– Разве я не все испробовал? – ответил бедный отец с отчаянием. – Она сама не хочет бороться. Ну, Мелида, дитя мое, во имя твоей матери, поимей жалость к нам, не терзайся так воспоминаниями. Ты не можешь нас мучить из-за зла, которое причинил тебе тот негодяй. У тебя есть родные, друзья, которые тебя жалеют, которые тебя уважают. Разве ты не хочешь жить для них?
   Глаза Мелиды были открыты, но она не сделала ни одного движения и. казалось, не слышала.
   В этот момент миссис Ивенс удалось встать с постели.
   – О Господи! Разве ей еще хуже? – воскликнула она, устремляясь к Мелиде, которую она приподняла с постели.
   Молодая девушка тяжело вздохнула.
   Мать поцеловала ее в лоб и тихо опустила обратно на кровать.
   – Мамочка, успокойся хотя бы из жалости к ней, – повернулась к матери Эмерод. – С ней же только что был обморок! Малейшее волнение может оказаться роковым для нее!
   Миссис Ивенс упала на стул.
   Доктор снова взял руку Мелиды и пристально посмотрел ей в лицо, словно желая изучить каждую черточку.
   Было ли это горестное оцепенение или стремление найти какой-то симптом болезни на лице своего ребенка?..
   Миссис Ивенс и Эмерод не осмеливались расспрашивать.
   Мрачное молчание воцарилось в каюте. Его прерывали только сдавленные рыдания миссис Ивенс.
   Несколько минут Эмерод, наклонившись, прислушивалась, дышит ли еще ее сестра.
   Вдруг Мелида вновь пришла в себя. Ее щеки немного порозовели. Она открыла глаза и, глядя на Эмерод, громко сказала с нежностью:
   – Сестра!
   – Она спасена! – воскликнула Эмерод, не в силах справиться со своим волнением.
   Доктор встал и сделал знак жене следовать за собой.
   Когда они очутились в маленьком коридорчике перед каютами, Ивенс взял руку жены в свои.
   – Выслушай меня, мой друг, – обратился он к ней дрожащим голосом. – Надо мужаться. Господь скоро подвергнет нас жестокому испытанию.
   – Я не понимаю тебя, – она побледнела, как смерть. Ивенс сделал над собой усилие и глухим голосом произнес:
   – Мелида умрет.
   Миссис Ивенс упала бы навзничь, если бы он не подхватил ее. Он усадил ее на маленькое канапе и стал перед ней на колени.
   Удар так жестоко поразил сердце бедной матери, что она стала совершенно инертной. Она не могла ни плакать, ни говорить.
   Это спокойствие испугало доктора.
   – Я могу ошибиться, – сказал он, обнимая жену и пытаясь вернуть ей на некоторое время надежду, которой у него не было.
   Когда Мелида увидела, что за отцом закрылась дверь каюты, она приподнялась и, опершись на локоть, сделала знак Эмерод подойти поближе.
   – У меня есть к тебе просьба, – сказала она. – Дай мне ножницы.
   Эмерод глядела на нее с удивлением.
   – Ты хочешь отказать в последней моей просьбе? Эмерод подала ей ножницы.
   Мелида зажала одну из своих светлых кос между лезвиями.
   – Не делай этого! – закричала Эмерод, останавливая ее.
   – Дай мне их отрезать, – ответила Мелида. – Если я выживу, они отрастут снова. Если же я умру, пусть он знает, что я отрезала их для него.
   Эмерод не нашлась, что сказать.
   Лязгнули ножницы, но обессиленная этим напряжением Мелида уронила голову на подушку и испустила такой горестный вздох, что Эмерод сочла его последним.
   – Она бросилась к двери, крича:
   – Отец! Отец!
   Доктор вбежал к ней в сопровождении миссис Ивенс, которую голос дочери привел в себя.
   У Мелиды была одышка. Судорожно вздымалась ее грудь под простыней.
   – Начинается агония, – сказал доктор.
   Две женщины упали на колени и со слезами молились.
   Слышались только неясные прерывистые звуки, которые знакомы тем, кто томится в тягостном ожидании возле постели умирающего дорогого существа.
   Это предсмертное хрипение не забудешь, если слышал его хоть раз.
   Глаза Мелиды были открыты, руки двигались, бессильно пытаясь что-то взять. Так прошла четверть часа.
   В этот момент явилась веселая, по-детски беззаботная Бижу, которую отослали на палубу играть.
   Доктор раздраженно оттолкнул ее.
   Ангельская улыбка озарила лицо умирающей.
   – Нет, Бижу, подойди, – прошептала она едва слышно.
   Испуганный ребенок приблизился. Протекло несколько секунд.
   Мелида повернула голову. Она медленно переводила взгляд с отца па сестру, с сестры на мать.
   – Вильям… Мама… – прошептала она затухающим голосом.
   К миссис Ивенс были обращены ее последние слова и последний взгляд.
   Глаза Мелиды закрылись, голова, которую она пыталась поднять, упала на подушку.
   Все испустили тяжелый вздох, похожий на стон. Она умерла!
   Жоанн и Эдуард, неподвижные и растерянные, остановились на пороге каюты.
   Как и все пассажиры, они не верили, что страшный момент наступит так скоро.
   Они стали очевидцами горестной сцены.
   Три человека горячо молились подле умершей, прижавшись друг к другу, чтобы их души соединились в единой молитве. Ни стона, ни жалобы еще не вырвалось из их груди. Они понимали, что первая жалоба послужит сигналом к отчаянию, и из любви друг к другу они крепились, чтобы не плакать.
   Миссис Ивенс задыхалась. Она первая прервала молчание.
   – Бог покинул нас, – произнесла она, зарыдав. – Мелида, дитя мое, бедняжка, это мы тебя убили! Не будь этого проклятого путешествия, ты бы еще жила прекрасная и счастливая, несмотря на свою бедность. О! Честолюбие, честолюбие… Оно губит всех, кого соблазняет!
   – Я хотел сделать как лучше, – простонал доктор. – Разве ты тоже обвиняешь меня, дитя мое? О, нет, ты читаешь в моем сердце мою любовь к тебе.
   И он ронял горючие слезы на холодную руку умершей.
   – Ты же знаешь, что моя жизнь целиком посвящена вам, что я ни перед чем бы не отступил ради твоего счастья. Мог ли я предугадать? Как я страдаю! Как я несчастен!
   Эмерод услышала приглушенные рыдания за спиной. Она обернулась и увидела Жоанна и сэра Эдуарда.
   – Надо увести их отсюда, – прошептала она, указывая глазами на отца и мать. – Их горе меня убивает. Боже мой! Почему я не умерла?
   – Идемте, доктор, идемте, миссис Ивенс, – попросил Жоанн, вытирая глаза. – Имейте мужество из сострадания друг к другу. Вы не имеете права хоронить свои привязанности вместе с этим нежным существом. Вспомните, что вы говорили, когда я хотел умереть.
   – Вы оплакивали знакомую девушку, а я оплакиваю свою дочь, – с горечью ответил доктор.
   – Пойдемте, мой друг, – подозвал молодой человек, хорошо знавший, что горе делает человека несправедливым, и попытался приподнять доктора, все еще остававшегося на коленях возле кровати, – во имя нашей дружбы оставьте эту комнату. В ней мало воздуха, в ней душно, посмотрите на свою жену – она близка к обмороку. Эмерод сделала над собой усилие.
   Она вывела мать, тогда как Жоанн и сэр Эдуард проводили на палубу мистера Ивенса, и, вернувшись, осталась одна подле Мелиды.
   Став на колени, она прошептала короткую молитву и поднявшись, поцеловала сестру в лоб.
   Она надела ей на палец маленькое колечко с голубыми камешками, нарядила в самый красивый белый пеньюар и остановилась, словно это совершенно истощило ее силы.
   Наконец, она прижала руки к сердцу и сказала самой себе:
   – Надо это сделать, мама никогда не сможет.
   Эмерод надела на голову Мелиды кружевной чепчик, поцеловала ее в губы и закрыла лицо простыней, которая должна была служить ей саваном.
   Хотя жизнь в море заставляет людей заботиться в первую очередь о себе и безразлично относиться к попутчикам, смерть Мелиды произвела глубокое впечатление даже на тех, кто видел ее только мельком. На борту больших кораблей, где путники размещаются в трех классах, каждый день замечаешь новые лица и зачастую до конца плавания не увидишь всех. Миссис Ивенс окружили пассажиры, и мистер Ивенс получил столько знаков сочувствия и симпатии, что они, как всегда в большом горе, скорее утомили его, нежели утешили.
   Эмерод решила остаться с телом сестры одна.
   Когда корабельный плотник пришел взять мерку для гроба, который он должен был сделать к завтрашнему утру, то застыл на несколько минут в неподвижности. Мужество изменило ему при виде бедной умершей, которая казалась заснувшей.
   – Она вас пугает? – спросила Эмерод, которая открыла лицо сестры, чтобы посмотреть на него еще раз.
   – Нет, – ответил взволнованно плотник, – она меня не пугает, но я думаю, что эта девушка слишком прекрасна для того, чтобы умереть.
   Он записал снятые мерки и удалился, бросив на Эмерод сочувственный взгляд.
   – Боже мой! – прошептал он, видя ее страшную бледность, – хоть бы мне не пришлось вскоре выполнять эту тягостную работу и для нее самой!
   Мы отказываемся описывать ночь, которую провела семья Ивенсов.
   Десять раз доктор подходил пощупать пульс своей мертвой дочери, прикладывая ухо к ее груди. Он спрашивал у Эмерод: «Не шевельнулась ли она? Мне кажется, она вздохнула». Тогда Эмерод брала лампу и приближала ее бледный свет к еще более бледному лицу Мелиды.
   – Все кончено. Она мертва. Но отец не слышал ее в своем горе.
   Наконец, настал день. Медленно и тихо он занялся на горизонте, как будто совсем не спешил осветить грустную церемонию, которая должна была состояться.
   Все пассажиры были уже на ногах и выходили на палубу, стараясь разговаривать тише.
   Капитан спустился вниз и предупредил доктора, что все готово.
   – Гроб не пройдет сюда, – сказал Ивенс, стараясь казаться спокойным, – я вынесу мою дочь.
   Он взял тело Мелиды на руки. Бортовая качка заставила его делать неверные шаги: плечом умершей он задел одну из дверных перегородок и попросил у мертвой прощения, крепко прижимая к сердцу. Придя в салон, он сам положил тело в гроб. В этом гробу были проделаны круглые дырочки, предназначенные для того, чтобы вода, когда его бросят в море, проникла внутрь. Мистер Ивенс опустил в гроб чугунное ядро, чтобы он недолго держался на плаву. Вряд ли можно представить себе что-либо более тяжкое, чем эти гробы, увлекаемые струей за корму, будто они следуют за вами и упрекают в том, что вы их бросили…
   Плотник пришел заколотить крышку. Кто не испытал подобного горя, разбивающего сердце. Кто не чувствовал мук, которые причиняет стук гвоздей, вонзающихся в дерево. Человек, прибивающий эти доски, чтобы окончательно отделить мертвых от живых, вам показался бы менее скверным, если бы он вонзал гвозди в живое тело.
   Каждый день кто-то умирает, каждый день кого-то хоронят. С этим невозможно бороться, но потом задаешь себе вопрос: зачем все это происходит ежедневно?
   Несколько женщин закрылись вместе с миссис Ивенс и пытались отвлечь ее от того, что происходило на палубе.
   Но она сердцем все слышала, ей чудился стук молотка. Она хотела выйти, но силы ей изменили, она лишилась сознания.
   – Тем лучше, – сказала одна из пассажирок, с жалостью глядя на нее, – все будет кончено, когда она очнется.
   Доктор хотел сам нести взяться за один из углов гроба, но не смог. Это было выше его сил.
   Приблизились Жоанн и Эмерод и приподняли драгоценную ношу.
   Капитан, врач и священник пошли вперед. Ивенс шел со всеми пассажирами.
   Напрасно он хотел удалить Эмерод.
   – Нет, – отвечала она. – У меня хватит мужества. Я не уйду до тех пор, пока все не кончится.
   Капитан сделал знак молодым людям положить гроб на один из щитов судна, который находился открытым и образовывал как бы доску с рычагам. Он помог покрыть гроб полотнищем английского флага.
   Все пассажиры стали полукругом, ожидая, когда заговорит священник.
   Жоанн и Эмерод держались рядом с доктором, чтобы в случае надобности поддержать его. Бедный отец был на исходе сил, он шатался, как пьяный.
   У Эмерод были сухие губы, пылающие глаза, нервная дрожь сотрясала ее тело. Она словно ожидала сигнала, чтобы сломиться.
   Когда священник раскрыл молитвенник, воцарилось мертвое молчание. Слышался только шум волн, равномерно бившихся о борт корабля.
   – Братья, дети мои! – обратился к слушателям священник после того, как прочел молитву. – Создатель часто подвергает нас жестоким испытаниям. Он сотворил нас по своему подобию. Он хочет видеть, может ли человек страдать так, как страдал Он. Мы будем недостойны Его, если изменим мужеству и смирению. Нам надо склониться перед судьбой и принимать радости или заботы, которые она нам посылает. Эта девушка была слишком чиста, слишком молода, слишком красива для того, чтобы покинуть жизнь! Но ее окружают любящие мать, отец, сестра, которые сделали все, чтобы помочь ей достойно перейти в мир иной. Она не может упрекнуть Бога, что Он призвал ее к себе слишком рано. Она смирилась, потому что вы останетесь жить, чтобы молиться за нее, говорить о ней и сожалеть. Вы, мистер Ивенс, как мужчина, как муж и отец, не забывайте, что на вас возложена большая задача в этом мире: вы должны заботиться о тех, кто остался. Предоставим же мертвым отправиться в вечность.
   Он указал рукой в сторону моря. Это послужило сигналом, так как четыре матроса вместе приподняли щит. Гроб скользнул в море, и когда знамя вытащили, он скрылся под водой.
   Душераздирающий крик раздался в тишине, и Эмерод упала навзничь.
   Доктор бросился к ней. Он помог Жоанну и Эдуарду перенести ее к матери.
   Мимолетное горе через несколько минут вытесняется воспоминаниями о другом горе. Не так было с Эмерод. Когда она пришла в себя, то залилась, наконец, слезами. Она так долго не плакала, что это явилось для нее большим облегчением.
   Несколько дней память об этой сцене наполняла печалью сердца пассажиров.
   Смерть Мелиды служила темой всех бесед. Меланхолические размышления смешивались с шушуканьем по поводу болезни, приведшей к смерти молодую девушку.
   Некоторые говорили, что дочь доктора совершила ошибку и что у нее должен был родиться ребенок, а поскольку она скрывала это, плохо принятые роды вызвали ее смерть.
   Другие, претендовавшие на то, что осведомлены лучше, уверяли, что Бижу была дочерью Мелиды. К счастью, эти пересуды не доходили до Ивенсов. Скоро впечатления от ее смерти стерлись, и все вошло в обычную колею на борту.
   Семья Ивенсов оказалась более, чем когда-либо изолированной в своем горе.
   Читатель понимает, что невозможно описать, каким явился для трех человек конец путешествия, отмеченного столь страшным несчастьем.
   Эмерод часами оставалась на корме судна. Облокотившись, она пристально смотрела на зеленую воду.
   – Мелида там, под волнами, – разговаривала она сама с собой. – Океан – это огромная пропасть, которая бесследно поглощает тех, кого мы любим. Ничто не возвратится из твоих глубин. Я была права, ненавидя тебя и боясь. О! Я помню ту картину, изображающую тебя и кораблекрушение! Почему я не отнеслась серьезно к своему предчувствию в тот день, когда отец посвятил нас в свои планы? Я считала себя достаточно рассудительной, чтобы не верить ему, и вот Бог сокрушил нас. Если бы я сказала о своем предчувствии, об отвращении к путешествию, меня послушались бы. Мы бы остались в Лондоне, и Мелида жила и сегодня.

17
История Мэри

   При таких горестных обстоятельствах Эдуард удвоил заботы и предупредительность в отношении семьи Ивенсов. Бижу почти все время была с ним и, замечая привязанность, которую он к ней испытывал, девочка немножко злоупотребляла ею. Сэр Эдуард крепко сдружился с Жоанном и они, не смешиваясь с другими пассажирами, ходили часами по палубе и беседовали. Меланхолия Эдуарда оставалась по-прежнему сильной.
   Доктор был сражен. Первый холодок, с которым он встретил предупредительность сэра Эдуарда, совершенно исчез после доказательства искренней дружбы, которые тот представил во время смерти Мелиды. Мистер Ивенс искал даже случай побеседовать с ним и подтолкнуть к признанию, которое всегда облегчает состояние тех, кто носит в сердце скрытое горе. Они сблизились.
   Однажды утром они остались наедине.
   – Ну, мой молодой друг, – обратился к нему доктор, – приближается конец путешествия. Вы будете рады увидеть свою семью.
   – Боже мой! – сказал молодой человек после паузы, – я не могу радоваться, так как после приезда буду должен выполнить очень грустный долг и, может быть…
   Он остановился как человек, который боится сказать лишнее.
   – Не опасайтесь ничего, – ответил доктор. – Доверьте мне ваши заботы. Я сам страдал достаточно, чтобы иметь право утешать других.
   Эдуард горячо пожал ему руку.
   – Благодарю, доктор, за интерес, который вы ко мне проявляете. С первого дня, как я вас увидел, я ощутил к вам симпатию, над которой был не властен. И однако я настоящий англичанин: я не бросаю на ветер ни свою дружбу, ни свои секреты. Вы угадали: у меня сердечное горе и вы первый, кому я его открою. Это доверчивость, впрочем, не пойдет мне на пользу, ибо невзирая на свои огорчения и заботы, я не упрекаю себя за то, что я совершил.
   Я сын барона Джорджа Мак-Магона, у меня есть две сестры. Нашу мать мы потеряли, когда были совсем юными. Отец не баловал нас, но был добр, хотя и строг. Мы любили его и боялись. Он задумал устроить для меня со временем пышную свадьбу и договорился задолго до этого с одним из своих друзей, у которого росла дочь-наследница. Он несколько дней говорил мне об этом сговоре, но я не придавал его словам большого значения. Девушка, которая предназначалась мне в жены, была тогда еще ребенком. Ей должно было исполниться семнадцать лет, когда мне будет тридцать. Я терпеливо ждал, пока повзрослеет моя невеста и, пользуясь свободой, которую предоставил мне отец, и щедростью, с которой он оплачивал мои расходы, предавался юношеским удовольствиям. Я проводил время, заводя короткие романы. Эти беглые связи рвались так же быстро, как и возникали, не вызывая у меня сожалений.
   Когда приближалось мое тридцатилетие, я вступил в связь, которую назвал своим последним безумством, увлекшись восемнадцатилетний девушкой, прекрасной и чистой, как ангел. Она сопротивлялась мне дольше остальных и, если бы суровая до жестокости мать любила ее хоть немного, она нашла бы в себе силы победить зов сердца.
   Пятнадцати лет она лишилась отца, вместе с ним семью покинул достаток. Мать, впав в нужду, стала совсем сварливой. Дочь подыскала себе место в магазине, там я ее и увидел. Когда она стала моей, у нее не было и в мыслях просить меня жениться на ней. Через некоторое время у меня произошла долгая беседа с отцом, из которой мне стало понятно, что я должен порвать с холостяцкой жизнью. Я отправился к своей возлюбленной, чтобы объявить ей о своей близкой свадьбе и о том, что мы должны расстаться, так как я не давал ей никаких обязательств. Она никогда ни о чем меня не просила, и я думал, что при расставании с ней у меня немного сожмется сердце, а она прольет несколько слезинок. О, сэр, какая мучительная сцена меня ожидала! Бедная девушка не сомневалась в том, что я, наследник знатного рода и большого состояния, не смогу жениться на ней, но не думала, что я женюсь на другой. После сцены, которая, как вы понимаете, меня растрогала, она сказала с покорностью, заставившей меня содрогнуться:
   – Ступайте, Эдуард, вы свободны. Я вела себя безумно. Разве я не имею права умереть в день вашей свадьбы? Или Темза узка для того, чтобы утопить в ней горе бедной девушки? Прощайте и будьте счастливы. Мое решение принято, и я не плачу больше.
   В некоторых случаях я замечал у Мэри – таково ее имя – твердость характера, которая не позволяла мне усомниться в том, что она выполнит сказанное. Но еще в большей степени моим поведением руководило то, что я любил ее и сердце мое терзала мысль, что я ее потеряю. Мог ли я сделать ее несчастной и страдать сам из-за девушки, которой я никогда не видел, которая меня не любит и которую я никогда уже не смогу полюбить? Я стал на колени перед Мэри и попросил у нее прощения. Она меня простила, потому что я поклялся, что люблю только ее и обещал отказаться от готовившейся свадьбы. Я сразу же пошел к отцу и объявил ему, что не могу жениться.
   После множества вопросов он вырвал у меня мою тайну. Его гнев до этого еще сдерживался, но разразившись, он был страшен. Влюбленные решительны, и я держался стойко. Отец выгнал меня и приказал уехать из Лондона и возвратиться лишь для того, чтобы жениться на девушке, которую он мне предназначил. В противном случае он не хотел меня видеть. Восемь дней прошло так, он был непреклонен. Я повидался с Мэри.
   – Уезжайте, – сказала она. – Пусть пройдет гнев вашего отца. Для меня лучше, чтобы вы были далеко, нежели женились.
   Тогда я понял, какая грустная вещь вести зависимую жизнь человеку с честным сердцем. Я решил попытать счастья и отправился в Австралию, пообещав Мэри, что мы соединимся, когда это будет возможно. Вы понимаете, что я страдал, и все же я поехал.
   Эдуард замолк, вздохнул, а потом продолжал.
   – У меня было больше желания, чем шанса преуспеть. Едва я прибыл в Порт-Филипп, как получил письмо от Мэри, в котором говорилось:
   «Я погибла. Через несколько месяцев у меня родится ребенок, и моя мать убьет меня. Я не могу больше оставаться в магазине, где скоро станет заметна моя изменившаяся фигура. Если бы у меня были деньги на поездку, я приехала бы к тебе. Но, увы! Мы так бедны! Все же я подумаю, я не хочу отчаиваться, так как это может повредить здоровью ребенка, которого я ношу. У меня есть старая тетка, очень богатая, которую мы не видели уже несколько лет. Я хочу броситься к ее ногам, думая о тебе, я найду слова, которые ее смягчат. Хоть бы она оплатила только мое путешествие, и я сразу уехала бы. Я тебе скоро напишу о результатах своей попытки».
   После этой новости я написал десятки писем, которые остались без ответа. Я долго ждал… Когда желаешь, всегда надеешься. Наконец, я подумал, что она меня забыла. Может быть, тетка поставила ей условие, что она станет помогать ей, если Мэри меня забудет. Может быть, эти письма затерялись в дороге. Тысячи раз я хотел уехать в Австралии, но у меня был бы вид возвратившегося из-за нужды, так как я не был счастлив, и отец не звал меня к себе. Меня постигло наказание за гордость – мой отец умер, а я не был с ним в его последние минуты. Сестры написали, что мое присутствие необходимо, и я с тяжелым сердцем возвращаюсь на родину. Простил ли меня, умирая, отец? Найду ли я Мэри? Пока я был в Австралии, я столько думал о ней, меня охватывают сомнения. Я боюсь…
   – Надейтесь, – сказал доктор, пожимая ему руку. – Каждый в этом мире несет более или менее тяжелый крест.
   Со дня смерти Мелиды прошло около двух месяцев. Плавание заканчивалось. Уже несколько часов судно двигалось по каналу Сент-Джордж, и берега Англии вырисовывались под огненными лучами заходящего солнца.
   – Завтра мы войдем в воды Ливерпуля, – объявил капитан.
   Эта новость, с радостью воспринятая всеми пассажирами, болью отозвалась в сердце Эмерод.
   Она бросила грустный взгляд на волны, в которых покачивалось отражение неба.
   – Милое дитя, – прошептала она, – мы должны тебя покинуть. Почему ты не дождалась нашего прибытия? Здесь, по крайней мере, я думала бы, что вижу тебя, заметив в волнах какую-то тень; ветерок приносил бы мне эхо твоего голоса. Я любила бы эти грустные призраки, потому что они говорили бы мне о тебе. Как жестока моя участь! Все, что я люблю, губит себя или меня. Я не имею больше права любить. Я обязана посвятить свою жизнь Бижу и твоей памяти. Больше я не сниму это черное платье. Мне надо столько всего оплакать: тебя, свою юность, иллюзии – все, что так быстро увяло!
   Две крупные слезы скатились по щекам Эмерод.
   Эдуард, наблюдавший за ней некоторое время, не мог хранить молчание.
   – Простите, мисс, – сказал он, приближаясь, – момент неподходящий для просьбы, но мы скоро сойдем на берег и кто знает, увидимся ли мы когда-нибудь?
   Эмерод вытерла слезы и попыталась улыбнуться, но две другие слезинки вновь блеснули невольно на ее ресницах.
   – Ваш отец еще не имеет определенных планов, – продолжал сэр Эдуард. – Он не знает, где остановится и не может дать мне свой адрес. Я дал ему свой, но если он забудет обо мне… Я не увижу вас больше.
   Молодой человек запнулся. Очевидно, ему тяжело было говорить, и он заволновался еще больше.
   – Вы меня скоро забудете, но я, увидев вас любящей и страдающей, не забуду никогда. Я не верил, что на свете есть столь преданная и мужественная женщина, как вы. У меня две сестры, и они станут вашими, если вы согласитесь принять их дружбу.
   Эмерод не шевелилась. Он сказал с затруднением:
   – Правда, вы их не знаете, да и что особенного я сделал, чтобы заслужить ваше расположение? Для вас я посторонний человек.
   Эмерод протянула ему руку.
   – Нет, вы не посторонний, – печально сказала она, качая головой. – Вы любили мою сестру. Во время ее долгой агонии вы разделяли с нами наши тревоги. Вы оплакали ее вместе с нами. Я чувствую, что полюблю ваших сестер.
   – Благодарю, мисс! – воскликнул сэр Эдуард, горячо пожимая ей руки, – вы вернули мне мужество. Вы не позволите, чтобы ваш отец забыл меня?
   Эмерод в смущении отдернула руку.
   «У него и имя точно такое же, как у сына леди Грэнвиль, – подумала она. – Господи, как я его любила! Он женился на богатой, и я постаралась вырвать его из сердца. Неужели судьбе не надоело терзать меня? Что, если опять… Нет, нет, я не должна даже думать об этом!»
   Она отступила от Эдуарда. Тот сразу стал грустным, словно надежда, вспыхнувшая в его сердце, исчезла так же быстро, как и появилась.
   Наступило тягостное молчание.
   – Ну, сэр Эдуард, вы выглядите еще печальнее, чем обычно, – заметил подошедший к ним доктор. – Что, сожалеете об этом плавании?