- Все врешь! Это ты, ты - доносчик, а он - не мог!
   - Фу-ты, ну-ты, какие мы переменчивые-е! Ты вот меня химерой считал, а чуть я тебя за сердце куснул - ты готов во мне реальнейшего негодяя видеть. Козла отпущения из меня сделать хотите? Ишь, умненькие-разумненькие! Ты с себя за все спроси! А Безбородов - он что? Он там, где его хотят.
   - Время было ужасное, - бормотал я. - Ужасное! Дети родителей продавали... Я слышал от... Тартарова.
   - Да, преужаснейшее было времечко. Но жить можно было. А сейчас и подавно. Сейчас демократия расшалилась, и даже с демоном в "ОВУХе" можно говорить на равных. Ты меня слушай, я плохо не посоветую: демону скажи, что в порядке эксперимента согласен жить с двумя душами в одном теле. Уверяю, тебе спасибо скажут - тел-то на все души не хватает. Ну и станете вы со щуровской душой по-братски, как в коммуналке, жить... А там уж по обстоятельствам: выживет он тебя - его тело, ты его - твое. Глядишь, за рвение тебя отметят, и станешь ты бессмертным.
   - Да как ты, падаль, смеешь предлагать мне, Флейтисту, такое?!
   - А Флейтист-то умер, Похвиснев остался. Флейта по тебе еще намедни проплакала: "Фир-лю-лю-ю! Фир-люлю-ю!" Вот и зеркало завешено. Покойничек, значит, в доме, - прыснул со смеху Безбородов.
   - Живой я! Живой!!!
   Ужасный мой крик прогнал видение. Безбородов шныркнул за дверь, хихикая и грозя мне пальцем.
   Я кинулся за ним и схватил за бумажный воротник, но он рванулся, и в руках остался кусок промокашки.
   Малиновый с золотом занавес падает. Медленно загорается рампа. У левого портала в треугольном луче появляется всадница. Это кукла и точная копия Машетты верхом на бутафорской лошади. Кукла одета в синюю амазонку, на голове шапочка с павлиньим пером. Обе знакомые маски молча и важно идут позади лошади. Наконец вся группа скрывается в правой кулисе. Рампа тихо меркнет.
   - Ма белль Машетт! - зову я. - Что с тобой сделали? - И вслед за этим валюсь боком в темноту...
   Кто-то выводит меня за руку на свет. Комната со следами разгрома. Я лежу на диване, под головой узел, на ногах - пальто. Рядом со мной сидит Дзанни, держит в своих птичьих лапах мою руку.
   - Дзанни, Дзанни, что это со мной было?
   - А ты забудь все, что было с тобой до этой минуты, - просит он ласково. - Началась новая жизнь.
   О, как я хочу, чтобы это было так! Я верю ему сейчас, как в детстве: он все объяснит, научит меня, спасет... Чтобы скрыть слезы, я длинно, истерически смеюсь и бормочу:
   - А я-то, тупица, думал, вы меня бросили-и! Думал, что не нужен вам больше!..
   - Что ты, Сережа, что ты! - укоряет Дзанни. - Я же тебя люблю. И послушай-ка лучше, что за сюрприз тебя ждет. Я Машетту из Саратова вызвал! Ты так скучал без нее. Она уже в пути.
   Я хочу сесть, но он удерживает меня, поправляет узел, подвигается ближе и вдруг начинает говорить быстро, жарко, вдохновенно:
   - Вот представь, Сережа: мы с тобой будем сидеть на каменных ступенях древнего театра и вспоминать, как жили несчастливо, ссорились беспрестанно, винили друг друга в чем-то. А на самом деле никто не был ни в чем виноват, мальчик мой, никто и ни в чем! Все это была несчастная судьба. А теперь я добился... я сломал ей хребет! Там, в Риме, ты станешь знаменит, и слава твоя взойдет над миром, как немеркнущая звезда...
   Я вздрагиваю и сажусь.
   - Какой Рим?!
   Дзанни, не в силах сдерживать более свое ликование, всхлипывает и кричит тонким петрушечьим голосом:
   - Да! Ты едешь! Я обещал тебе успех - вот он!
   - Нет! - протестую я. - Вы сейчас же скажете, что все это не так, иначе мне придется поверить в то, что я свое тело отдал Щурову, в то, что Безбородов существует на самом деле! Ну скажите: дурак, тебе все привиделось!
   - То, что ты дурак, я устал повторять. И бред твой, братец, дурацкий.
   - А-а, видно, только в бреду можно представить, как вы сами на себя донос пишете: ворует, мол, такой-то...
   Дзанни отодвигается и смотрит на меня тускло, без интереса.
   - Вот оно что... Но успокойся, мио каро. Знай, я кошельков на самом деле не крал, а также табакерок и серебряных ложек. И наперед запомни: я своей жизни не стыжусь, и совесть моя не болит.
   - А цыган-то, уголовник, которого вместо вас расстреляли, - и по нему не болит?
   - Его бы все равно расстреляли! - кричит Дзанни. - Все равно! Считай, что со Щуровым я за всех рассчитался: и за себя, и за того цыгана, и за тебя!
   - Вы, вы... убили его! - прозреваю я. - Убили!
   - Да, убил. И сто раз убил бы, если б надо было. Потому что ненавижу, - Дзанни со свистом втягивает в себя воздух. - Он меня до-олго не узнавал, а когда узнал, не то чтобы испугался, нет, а удивился, поразился. От удивления и сердце схватило: попискивать начал, ручонками замахал... И знаешь, пищит он, а сам себя в душе распоследними словами кроет за тогдашнюю глупость, что не отправил меня благополучно в осиновый лесок под Вязьмой.
   - Как же он заявление написал, что т-ело просит новое, как поверил?
   - А что ему делать было, когда сердце вот-вот остановится, а я рядом стою и таблетки в руке держу? Умирать очень уж не хотелось - вот он и написал под диктовку мою и даже на колени встал, молил о прощении. Тут и в Безбородова поверишь. А я ему лекарство не дал. Да-с, не дал! Я, друг Сережа, большое блаженство испытал. Оно мне было как награда за жизнь после побега, в которой я инвалидом пребываю и спать по ночам боюсь - все те ночи вспоминаю... Главное, за страх свой отомстил, за то, что родил этот страх Безбородова. А-ах, Сережа, ты моего страха не знаешь! Вот если б узнал, то понял бы навсегда: все хорошо, что не смертельно.
   - И вас не удивляет, что все поверили в "ОВУХ"?
   - А чему тут изумляться? Я давно принял за основу, что жизнь вокруг меня фантастическая. Да, именно в этом ее однообразии, унылости даже, таится черт-те что. Достаточно соломинки - бредового заявления, забытого мною на столе в спешке, - чтобы унылая мутная речка жизни вдруг забурлила и понеслась вперед опрометью.
   - Так выходит ведь, что Щурова вы не убили...
   - Его невозможно убить до конца - он бессмертен. И сказать - почему? - Дзанни оглядывается и переходит на шепот. - Щуров - неизбежное звено общей цепи, деталь мировой гармонии. Он и до коммунизма доживет, до самого Золотого века.
   - Отчего же не вырвать это звено совсем?!
   - Цепь нельзя рвать, и не наше это дело.
   - А наше дело - какое?
   - Старый я, Сережа, чтобы рассуждать об этом. Пойми ты, старый! Я хочу успеть увидеть тебя под куполом неба с флейтой в руках, и чтобы она пела, а люди плакали о несовершенстве своем, слушая ее.
   - А как я называться буду: Щуров или Похвиснев?
   - Что такое имя? Ничего. Если наши идиоты вынесут решение называться тебе Щуровым, будешь Щуровым. Ничего страшного, может, и руководить начнешь. Этого не бойся: дурное дело не хитрое. Я помогу тебе, я все улажу. И разве впервой тебе носить чужое имя? Разве сейчас ты не Федор? Ну так станешь Щуровым. Главная твоя роль - Флейтист.
   - И я не имею права быть просто Флейтистом - всегда и везде?
   - Когда речь идет о праве стать легендой для людей, причем тут какое-то жалкое имя? Оно все равно забудется, а твоя флейта - нет.
   - А честь? Честь как же?
   - Не до жиру - быть бы живу.
   - Но маршалы зова не слышат, иные погибли в бою, другие ему изменили и продали шпагу свою...
   - Э, не надо драматизировать, - морщится Дзанни. - Шпагу можно сломать: оно и красиво, и благородно.
   Он уходит как победитель и прощается со мной царственно, ласково. Я провожаю его до порога и говорю на прощание:
   - Я вас всегда любил и люблю. Мне... вас жалко.
   Дзанни кивает, не расслышав последних слов, и стремительно, бесшумно летит прочь - вниз по лестнице.
   Только я запер дверь и ступил в темный Коридор, как на голову с потолка упал какой-то конверт. Моховая: ... Похвисневу С.В... Обратный адрес - "ОВУХ".
   Я неловко разрываю конверт.
   "Настоящим удостоверяется, что вопрос о передаче тела Похвиснева С.В. душе Щурова О.П. решен положительно. Телу Похвиснева С.В. предписано явиться в приемное отделение "ОВУХа" сего числа года 19..., имея с собой: паспорт, чистое белье (одну смену) и (на выбор):
   а) веревку (шелковый шнур),
   б) кирпич (стандартный),
   в) чашу с ядом (эмалированную кружку).
   Примечание N_1. "ОВУХ" гарантирует возврат пустой посуды.
   Примечание N_2. Изгнание душ производится с 9 до 24 часов без выходных".
   Я бросаю письмо на диван и оглядываю комнату - не нравится. Долго занимаюсь уборкой: выношу объедки, пустые бутылки.
   ...Ишь ты, чаша с ядом. Прямо как Сократ...
   Пол маю старательно: сначала мыльной водой, потом чистой.
   ...На что же я имел право? На родную мать - не имел, на нормальную семью - не имел, на умных учителей - тоже нет, на работу, которую люблю, нет. Отчего честный мой труд не мог найти дорогу к людям? И отчего те же люди со спокойной скукой приняли меня как Федора? Федор разве лучше Флейтиста?! И разве лжец, лицемер, лакей достойнее того, кто ежедневно рискует своею жизнью ради мига красоты?
   - Цвирк! Цвирк! Цвирк! - оживает звонок.
   Я на цыпочках подхожу к двери и замираю не дыша, как вор.
   - Это я, Машетта! - звенит родной веселый голос. - Открой! Ты же дома!
   Я хочу открыть, но из странной, необъяснимой осторожности не делаю этого.
   - Флейтист, ты почему отца огорчаешь? - продолжает звенеть Машетта. Он тебя любит, а ты - свинья! О, он так постарел...
   Я закрываю глаза, и блаженное воспоминание детства является душе. Тарантелла! Машетта пляшет с тамбурином в руке...
   - Флейтист, я приказываю тебе делать так, как говорит Дзанни! Он всем хочет только хорошего!
   Я тихо ухожу в комнату. Звонок все гремит, но я перестаю слышать его: я не могу расстаться с видением маленькой плясуньи.
   ...Есть у плясуньи руки, которые могут виться, будто струи расплавленного серебра, и вдруг затвердевать, как клинок. Под кожей ее клубки стальных нитей. У нее блестящие, как вода, волосы. У нее есть глаза, губы, брови, и это все, из чего она делает себе сто лиц. Ее красота - движение, лицо - переменчиво, как жизнь. А более всего она напоминает кошку, сидящую в цветке...
   Я проверяю костюм Флейтиста: одна пуговица болтается на нитке пришиваю ее. Потом одеваюсь и, бережно спрятав на груди флейту, распахиваю окно. Высоко над крышами домов горит белый месяц.
   ...И-и-звестный всем я птицелов...
   Вот оно, мое право - сделать один шаг вперед! Я сделаю его обдуманно, трезво. Я воспарю над вами, и это будет веселый полет. Вы почувствуете руку бога, легкий бег его коней и сияние золотой колесницы. Я буду щедр с вами, люди. Я подарю вам Млечный путь и огненного дракона с золотыми крыльями...
   Я вспрыгиваю на подоконник и шагаю в пропасть. Один короткий миг надо мною, как великий знак свободы и бессмертия, светит вольтеровская улыбка месяца. Прощай, Флейтист!..
   ...Здравствуй... здравствуй... здравствуй...