– Ну, как?.. Дружить – это ж не значит видеться каждый день. У него своя жизнь, у меня своя, но мы всегда помнили, что в трудную минуту есть к кому обратиться. А про аварию я не знал, и Анька даже не позвонила – не ожидал от нее… что, говорите, он несколько месяцев в коме?
   – С пятнадцатого декабря.
   – А мы последний раз, знаете, когда виделись? Прошлой осенью. Корень как раз дом отгрохал, в тайне от Аньки…
   – И вы знаете, где он? – редактор взволнованно схватил собеседника за руку.
   – А чего не знать-то, если мы там шашлыки жарили? Хорошо посидели, – Дмитрий мечтательно улыбнулся.
   – А можно туда съездить? Я думаю, ноутбук там!
   – Возможно и там – не зря ж он назвал его «Дом творческой терпимости». Съездить, это хоть сейчас, только без хозяина внутрь-то мы как попадем?
   – Ну, как?.. – на секунду редактор задумался, – а мы вместо хозяина возьмем хозяйку! – и увидев протестующий жест, пояснил, – нет, я понимаю – вы, вроде, подставите друга, но согласитесь, когда он выйдет из комы, любовное гнездышко ему не потребуется – ему уже будет нужна сиделка, кухарка и прочее!.. Причем, возможно, до конца жизни. Ну, куда он от жены денется? Логично?
   – Логично, – нехотя согласился Дмитрий.
   – К тому же сейчас дом зиму простоял без присмотра – вдруг отопление разморозило или крыша потекла и все там гниет? Да и разграбить могли – видно же, что нежилой.
   – Ну да, – Дмитрий почесал затылок, – только у Аньки ведь нет ключей.
   – Зато, как законная супруга, она может вызвать МЧС и спокойно вскрыть дом.
   – Все равно как-то… – Дмитрий уставился на трещину в асфальте, – хотя с другой стороны… во, блин, задачка! – он достал очередную сигарету.
   Редактор терпеливо ждал, понимая, что в борьбе между слепой дружбой и железной логикой, рано или поздно должна победить логика, и она победила.
   – Ладно! – докурив, Дмитрий хлопнул себя по коленям, – поехали за Анькой.
   – Зачем? – редактор достал телефон, – скажите куда и, я думаю, она сама подъедет.
   – Тоже верно, – Дмитрий встал, – в общем, ждем ее у поворота на Тенистый. Вы со мной или сами поедете?
   – Сам.
* * *
   Кортеж из четырех машин медленно полз вдоль монументальных заборов, за которыми торчали верхушки каких экзотических растений, появлялись и исчезали причудливые разноцветные крыши. Улица же была ухабистой; асфальт прерывался участками грязного песка, а по обочинам торчали хилые прутики, способные превратиться в деревья лет через сто.
   …А хороший был когда-то лозунг – «Прежде думай о Родине, а потом о себе», – подумал редактор, переводя взгляд на пыливший впереди «Пассат». В зеркале заднего вида маячил красный «Матиз», а замыкал колонну микроавтобус МЧС с оранжево-синей полосой. …Вот тебе и завязка романа. Дальше по теории – если писать детектив, то в доме обнаружится труп; если триллер – какая-нибудь магическая хрень; если любовный роман – спальня с кучей презервативов… кстати, последнее, скорее всего. А, вот, там ли ноутбук?..
   Наконец «Пассат» прижался к забору и остановился. Остальные последовали его примеру; захлопали дверцы. Выйдя, редактор увидел за черными воротами остроконечную крышу и арочную дверь с балкончиком, похожим на декорацию к «Ромео и Джульетте».
   – От ворот ключа тоже нет? – деловито поинтересовался лейтенант у Анны, зачарованно смотревшей на так тщательно скрываемое от нее чудо. Получив отрицательный ответ, он скомандовал, – Серега, давай!
   Кем был Серега в «прошлой жизни», неизвестно, но двух минут ему хватило, чтоб калитка открылась даже без помощи хитроумных инструментов, обычно мелькавших в хрониках чрезвычайных происшествий.
   От калитки к высокому крыльцу, мимо стилизованных под старину фонарей, вела дорожка; справа, нарушая симметрию, прилепилась альпийская горка с неработающим водопадом.
   – Анют, я в шоке! – Дмитрий восторженно покачал головой, – прошлый раз ведь ничего не было – одна коробка стояла…
   – А я-то в каком шоке! – взгляд Анны скользил по дому, по участку, не зная, на чем остановиться, – Дим, все ведь так, как мы с ним когда-то мечтали… вот это он мне подарок приготовил!
   …Она, точно, свихнулась, – редактор изучал открывшийся за воротами вид спокойно – у себя в Москве он видел и не такое, – хотя, может, Лера наврала?.. Вернее, Ира наврала Лере, а Лера рикошетом мне – никакая она была не любовница, а, действительно, героиня нового романа… в натуре, голливудский хеппи энд. У нас так даже и не бывает – это америкосам чуть ли не по Конституции предписано жить на позитиве… Ладно, пусть сами разбираются – главное, найти ноутбук…
   Серега уже возился с дверным замком, который оказался посерьезнее предыдущего, а все ждали, сгрудившись у крыльца.
   – Анют, ничего удивительного – Корень рассказывал, как ты его вдохновила сесть за романы; муза моя, говорит…
   – Прямо уж, муза… я так, на подхвате, – тем не менее, Анна довольно улыбнулась и вдруг повернулась к редактору, – а вы мне что пытались доказать? Хорошо, что я не поверила.
   От ответа редактора освободил лейтенант, появившийся с квитанциями, которые достал из почтового ящика.
   – Коммуналка с декабря не оплачена.
   – Значит, после аварии тут никто не был, а отсюда следует… – Дмитрий начал озвучивать такую приятную Анне мысль, но тут дверь распахнулась.
   – Добро пожаловать, гости – хозяева! Будьте как дома, – Серега радушно указал в полумрак дома.
   Все ринулись на крыльцо, но Анну остановил лейтенант.
   – Анна Павловна, – он протянул ручку, – подпишите акт вскрытия помещения, да поехали мы, а то – служба.
   Пока она разбиралась с бумагами, мужчины вошли в дом.
   – Жарища какая! – Дмитрий остановился рядом с пустой вешалкой, под которой стояли две пары тапочек, – зачем Аньку расстраивать, да? – он задвинул те, что поменьше, под шкаф.
   – Отопление надо бы выключить. С зимы молотит, – заметил редактор, – а кабинет у него где?
   – Планировался на втором этаже, если ничего не изменилось. Идемте, глянем.
   Проходя мимо открытой двери, редактор заглянул в зал с белым диваном и огромной «плазмой» на стене. …Вот где все его гонорары, – и мысленно усмехнулся, – «дом творческой терпимости», говоришь? Похоже…
   Мужчины поднимались по лестнице, когда Анна нагнала их и на правах хозяйки пошла первой.
   – Ань, туда, – Дмитрий указал на темно-коричневую дверь.
   Первое, что увидел редактор, когда вспыхнул свет, был ноутбук. Собственно, больше его ничего и не интересовало, поэтому он сразу подошел к столу и воткнул шнур в розетку.
   – Ну, вот. А вы переживали, – Дмитрий засмеялся так, будто сам нес ответственность за слово, данное Максимом; потом повернулся к Анне, – и как тебе берлога?
   – Скорее всего, ни в каких гостиницах он не оставался, а ехал сюда, – она опустилась на небольшой диванчик, – Дим, ведь скажи, какие у человека должны быть нервы, чтоб не проболтаться ни разу… наверное, он собирался объявить в мой день рождения; типа, подарок, да?
   – А, может, хотел доделать еще что-нибудь, – подхватил ее фантазии Дмитрий, – кабинет-то он сразу оформил, чтоб работать, а чего там, внизу, мы ж не видели. Кстати, пойду, отключу отопление, иначе задохнемся, – он вышел, а Анна подошла к редактору, склонившемуся над экраном.
   – Есть роман?
   – Есть, слава богу.
   Пристроившись рядом, Анна бесцеремонно повернула ноутбук к себе, и оба принялись читать открывшуюся страницу.
   «…Привычное определение любви, которого большинству людей хватает, чтоб окрасить ее в завораживающие цвета счастья, это «страсть», и никто почему-то не хочет вспоминать, что страсть – это, вообще-то, жуткая штука. Это то, за что мы не можем нести ответственность даже перед самим собой. Это то, что бессознательно вторгается в жизнь, ломая тщательно продуманную схему, способную, возможно, принести реальную пользу не только конкретному человеку, а всему человечеству.
   Охваченный страстью не замечает, как становится управляем; он не сам делает выбор и принимает решения, а нечто нематериальное и необъяснимое руководит его поступками. Существует мнение, что это, либо Бог, либо Дьявол. Ведь какие два разных авторства приписывают этой болезни!..
   На мой взгляд, ближе всех к истине находится преподобный Иоанн Лествичник, в чьих работах перечислено тридцать степеней восхождения в Царство Божие. Так вот, любовь значится там самой последней, то есть фактически является верхней ступенькой лестницы, ведущей в ад.
   Если отбросить теологию и перейти к науке, то любовь – это такая же болезнь, как чума, рак и прочие, только еще страшнее, ведь от всех болезней люди стремятся излечиться, а от любви, нет. Они с радостью выбрасывают на помойку лекарства, именуемые «рассудок» и «логика», благодаря которым имеют право гордо именовать себя homo sapiens. Они стремятся болеть дальше и глубже; стремятся, чтоб болезнь прогрессировала, пожирая все большие участки мозга, вызывая неадекватные реакции, вроде самопожертвования, сводящего на нет важнейшую функцию, заложенную природой во все живые организмы – инстинкт самосохранения.
   Не знаю, стал бы мир лучше, не поступай люди так глупо, но то, что жизнь их стала б проще и комфортнее однозначно. А простота, есть идеал. Все усложнения происходят от непонимания сути, от желания найти что-то лучшее, вместо того, чтоб пользоваться имеющимся; от попыток сохранить про запас все варианты, с которыми жаль расставаться, вследствие чего не происходит движения вперед. Люди б перестали превращаться в буридановых ослов, решающих совершенно бессмысленные задачи, типа, любит – не любит, ломая при этом стройную линию собственного предназначения. С точки зрения здравого смысла, объяснить это невозможно.
   Как всякая болезнь, любовь имеет свою симптоматику, весьма неплохо изученную поэтами; только в отличие от классических медицинских заключений, они излагают ее зашифрованным языком рифм.
   Этим языком я и сам владею неплохо, так как уже давно изучаю данный недуг. Я, по истине, счастливый человек, потому что являясь инфицированным, как и все люди, сам не болею этой заразой (кажется, такая картина может наблюдаться при СПИДе). Но если за распространение СПИДа предусмотрено уголовное наказание, то за распространение любви, слава богу, нет, поэтому я безбоязненно награждаю ею глупые, романтичные особы, падкие на красивые слова и благородные жесты. Таких «подопытных кроликов» у меня сотни и я их исследую, ставлю над ними опыты, только результаты формирую не в виде диссертации (так как не знаю учреждения, где б ее можно было защитить), а в виде романов, которые считаю доступной для всех желающих профилактикой от этой заразы.
   Объясню, чего я хочу добиться в итоге. Дело в том, что моя жена, к сожалению, тяжело больна; боюсь даже, больна неизлечимо, что создает мне, пусть незначительные, но проблемы – мне приходится ухаживать за ней, иногда поправляя одеяльце мечты, принося микстуру под названием «ласка», следить, чтоб она регулярно принимала пилюли моего внимания. Я даже дом построил таким, как хотела она, чтоб когда-нибудь подарить ей, но это случится потом – когда она пойдет на поправку и мне больше не потребуется отдельная лаборатория…»
   – Ну, и котельную Корень сюда запихнул! Блеск!
   И редактор, и Анна вскинули головы от экрана.
   – Что, зачитались? – Дмитрий рассмеялся, – я сам его книжками зачитываюсь – классно пишет!.. Давайте-ка, окна откроем. Котел я выключил, так что сейчас нормально будет.
   Воспользовавшись моментом, редактор сунул в ноутбук флешку. Ему не хотелось, чтоб Анна читала дальше, чтоб не наблюдать реакцию «безнадежно больного подопытного кролика». Страница закрылась; по экрану, один за другим, полетели крошечные листы романа.
   Анна опустилась на стул, тупо глядя перед собой.
   – Ты чего? – удивился Дмитрий.
   – Уйдите вы все! – она закрыла лицо руками, чтоб больше не видеть сбывшейся без нее мечты.
   – Все, – редактор сунул в карман драгоценную флешку, – спасибо. Я поехал, – и уже с лестницы услышал голос Анны:
   – Дим, оставь меня, пожалуйста!
   …Вот это Макс отчудил! – подумал он злорадно, являя мужскую солидарность, – зачем же все излагать от первого лица? Да назвал бы героя каким-нибудь Вовой или Петей, и эта дура б все проглотила… а, может, он специально, чтоб избавиться от нее, а то намеков она, похоже, не понимает?.. – проходя мимо мертвого фонтанчика, он еще раз ощупал флешку, – да гори они все ясным огнем!..
   Разворачиваясь, он увидел в оставшуюся открытой калитку, как все же изгнанный Дмитрий спускается с крыльца, но ждать его не стал.
   Когда шаги на лестнице стихли, Анна опустила руки; прошлась по кабинету; остановилась перед темным экраном ноутбука, ушедшего в «ждущий режим», и тронула клавиатуру. На экране возник текст из середины повествования. Что она в нем хотела найти или что опровергнуть, Анна не думала – глаза сами побежали по строчкам.
   «…Максим посмотрел на календарь, словно даты там могли поменяться сами собой. …Вот отпуск и прошел, – констатировал он, – с этим долбанным ремонтом, будто не было. Анька еще заболела какого-то хрена…
   Худенькая, черноглазая, всегда веселая и задорная, она уже целую неделю лежала на диване и плакала. Что у нее за болезнь, жена не рассказывала, но Максим видел, как ей страшно, и тоже боялся. Боялся не столько возможного диагноза, сколько неизвестности, дававшей почву для самых ужасных предчувствий – он не привык решать задачи, в которых не понимал условий. Всегда должна была иметься схема – только тогда можно найти и устранить любую неисправность; так его приучили на фирме.
   Тем не менее, он утешал жену, говоря, что все обойдется, хотя даже не представлял, что именно должно обойтись. Максим взвалил на себя все обязанности по дому, ловя на лету малейшие Анины желания, а она продолжала только лежать и плакать, изредка выражая благодарность вымученной улыбкой или воздушным поцелуем. Ни в одной командировке Максим не уставал так, как за этот отпуск.
   Конец кошмару забрезжил позавчера, когда врач сказал, что кризис, якобы, миновал. Но Аня не верила, постоянно находя у себя все новые тревожные симптомы, и бороться с ее хандрой, сил у Максима уже не осталось. Он лишь терпеливо ждал, когда она почувствует себя настолько хорошо, что страхи исчезнут сами собой. Ожидание могло продлиться очень долго, а отпуск закончился, и какое продолжение должно за этим последовать, понимали оба – только новая командировка.
   Аня же по-прежнему лежала и плакала, доверчиво прижимаясь щекой, когда Максим сидел рядом, гладя ее по голове, и ласково приговаривая:
   – Анют, все пройдет. Что б ни случилось, я все равно люблю тебя… – тогда она переставала дрожать и даже тянула губы для поцелуя.
   Сегодняшнее число Аня еще месяц назад обвела в календаре черным фломастером. Оба знали, что когда-нибудь оно наступит, и ничего не обсуждали. Только когда Максим уже оделся и наклонился, чтоб поцеловать жену, Аня шмыгнула носом и робко попросила не уезжать, а он, пожав плечами, неуверенно обещал попробовать. При этом он прекрасно знал, что не должен ничего пробовать, ведь тогда кому-то придется сразу нестись на новую точку, вместо заслуженных трех дней отдыха. Как тяжело, настроившись на теплую постель, ванну и домашнюю еду, снова забираться в пропахший грязными носками вагон, Максим знал на собственном опыте; а еще он знал главное – в их фирме так не поступают. Нет, можно было, конечно, «упереться рогом», но тогда с работой очень скоро придется расстаться, а где еще предложат такую зарплату? К хорошим же деньгам они оба давно привыкли, и начинать жить по-другому совсем не хотелось. Поэтому для себя Максим решил: …Как будет, так и будет. Пошлют – поеду; нет – слава богу… Тоскливо стало от такого решения, ведь обязательно пошлют – не бывает, чтоб за месяц ребята отработали все заявки, да и сколько их пришло новых!..
 
   С ночи город укрылся пушистым снегом, в котором солнце играло разноцветными искрами. Мороз тужился, стараясь испугать прохожих, но ветер стих, а одному ему это оказалось не под силу. Из настоящей зимней сказки Максим зашел на проходную и почувствовал, что не хочет идти в офис, словно еще надеясь на чудесное озарение, способное открыть выход, который сам он не мог придумать. Но озарение не приходило.
   Чтоб попасть в офис, требовалось пройти через сборку. При поверхностном взгляде здесь, вроде, ничего не изменилось, но он-то видел, что машины на стендах стоят совсем не те, что месяц назад, а, значит, производство продолжало работать, и, соответственно, пуско-наладка тоже.
   Мимо спешили чумазые слесари, которые приветственно вскидывали руки, и Максим кивал в ответ. В боковом пролете три парня прилаживали к роботу руки. Он вспомнил, как в Красноярске провозился с таким же уродцем почти два месяца. Машины вдруг показались Максиму врагами, ломавшими его жизнь; но врагов-то он победит – только для этого надо поехать и сразиться с ними, вот, в чем проблема! Но окончательно настроение испортилось, когда он поднялся в пустой коридор, где обычно собирались наладчики. Один Сашка Пронин подпирал стену, пуская дым тоненькой струйкой, и потом задумчиво наблюдал, как тот растворяется под потолком. Один! Из пятидесяти пяти человек!
   Увидев Максима, Сашка приветливо улыбнулся, хотя они никогда не ездили в паре, так как специализировались по разным машинам. Один раз, правда, на какой-то праздник, они «квасили» вместе и тогда понравились друг другу чисто визуально.
   – Месяц дома не был, – объявил Сашка неизвестно к чему, – думал, ждет меня торжественный ужин и ночь любви, а Ленка, оказывается, гриппует. Не целуй меня, говорит, я заразная. Смех, да и только!..
   – Шеф здесь? – спросил Максим, которого не сильно занимали чужие половые проблемы.
   – В Москву укатил с отчетом.
   – А вернется когда?
   – Хрен его знает! Говорят, только уехал.
   …Слава Богу!.. Максим облегченно вздохнул и почувствовал, что наконец-то может расслабиться; улыбнулся, мысленно подсчитывая: …Сегодня вторник. Даже если завтра вернется, то в четверг оформят командировку, а в пятницу нет и смысла ехать. Суббота, воскресенье… А там, глядишь, Анька поправится…
   – Тогда до завтра, – Максиму хотелось поскорее уйти, будто откуда-то мог неожиданно возникнуть шеф и испортить такой замечательный план.
   Сашка догнал его уже на лестнице.
   – А я чего один торчу тут, как дурак? Пойдем по пивку?
   В другое время Максим бы согласился, но сейчас его ждала мучившаяся в неведении, больная Аня, и он покачал головой.
   – Не, у меня тоже жена болеет.
   – И что? От гриппа не умирают – только от осложнений, – Сашка засмеялся, – не царское это дело – при бабе сидеть.
   Максим не стал отвечать, ибо не мог с уверенностью сказать, в чем заключается «царское дело», а в чем, нет, поэтому за проходной они сразу разошлись в разные стороны.
   Домой Максим вернулся еще до обеда, когда Аня сидела в кресле и читала.
   – Ой! Ты насовсем?.. – она тревожно подняла голову.
   – Насовсем. Шеф в Москве – командовать некому.
   – Как здорово! – привстав, она обняла мужа, – холодный какой… Замерз?
   – Вроде, нет.
   – Чтоб шеф твой навсегда там остался, да?
   Максим не хотел, чтоб Николай Иванович оставался в Москве навсегда, но говорить вслух не стал, понимая, что это лишь эмоциональный всплеск; через месяц деньги закончатся, и Аня сама начнет канючить, почему он никуда не едет – такова уж противоречивая женская натура.
   Пока Максим чистил картошку, мысли его посещали самые разные, но основная была спокойная и уверенная: …Как все удачно устроилось. Главное, я-то не причем. А через неделю Анька оклемается… В кастрюльке булькало мясо, и он поднял крышку, разглядывая яркие вкрапления моркови. …Чего б еще добавить для экзотики?..
   – Как пахнет!.. – появившись на кухне, Аня поцеловала мужа в щеку, – радость моя, что б я без тебя делала?
   – Все то же самое, только сама.
   – Когда ты делаешь, лучше. Но я могу что-нибудь помочь, пока отпустило.
   – Все уже готово. Пусть тушится.
   – Любимый мой, если б ты знал, как хорошо, когда ты рядом!.. Но и я ведь не бездельница? Честное слово, просто очень плохо себя чувствую. Когда здорова, я ведь все делаю, правда? Мне сейчас очень-очень стыдно.
   Максим почувствовал, что готов бросить все и сидеть около нее, и только варить, стирать, мыть полы…
   На следующий день он шел на работу в приподнятом настроении и очень довольный собой. Вчерашние, сумбурные мысли сгладились, и у проходной он даже поболтал с конструкторами, которых вывели расчищать выпавший за ночь снег. Жизнь казалась, как всегда, прекрасна…
   Первое, что он увидел, поднявшись в офис, был шеф, говоривший по телефону. Он кивнул Максиму и указал на стул. Напротив, подперев кулаком щеку, сидел Сашка.
   Максим растерянно огляделся. Его спокойствие мгновенно улетучилось, потому что обычно всех, свободных от командировок, шеф отпускал домой, а раз Сашка здесь, значит…
   …В пятницу, по любому, не поеду. Да он и сам не пошлет под выходные… Сняв шапку, Максим сел.
   – Вместе едем, – коротко сообщил Сашка.
   Максим не успел спросить, куда они едут, потому что шеф положил трубку.
   – Как отдохнул? – встав, он протянул Максиму руку.
   – Какой там отдых – ремонт делал.
   – Дело нужное, – дежурно кивнул шеф, – теперь слушай. Едете с Сашей. Ему ситуацию я уже почти обрисовал …
   (Максим демонстративно вздохнул, показывая, как не хочется ему ехать, но шеф не захотел понимать намек).
   – …во-первых, это модернизированный робот, а, во-вторых, столица рядом, а жаловаться сейчас все научились. Мне за этот объект уже вчера «пистон вставили» – оказывается, мы сроки им срываем, так что вопрос срочный.
   – А конструктор не хочет прокатиться на свою «модернизацию»? – спросил Сашка, глядя в пол, – знаем мы эти первые номера – «сопли» замучаешься убирать.
   – Хочет. Но он в больнице – эпидемия, сам знаешь. Сами разберетесь, не маленькие. Кстати, – шеф повернулся к Максиму, – ты ж у нас, кажется, главный спец по роботам – тебе там, вообще, раз плюнуть. Поэтому будешь старшим группы. Ну, а если зашьетесь…
   – Ехать в воскресенье? – спросил Максим с надеждой.
   – Ехать сегодня вечером, – шеф достал из стола два конверта, – здесь деньги, командировки, билеты. Договора давно у заказчика…
   – Сегодня? – перебил Максим растерянно.
   – А в чем дело? Ты ж из отпуска – по работе, небось, соскучился. Саш, – он положил руку ему на плечо, – ты, брат, извини – я знаю, что ты позавчера из Брянска вернулся, но был бы на месте хоть кто-то, я б тебя не трогал. Жена-то особо не будет скандалить?
   – Наши жены – пушки заряжены, – Сашка поднялся, – все сделаем, Николай Иванович.
   По очереди пожав шефу руку, оба вышли в коридор и одновременно закурили.
   – Поезд двадцать пятый, – Сашка посмотрел в билет, – короче, без двадцати восемь встречаемся на вокзале. Пожрать я возьму, так что не парься. Пузырь нужен?.. Или не будем, а то ребята там, похоже, скандальные – с утра дыхнем перегаром…
   – Не нужен, – согласился Максим.
   – Тогда до вечера, – и Сашка направился к лестнице.
   Все рушилось. Максим не представлял, как скажет Ане, что сегодня должен уехать, как выдержит ее слезы, ее взгляд и слова о том, что он ее не любит, что она ему совершенно безразлична. …За какой-то час как все изменилось! И ведь шеф – тварь, все предусмотрел! Даже не скажешь, что билеты кончились!.. Напроектируют, козлы, а нам расхлебывай, – подумал Максим, глядя на конструкторов, весело бросавших снег.
   Домой он добрался, как во сне. Голова гудела от сумасшедших мыслей, из которых никак не удавалось вычленить ничего рационального. Максим чувствовал себя винтиком, который каждый вправе открутить или закрутить по своему усмотрению; он ненавидел, и шефа, и работу, и безотказного Сашку, но ненависть эта являлась, скорее, абстрактной, так как ее не на кого было выплеснуть.
   Ввалившись в комнату прямо в дубленке, Максим бросил с порога:
   – Я сегодня еду, – и поспешно вышел, чтоб не видеть произведенного эффекта. Не спеша, разделся и только после этого зашел вновь. Аня сидела на диване, отрешенно глядя в окно. Она не плакала, не билась в истерике, и это выглядело так неестественно, что Максим растерялся.
   – Анют, понимаешь… – начал он ласково.
   – Ты никуда не поедешь, – жена повернула голову, – я без тебя умру, – голос был пугающе уверенным и твердым.
   – Но, Анют…
   – Ты не любишь меня! – перебила она, – я понимаю – работа, есть работа, но разве можно оставлять женщину в таком положении? Даже посторонние люди так не поступают! – Аня все-таки заплакала. Максим попытался дотронуться до нее, но она резко дернула плечом, – что тебе надо? Я умру без тебя, а ты можешь ехать!.. – она уронила голову на руки, – дура, как я любила тебя! Три года только и делала, что ждала из твоих дурацких командировок, а ты бросаешь меня… – она снова подняла лицо, – почему я так люблю тебя? Ну, почему?!.. – и ударила в диван кулачком.
   Максим стоял совершенно подавленный, не в силах представить, что ее вдруг может не стать в его жизни.
   …Да пропади оно все пропадом!..
   – Если хочешь, я не поеду, – он сам чуть не заплакал.
   – Я уже ничего не хочу.
   – Я не поеду, – повторил он задумчиво, – но как?
   Аня пристально посмотрела мужу в глаза, словно испытывая его волю, а потом сказала совершенно обыденно: