когда Вихрь рывком отворил дверь охотничьего домика, Аня поднялась и сказала Тромпчинскому, который стоял за спиной Вихря:
   - Подожди.
   - Нет времени, Аня, - сказал Вихрь, - обо всем - после.
   - Пусть он выйдет, - снова сказала Аня, и Вихрь увидел в ее руке парабеллум.
   - Выйди, Юзеф.
   _Бородину_. То, что передала Аня, - правда. Я был в гестапо. Для того чтобы бежать, дал согласие на перевербовку. Завтра даю очную ставку Ане и Бергу. Прошу санкционировать продолжение работы, которая вступила в решающую фазу. Спасение Кракова - гарантирую. Был, есть и останусь большевиком. Прошу принять данные на Берга, сообщенные им Коле...
   И в самом конце: Штаб гитлеровцев получил данные о передвижениях на нашем фронте, которые расцениваются Бергом как подготовка к возможному наступлению. Примите меры. Связь прерываю. Выйду сегодня ночью. _Вихрь_.
   Кобцов вернул шифровку, покрутил головой, хмыкнул и сказал:
   - Ссучились - очевидное дело... В этом случае мой хозяин не колебался бы в оценке всей этой катавасии.
   - А ты? - спросил Бородин. - Как ты?
   - Я себя от хозяина не отделяю.
   - Знаешь, - медленно ответил Бородин, - я старался себя никогда не отделять от нашего дела, а в открытом афишировании своей персональной преданности руководителям есть доля определенной нескромности. Не находишь?
   - Не нахожу.
   - Ну, это твое дело, - сказал Бородин.
   - Именно.
   - Давай будем связываться по начальству.
   - Это верно. Что им говорить?
   - Как предлагаешь?
   - А ты?
   - Мы ж с тобой не в прятки играем.
   - Хорошая игра, между прочим. Иногда - не грех.
   - Тоже справедливо. Только там, - Бородин кивнул головой на шифровку, люди. Им не до пряток - с нами. Они в прятки с теми играют.
   - Слова, слова, - поморщился Кобцов, - до чего ж я не люблю эти самые ваши высокие слова... Люди! Люди, понимаешь, порождение крокодилов.
   - Это хорошо, что ты классику чтишь. Только за людьми Вихря - дело. Спасение Кракова. И мы с тобой за это дело отвечаем в равной степени. Или нет? Я готов немедля отправить им радиограмму: пусть идут через фронт к тебе на проверку.
   - Не лишено резона.
   - Вот так, да?
   - Именно.
   - Хорошо. Сейчас я составлю две радиограммы. Первая: немедленно переходите линию фронта в таком-то квадрате - детали мы с тобой согласуем, где их пропустить. А вторую я составлю иначе. Я ее составлю так: обеспечьте выполнение поставленной перед вами задачи по спасению Кракова. Какую ты завизируешь, ту я и отправлю. Только подошьем к делу обе. Ладно? Чтобы, когда Краков взлетит на воздух, мы с тобой давали объяснение вдвоем. Ну как?
   Кобцов достал пачку "Герцеговины Флор", открыл ее, предложил Бородину, и они оба закурили, не сводя глаз друг с друга.
   "Ничего, ничего, пусть повертится, - думал Бородин, глубоко затягиваясь. - Иначе нельзя. А то он в сторонке, он бдит, а я доверчивый агнец".
   Кобцов размышлял иначе: "Вот сволочь, а? Переиграл. Если я приму его предложение - любое из двух, тогда он меня с собой повяжет напрочь. Конечно, если немец Краков дернет, мне головы не сносить. Правда, нюансик один есть: если я Вихря вызову сюда на проверку, выходит, я оголил тыл. А если он перевербован гестапо и там всю операцию гробанет, тогда будет отвечать Бородин".
   - Слушай, товарищ полковник, - сказал Кобцов, глубоко затягиваясь, - а какого черта, собственно, мы с тобой всю эту ерундистику с бюрократией разводим? Руководство учит нас доверять человеку. Неужто ты думаешь, что я могу тебе хоть в самой малости не доверять? Принимай решение, и все.
   - Уходишь, значит...
   - Я?
   - Нет, зайчик.
   - Вот странный ты какой человек. Ты ко мне пришел посоветоваться, так?
   - Точно.
   - Ну, я тебе и советую: поступай, как тебе подсказывает твоя революционная сознательность.
   - А тебе что подсказывает твоя революционная сознательность?
   - Она мне подсказывает верить тебе. Персонально тебе. Ты за своих людей в ответе, правда? Тебе и вера.
   Бородин поехал к Мельникову. Тот выслушал его, прочитал обе радиограммы и написал на уголке той, что предлагала Вихрю продолжать работу: "Я - за. Начальник "СМЕРШа" фронта полковник Мельников".
   - Только Кобцову покажи, а то он уж, наверное, на тебя строчит телегу. И передай ему: полковника Берга, если он действительно под той фамилией работал в Москве, что передал Вихрь, я знал. Я с ним даже пил на приемах в Леонтьевском переулке, у них в посольстве. По внешнему описанию твоего Вихря - это он. Это очень серьезно, очень перспективно. Тут есть куда нити протягивать, тут можно в Берлин нити протянуть или куда подальше. Война-то к концу идет, вперед надо думать...
   Вернувшись в штаб, Бородин сел писать рапорт маршалу о том, что в Кракове действует группа разведки Генерального штаба, которой дано задание сохранить город от полного уничтожения. Бородин в своем рапорте докладывал, что, видимо, тот риск, на который пошел' командующий, решивший не замыкать кольцо окружения, с тем чтобы не вести уличные бои, и запретивший артиллерийский обстрел Кракова, полностью оправдан и что он, Бородин, принимает на себя всю меру ответственности за работу группы "Вихрь", поклявшейся взрыва города не допустить...
   Краух отворил дверцу, тяжело сея в автомобиль, поздоровался с Аппелем и сказал:
   - В гестапо.
   - Слушаюсь, господин полковник.
   - Что у вас сзади за мешки?
   - Это не мешки, господин полковник.
   - А что это?
   - Там канистры, они прикрыты сверху мешковиной.
   - А багажник для чего?
   - В багажнике масло и баллоны. Я люблю запасаться всем впрок, господин полковник.
   - Это хорошая черта, но важно, чтобы в машине не воняло.
   - О нет, нет, господин полковник. - Аппель посмотрел на счетчик и сказал: - Вы не позволите мне заехать на заправочный пункт?
   - Раньше не могли?
   - Прошу простить, господин полковник, не мог.
   - Это далеко?
   - Нет, нет, пять минут, господин полковник.
   - Ну, поезжайте же, - поморщился Краух. - А где мой личный шофер?
   - Текущий ремонт, господин полковник.
   Аппель нажал на акселератор сразу, как только машина миновала контрольный пункт. Эсэсовцы на КПП вытянулись, откозыряв Крауху. Тот ответил им, чуть приподняв левую руку. Опустив руку, Краух почувствовал, как что-то уперлось ему в затылок. Он чуть обернулся. Сзади сидел человек в немецкой военной форме без погон, упершись дулом пистолета ему в затылок.
   - Что это за фокусы? - спросил Краух.
   - Это не фокусы, - ответил Коля, стягивая с колен мешковину, благодарите Бога, для вас война кончилась, Краух.
   Берг точно сообщил Вихрю расположение контрольных постов вокруг города. Коля точно рассчитал время и место. Аппель вывез Крауха точно через тот КПП, который вел к Седому - на конспиративную явку в Кышлицах...
   Краух ползал по полу темного погреба, куда его привезли, и кричал:
   - Я инженер, я инженер, а не военный! Не убивайте меня, я молю вас, не убивайте меня!
   Коля сказал:
   - Тише, пожалуйста. Вас никто не собирается убивать.
   - Вы немец, да? Скажите мне, что вы немец. Я ведь слышу - вы немец! Зачем все это?! Молю вас!
   - Я русский, - ответил Коля, - не кричите же, честное слово... Ну, успокойтесь, право, успокойтесь. Вы мне нужны живым. Вы будете жить, если передадите мне схему минирования Кракова, способы уничтожения города, время и возможность предотвращения взрыва.
   - Хорошо, хорошо, я все сделаю, я привезу вам схемы, все схемы...
   - Нет. Вы нарисуете эти схемы сейчас.
   - Но вы не убьете меня потом? Имейте в виду, я знаю схемы уничтожения Праги - это я делал, я один знаю все! Больше не знает никто. Я инженер, мне приказывали, я ненавижу Гитлера! Я инженер!
   Коля усмехнулся и спросил:
   - Словом, человек со специальностью, да?
   - Да, да! Вы правы, я человек со специальностью! С гражданской специальностью! Я умею строить, я - созидатель... Эти проклятые фашисты заставляли меня разрушать... Это они, они! Я мечтал строить, только строить...
   - Ну, договорились: рисуйте схемы Кракова и Праги. Вы нам нужны живым. Перестаньте только, прошу вас, так трястись. Вы же офицер, господин Краух.
   Как и посоветовал Берг, группа прикрытия из разведки Седого отогнала машину Аппеля на проселок и там имитировала взрыв противотанковой мины. А поскольку в багажнике у Аппеля было пять канистр с бензином, машина вспыхнула, словно сухой хворост. А в ней - трупы двух предателей из полиции, расстрелянных за день до этого по решению подполья. Следовательно, гестапо не переполошится и не станет лихорадочно менять схему приводов для взрыва Кракова - оснований для такой подстраховки маскарад со взорванной машиной Крауха не давал.
   Так, во всяком случае, считал Вихрь.
   ЖИВИ, НО ПОМНИ!
   Штирлиц посмотрел на часы: 23.30. Пятнадцать минут еще оставалось в запасе. Он приехал в Ванзее загодя, погулял, осмотрелся, вышел из машины и неторопливо пошел к маленькой пивной, где через пятнадцать минут его встретит связник. Он передаст ему документы, за хранение которых полагается гильотина, но, прежде чем ласкающее острие стали обрушится на шею, предстоят сутки страшных, нечеловеческих пыток, оттого что на бумагах стоит гриф: "Документ государственной важности. Строго секретно".
   Штирлиц шел на встречу, и его молотил озноб, но не из-за того, что он явственно и как бы отстраненно представлял себе тот ужас, который ждет его в случае провала, а потому, что сегодня, проснувшись еще затемно, он подумал: "А что, если мне сделают подарок? Что, если сюда пришлют сына?" Он понимал, что это невозможно, он отдавал себе отчет в том, что краковская случайность была немыслимой, единственной, неповторимой; он все понимал, но желание увидеть Санечку, Колю, Андрюшу Гришанчикова жило в нем помимо логики.
   "Я устал, - сказал себе Штирлиц, - шок с Саней был слишком сильным. Я никогда не знал отцовства, я жил один, и мне было легко, потому что я отвечал за себя. Это совсем не страшно - отвечать за себя одного. Нет ничего тяжелее ответственности за дитя. Тяжелее, потому что я знаю, что сейчас грозит моему сыну и миллионам наших детей. Ответственность будет прекрасной и доброй, когда не станет Гитлера. Тогда будут свои трудности, и они будут казаться родителям неразрешимыми, но это неверно, они сами, и никто другой, будут виноваты в той неразрешимости; придут иные времена, и напишут слова других песен, только б не было гитлеров, только б не было ужаса, в котором я жил... И живу... Если я передам через связника, чтобы Санечку отправили домой, его смогут вывезти из Кракова - у них же надежная связь с партизанами. Он войдет в квартиру, и обнимет мать, и будет стоять подле нее неподвижно в темной прихожей, долго-долго будет стоять он подле нее, и глаза его будут закрыты, и он, наверное, будет видеть меня, а может быть, он не сможет меня видеть: это немыслимо - представить себе отца в черном мундире с крестами... А потом он узнает, что это по моей просьбе его отвезли в тыл, что по моей просьбе его принудили бросить друзей, что по моей просьбе его лишили права убивать гитлеров... Разве он простит мне это? Он не простит этого мне. А я прощу себе, если он будет..: Нет, я не имею права разрешать себе думать об этом. С ним ничего, ничего, ничего не случится. Ему сейчас почти столько же лет, сколько было мне, когда я уходил из Владивостока, а ведь это было совсем недавно, и я тогда был совсем молодым, а сейчас мне сорок пять и я устал, как самый последний старик, и поэтому в голову мне лезет ерунда, бабья, истеричная ерунда... А может, это не ерунда? Может быть, об этом думают все отцы, а ты никогда раньше не был отцом, ты был Исаевым, а когда-то раньше, когда был жив папа, ты был Владимировым, а потом ты стал Штирлицем, будь трижды неладно это проклятое имя... О Господи, скорее бы он пришел... А что, если не "он"? Придет "она". А я так боюсь за "них" после гибели Ингрид... Ведь ее отец тоже мог бы запретить ей бороться с Гитлером, и она была бы жива, и была бы графиней Боден Граузе, и затаилась бы где-нибудь в Баварии, и миновала бы ее чаша ужаса. А старик и сам погиб, и не запретил ей стать тем, кем она стала, погибнув... Нельзя мне об этом думать. Сил не хватит, и я сорвусь. А если я сорвусь, они станут отрабатывать все мои связи, и выйдут на Санечку, и устроят нам очную ставку, а они умеют делать это..."
   Через десять минут Штирлиц встретит связника. Через тридцать два часа документы, переданные им, будут отправлены для исследования - они это заслуживали, ибо обращены были к памяти поколений.
   "Рейхсфюрер СС.
   Полевая ставка
   N 1397/42.
   3 экземпляра.
   2-й экземпляр.
   Д-ру Зигмунду Рашеру, Мюнхен, Трогерштрассе, 56.
   Секретный документ государственной важности.
   Дорогой Рашер!
   Ваш доклад об опытах по переохлаждению людей я прочел с большим интересом. Обер-штурмбанфюрер СС Зиверс должен представить Вам возможность осуществить Ваши идеи в близких нам институтах. Людей, которые все еще отвергают эти опыты над пленными, предпочитая, чтобы из-за этого доблестные германские солдаты умирали от последствий переохлаждения, я рассматриваю как предателей и государственных изменников, и я не остановлюсь перед тем, чтобы назвать имена этих господ в соответствующих инстанциях. Я уполномочиваю Вас сообщить о моем мнении на этот счет соответствующим органам.
   Держите меня впредь в курсе дела по поводу опытов.
   Хайль Гитлер!
   Ваш _Г.Гиммлер_".
   "_Рейхсфюрер!_
   Мы имеем обширную коллекцию черепов почти всех рас и народов. Лишь черепов евреев наука имеет в своем распоряжении очень немного, и поэтому их исследование не может дать надежных результатов. Война на Востоке дает нам теперь возможность устранить этот недостаток.
   Практическое проведение беспрепятственного получения и отбора черепного материала наиболее целесообразно осуществить в форме указания вермахту о немедленной передаче всех еврейско-большевистских комиссаров живьем полевой полиции. Полевая полиция в свою очередь получает специальное указание непрерывно сообщать определенному учреждению о наличии и местопребывании этих пленных евреев и как следует охранять их до прибытия специального уполномоченного. Уполномоченный по обеспечению материала (молодой врач из вермахта или даже полевой полиции или студент-медик, снабженный легковым автомобилем с шофером) должен произвести заранее установленную серию фотографических снимков и антропологических измерений и по возможности установить происхождение, дату рождения и другие личные данные.
   После произведенного затем умерщвления еврея, голова которого повреждаться не должна, он отделяет голову от туловища и посылает ее к месту назначения в специально для этой цели изготовленной и хорошо закрывающейся жестяной банке, наполненной консервирующей жидкостью. На основании изучения фотографий, размеров и прочих данных головы и, наконец, черепа там могут затем начаться сравнительные анатомические исследования, исследования расовой принадлежности, патологических явлений формы черепа, формы и объема мозга и многого другого.
   Наиболее подходящим местом для сохранения и изучения приобретенного таким образом черепного материала мог бы быть в соответствии со своим назначением и задачами новый Страсбургский имперский университет.
   Хайль Гитлер!
   Ваш _Август Хирт_".
   "Д-р Гросс.
   Управление расовой политики.
   Секретный документ государственной важности.
   _Некоторые соображения об обращении с лицами ненемецкой национальности на Востоке_.
   При обращении с лицами ненемецкой национальности на Востоке мы должны проводить политику, заключающуюся в том, чтобы как можно больше выделять отдельные народности, т. е. наряду с поляками и евреями выделять украинцев, белорусов, гуралов, лемков и кашубов.
   Я надеюсь, что понятие о евреях целиком изгладится из памяти людей. В несколько более отдаленные сроки на нашей территории должно стать возможным исчезновение украинцев, гуралов и лемков как народов. То, что сказано в отношении этих национальных групп, относится в соответственно больших масштабах также и к полякам.
   Принципиальным вопросом при разрешении всех этих проблем является вопрос об обучении и тем самым вопрос отбора и фильтрации молодежи. Для ненемецкого населения на Востоке не должно быть никаких других школ, кроме четырехклассной начальной школы. Начальная школа должна ставить своей целью обучение учащихся только счету максимум до 500 и умению расписаться, а также распространение учения о том, что подчинение немцам, честность, .прилежание и послушание являются божьей заповедью. Умение читать я считаю необязательным.
   Кроме начальной школы, на Востоке вообще не должно быть никаких школ.
   После осуществления этих мероприятий в течение ближайших десяти лет население генерал-губернаторства будет состоять из оставшихся местных жителей, признанных неполноценными.
   Это население будет служить источником рабочей силы, поставлять Германии ежегодно сезонных рабочих и рабочих для производства особых работ (строительство дорог, каменоломни). При отсутствии собственной культуры это население будет призвано под строгим последовательным и справедливым руководством германского народа работать над созданием вечных памятников культуры и архитектуры Германии и, может быть, благодаря этому окажется возможным выполнить эти работы, поскольку дело касается работ огромных масштабов.
   Прокуратура при народной судебной палате.
   Дело N31301/44
   Фрау Нейбауэр, Кельн, Бетховен-штрассе, 7.
   Счет по делу Густава Нейбауэра,
   обвиняемого в разложении вооруженных сил.
   N п/п Наименование расхода и его Стоимость Подлежит оплате марок
   .... основание ................. в марках ................ пфеннигов
   Пошлина с приговора о смертной казни - 300
   Почтовые сборы, согласно $72 закона о судебных издержках 2-70
   Плата адвокату Альсдорфу, прож, Берлин-Лихтерфельде/Ост.,
   Гертнерштрассе, 10а - 81-60
   Расходы на содержание под стражей, согласно $72 закона о судебных
   издержках: за время предварительного заключения с 24.12.43 по 28.3.44,
   всего за 96 дней по 1 марке 50 пфеннигов - 144
   за время после вынесения приговора до его исполнения с 29.3.44
   по 8,5.44, всего за 40 дней по 1 марке 50 пфеннигов - 60
   Стоимость приведения приговора в исполнение:
   а) Приведение приговора в исполнение - 158-18
   Плюс почтовые расходы по пересылке счета - 12
   Итого - 766-80.
   _Юстасу._ Информация получена. Мы понимаем, как вам тяжело. Берегите себя. _Центр._
   Штирлиц заплакал. Он отчего-то вспомнил весну двадцать первого года, свою первую командировку за кордон по делу похищенных из Гохрана бриллиантов диктатуры пролетариата; вспомнил тихий, красивый Таллинн, лицо Лиды Боссе и ее вопрос: "А вы мне на прощание скажете - "Товарищ, береги себя"?" И он услышал свой ответ ей: "Обязательно". Он тогда ответил усмешливо, он ведь молодой был тогда, моложе своего сына - на семь месяцев и три дня.
   КАЖДОМУ - СВОЕ
   После того как Аппель и Крыся вместе с Краухом и тремя разведчиками Седого были переправлены в горы, к партизанам, - на встречу с передовыми частями Красной Армии, - на запасной явке Седого в погребе собрались Коля, Вихрь, Аня, Тромпчинский и Берг.
   _Вихрь_. Аня, хочешь спросить полковника обо мне?
   _Аня_. Не надо. Я получила все от Бородина. Это важнее.
   _Вихрь_. Спроси.
   _Берг_. Девочка, я иначе не мог.
   _Вихрь_. Почему?
   _Берг_. Потому, что тогда я играл всерьез.
   _Коля_. Ложная вербовка?
   _Берг_. Да.
   _Вихрь_. Когда вы от нее отказались?
   _Берг_. Когда понял неизбежность конца. Врать про мою оппозиционность режиму с самого начала не буду, это недостойно. Я был за режим до тех пор, пока не понял его обреченности.
   _Аня_. Вы знаете, что такое ненавидеть?
   _Берг_. Я никогда не знал ненависти. Я всегда выполнял свой долг.
   _Вихрь_. Аня, полковник помогает нам честно. Это проверено.
   _Берг_. Что ж... Я могу ее понять.
   _Коля_. Только понять?
   _Берг_. Понять - значит оправдать.
   _Вихрь_. Время! Берг, вы уходите со своими. Вас найдет человек, который даст вам половинку вот этой вашей фотографии. Возвращаю вам половинку вашего семейства. Дети остаются у вас, а сами вы - у меня.
   _Берг_. Вы сохраняете юмор. Это великолепно.
   _Вихрь_. До свидания, Берг.
   _Берг_. Господа, как разведчик, я должен сказать, что восхищен вашей работой. Вам помогал Бог. До свидания. - Он обернулся к Коле: - Отто, мне подождать вас здесь или выйти?
   _Коля_. Подождите здесь.
   _Вихрь_. Коля, ну-ка отойдем...
   _Коля_. Иду.
   _Вихрь_. Коленька, он тебе уже выдал документы?
   _Коля_. Да. Я откомандирован командованием группы армий "А" в штаб РОА, к Власову, в Прагу.
   _Вихрь_. Коленька, держись, братишка. Слова банальные, но иначе не скажешь...
   _Коля_. Спасибо тебе, Вихрь.
   _Вихрь_. Это за что?
   _Коля_. Просто так.
   _Вихрь_. И тебе спасибо. Все помнишь?
   _Коля_. Каждую субботу с девяти до десяти возле входа в отель "Адлон" меня будет ждать связь.
   _Вихрь_. Человек с двумя кульками хрустящей картошки. Пароль...
   _Коля_. Я все помню.
   _Вихрь_. Если что - уходи через фронт...
   _Коля_. Если что - скажи маме про... отца...
   _Вихрь_. Все будет, как надо. Ты сам скажешь ей.
   _Коля_. Ну, давай.
   _Вихрь_. Счастливо, Коленька. До встречи...
   _Коля_. Счастливо, Ветерок... До встречи...
   - Аня...
   - Да?
   - Девочка, ты уйдешь на конспиративную квартиру Палека.
   - Нет.
   - Что?
   - Никуда я от вас не уйду.
   - Родная, давай не будем устраивать кино с приказами. Я не стану вращать глазами и шептать: "Я тебе приказываю". Анечка, я просто тебя прошу.
   - А я вас прошу.
   - Ты почему меня называешь на "вы"?
   - Потому, что я вас люблю.
   - Неловко, они нас ждут...
   - Ну и пусть...
   - Анечка, курносый мой человечек... Ты уйдешь...
   - Знаете, я вот часто думаю: мы такие красивые слова научились говорить, а все равно обижаем друг друга. Обидеть очень легко. В мыслях, усмешкой, взглядом. А особенно легко мужчине обидеть женщину.
   - О чем ты?
   - О том, что мне просто не для кого жить, если я останусь одна.
   - Я вернусь. Мы все вернемся, о чем ты? Мы встретим наши танки и вернемся.
   - Война - это ж не расписание поездов.
   - Ну вот что...
   - Я никуда от вас не уйду. Я, как собака, пойду за вами. Хотите можете пристрелить.
   - Как мне доказать тебе, что это нелепо?
   - Очень просто.
   - Ну?
   - Взять меня с собой.
   Вихрь отошел к Седому и сказал: - Товарищи, прошу всех сверить часы. Завтра мы увидим наших. В два часа ночи... Нам поставлена задача нарушить кабель взрыва Кракова.
   В одиннадцать часов вечера, когда по шоссе от Кракова отступали войска немцев, в трестах метрах от них на снежном поле, в маскировочных халатах, работали Вихрь, Аня, Тромпчинский, Седой и его люди. Они долбили мерзлую землю и оттаскивали ее в белых мешках в лес. Они продирались сквозь окровавленную, ледяную, коричневую, острую землю к тому кабелю, в котором была смерть Кракова. Шурф становился с каждым часом все шире и глубже, и вот руки Вихря тронули бронированный кабель. Вихрь лег на спину и увидел небо, а в небе, среди звезд, совсем рядом с собой бледное лицо Ани.