Инспектор огляделся вокруг и поморщился. В доме до сих пор стоял тяжелый запах травки, прокисшего пунша и воска от свечей.
   – Если они действительно уехали, – зловеще сказал он и посмотрел на Уилта.
   – Они должны были уехать, – сказал Уилт, ощущая необходимость как-то объяснить происходящее, – никто не сможет жить все выходные в таком хаосе без…
   – Жить? Вы сказали «жить», не так ли? – переспросил Флинт, наступив на огрызок сгоревшего бифбургера.
   – Я имел в виду…
   – Неважно, что вы имели в виду, Уилт. Давайте посмотрим, что здесь на самом деле случилось.
   Они перешли на кухню, где царил такой же хаос, и затем в другую комнату. Везде было одно и то же. Окурки сигарет в кофейных чашках и на ковре. Осколки пластинки, засунутые за диван, повествовали о бесславном конце Пятой симфонии Бетховена. Смятые диванные подушки валялись у стены. Обгорелые свечи свисали из бутылок, как мужские члены после любовной оргии. Завершал весь этот бардак портрет принцессы Анны, который кто-то нарисовал красным фломастером на стене. Изображение Анны было окружено полицейскими в шлемах, а внизу красовалась надпись: ЛЕГАВЫЕ И НАША АНЯ. ПЕНИС МЕРТВ, ДА ЗДРАСТВУЕТ П…А! Такие сентенции, по-видимому, были обычным делом среди женщин, борющихся за эмансипацию, но они вряд ли могли создать у инспектора Флинта высокое мнение о Прингшеймах.
   – У вас симпатичные друзья, Уилт, – сказал он.
   – Они мне не друзья, – ответил Уилт. – Эти ублюдки даже с орфографией не в ладах.
   Они поднялись на второй этаж и зашли в спальню. Постель была неприбрана, одежда, в основном нижнее белье, раскидана по полу или свисала из открытых ящиков. Открытый флакон валялся на туалетном столике, и в комнате удушливо воняло духами.
   – Господи прости, – сказал инспектор, с воинственным видом разглядывая подтяжки, – только крови и не хватает.
   Кровь они обнаружили в ванной комнате. Виной тому была порезанная рука доктора Шеймахера. Ванна была вся в пятнах крови, брызги крови были и на кафеле. Разбитая дверь висела на одной нижней петле, и на ней тоже были пятна крови.
   – Так я и знал, – сказал инспектор, разглядывая это кровавое послание, а также другое, написанное губной помадой на зеркале над раковиной. Уилт тоже посмотрел. На его вкус, оно было излишне персонифицировано.
   ЗДЕСЬ УИЛТ ТРАХАЛСЯ. А ЕВА БЕЖАЛА. КТО ЖЕ ШОВИНИСТИЧЕСКАЯ СВИНЬЯ?
   – Очаровательно, – заметил инспектор Флинт. Он оглянулся и посмотрел на Уилта, чье лицо было одного цвета с кафелем. – Полагаю, вы и тут не в курсе? Ваша работа?
   – Конечно нет, – ответил Уилт.
   – И это не ваша? – спросил инспектор, указывая на пятна крови в ванне. Уилт покачал головой. – Полагаю, и к этому вы не имеете никакого отношения? Он показал на противозачаточную спираль, прибитую к стене над унитазом. Уилт взглянул на нее с глубоким отвращением.
   – Я просто не знаю что сказать, – пробормотал он. – Это все ужасно.
   – Совершенно с вами согласен, – заметил инспектор и перешел к более практическим вопросам. – Она явно умерла не здесь.
   – Откуда вы это знаете? – спросил детектив помоложе.
   – Мало крови. – Инспектор неуверенно огляделся. – С другой стороны, один хороший удар… – Они пошли дальше по коридору. Кровавые пятна привели их в ту комнату, где Уилт находился вместе с куклой.
   – Ничего не трогайте, – распорядился инспектор, открывая дверь локтем. – Тут для специалистов по отпечаткам пальцев раздолье. Он заглянул внутрь комнаты и увидел игрушки.
   – Вы что, и детей тоже укокошили? – мрачно спросил он.
   – Детей? – сказал Уилт. – Я не знал, что у них есть дети.
   – В таком случае, – сказал инспектор, который был семейным человеком, – бедняжкам есть за что благодарить судьбу. Не слишком за многое, судя по всему, но все же.
   Уилт тоже заглянул в комнату и посмотрел на плюшевого медведя и лошадь-качалку.
   – Это игрушки Гаскелла. Ему нравится с ними играть, – сказал он.
   – Мне послышалось, вы сказали, что не знаете, есть ли у них дети? – сказал инспектор.
   – У них нет детей. Гаскелл – это доктор Прингшейм. Он биохимик и, если верить его жене, недоразвитый. – Инспектор задумчиво взглянул на Уилта. Пора было уже подумать о его официальном задержании.
   – Я полагаю, вы не собираетесь сейчас признаться? – спросил он без особой надежды.
   – Не собираюсь, – ответил Уилт.
   – Я так и думал, – сказал инспектор. – Ладно, увезите его в участок. Я подъеду попозже.
   Детективы взяли Уилта за руки. Это было последней каплей.
   – Отпустите меня, – закричал он. – Вы не имеете права. Вы должны…
   – Уилт, – заорал инспектор Флинт. – Я даю вам последний шанс. Если вы будете сопротивляться, я сейчас же предъявлю вам обвинение в убийстве вашей жены.
   Уилт сдался. Ничего другого ему не оставалось.
* * *
   – Винт? – спросила Салли. – Ты же говорил про рулевое управление?
   – Значит, я ошибся, – огрызнулся Гаскелл. – Это не рулевое управление. Винт сломался. Наверное, на него что-нибудь намоталось.
   – Например?
   – Например водоросли.
   – Почему же ты не спустишься и не посмотришь?
   – В этих очках? – спросил Гаскелл. – Я ж ничего не увижу.
   – Ты же знаешь, я плавать не умею, – сказала Салли. – Из-за ноги.
   – Я умею плавать, – сказала Ева.
   – Мы обвяжем вас веревкой, вы не утонете, – обнадежил ее Гаскелл. – Нужно только нырнуть и пощупать, нет ли там чего внизу.
   – Мы знаем, что там внизу, – съехидничала Салли. – Грязь.
   – Вокруг винта, – уточнил Гаскелл. – И если там что есть, то надо снять.
   Ева спустилась в каюту и надела бикини.
   – Честно, Гаскелл, иногда я думаю, что ты это нарочно делаешь. Сначала рулевое управление, теперь винт.
   – Ну, надо все проверить. Мы не можем стоять и прохлаждаться, – Гаскелл был явно раздражен. – Мне завтра утром надо быть в лаборатории.
   – Об этом раньше надо было думать, – возразила Салли. – Теперь нам только не хватает проклятого Альбатроса<Действующее лицо «Поэмы о старом моряке» СТ.Колриджа >.
   – По мне, так у нас уже есть один, – продолжал злиться Гаскелл. В этот момент Ева вышла из каюты, надевая купальную шапочку.
   – Где веревка? – спросила она.
   Заглянув в ящик, Гаскелл вытащил веревку и обвязал ею Евину талию. Ева перелезла через борт и плюхнулась в воду.
   – Какая холодная! – взвизгнула она.
   – Это из-за Гольфстрима, – объяснил Гаскелл. – Он сюда не доходит.
   Ева немножко проплыла и встала на ноги.
   – Здесь ужасно мелко и полно ила.
   Держась за веревку, она обошла катер и стала шарить под кормой.
   – Я ничего не нахожу, – крикнула она.
   – Должно быть, подальше, – подсказал Гаскелл, глядя на нее. Ева погрузила голову в воду и нащупала руль.
   – Это руль, – объяснил Гаскелл.
   – Разумеется, – ответила Ева. – Сама вижу, я же не дурочка.
   Она снова исчезла под катером. На этот раз она нашла винт, но на нем ничего не было.
   – Здесь просто очень много ила. вот и все, – подтвердила она, вынырнув. – Грязь вдоль всего корпуса.
   – Ничего удивительного, – заметил Гаскелл. – Мы ведь и застряли в грязи.
   Ева снова нырнула, но и на валу ничего не обнаружила.
   – Что я тебе говорила, – сказала Салли, когда они подняли Еву на борт. – Ты заставил ее туда лезть, просто чтобы посмотреть на нее в пластиковом бикини и в грязи. Иди сюда, крошка Боттичелли, Салли тебя помоет.
   – О, Господи, – вздохнул Гаскелл. – Пенис, встающий из волн. – Он вернулся к двигателю. Может, забились шланги подачи горючего? Не похоже, но стоит попытаться. Не могут же они торчать в этой грязи вечно.
   На верхней палубе Салли поливала Еву из шланга.
   – Теперь нижнюю половину, дорогая, – сказала она, развязывая шнурок.
   – Салли, не надо, Салли.
   – Губки-крошки.
   – Салли, вы просто невозможны.
   Гаскелл сражался с гаечным ключом. Вся эта касательная терапия начинала на него действовать. И бикини тоже.
* * *
   Тем временем директор техучилища изо всех сил старался умиротворить комиссию по образованию, которая требовала полного расследования практики найма на работу на отделении гуманитарных наук.
   – Позвольте мне пояснить, – сказал он, набравшись терпения и оглядывая членов комиссии, представляющих деловые и общественные круги. – В Указе 1944 года об образовании сказано, что ученики должны освобождаться от своей основной работы и посещать дневные лекции в техучилище…
   – Мы это знаем, – сказал строительный подрядчик, – как я то, что это пустая трата времени и денег. Стране было бы куда полезней, если бы им разрешили заниматься своим делом.
   – Лекции, которые они посещают, – продолжил директор, не дожидаясь, когда вмешается какой-нибудь общественно-сознательный член комиссии, – профессионально ориентированы. Все, за исключением одного часа, одного обязательного часа, отведенного на гуманитарные науки. Основная трудность с гуманитарными науками в том, что никто толком не знает, что это такое.
   – Гуманитарное образование означает, – вмешалась миссис Чэттервей, которая считала себя сторонницей прогрессивного образования, и выступая в этой роли, сделала немало, чтобы повысить уровень безграмотности в нескольких дотоле вполне благополучных начальных школах, – привитие социально обездоленным подросткам, прочных гуманитарных взглядов и развитие их культурного кругозора…
   – Это означает, что их следует научить читать и писать, – сказал директор фирмы. – Какая польза от рабочих, не умеющих прочесть инструкцию.
   – Это означает все, что заблагорассудится, – поспешно сказал директор училища. – Теперь, если перед вами стоит задача найти преподавателей, согласных провести свою жизнь в классе с газовщиками, штукатурами или наборщиками, которые вообще не понимают, чего ради они там оказались, при этом обучая их предмету, которого, строго говоря, не существует в природе, вы не можете себе позволить быть слишком разборчивым в выборе сотрудников. В этом суть проблемы.
   Комиссия взирала на него с сомнением.
   – Не хотите ли вы сказать, что преподаватели гуманитарного отделения не являются творческими личностями, преданными своему делу? – воинственно спросила миссис Чэттервей.
   – Ни в коем случае, – ответил директор. – Я совсем не то хотел сказать. Я хотел лишь заметить, что на гуманитарном отделении работают не такие люди, как на других. Они всегда со странностями: или после того, как поработают какое-то время, или уже тогда, когда еще только приходят к нам. Это, так сказать, свойственно профессии.
   – Но они все высококвалифицированные специалисты. – сказала миссис Чэттервей. – У всех научные степени.
   – Совершенно верно. Как вы правильно говорите, у всех научные степени. Они все высококвалифицированные преподаватели, но стрессы, которым они подвержены, оставляют свой отпечаток. Давайте скажем так. Заставьте специалиста по пересадке сердца всю жизнь обрубать собакам хвосты, и посмотрите, что с ним будет через десять лет. Аналогия очень точная, поверьте мне, очень точная.
   – Ну, единственное, что я хотел бы заметить, – запротестовал строительный подрядчик, – так это то, что не все преподаватели гуманитарных наук кончают тем, что хоронят своих убитых жен на дне ям под сваи.
   – А я, – возразив директор, – я чрезвычайно удивлен, что среди них таких не большинство.
   Собрание закончилось, так и не приняв никакого решения.


11


   Сероватый рассвет уже занимался над Восточной Англией, а Уилт все сидел в комнате для допросов в полицейском участке, полностью изолированный от внешнего мира. Он находился в совершенно спартанской обстановке, состоявшей из стола, четырех стульев, детектива в ранге сержанта и лампы дневного света, которая слегка жужжала под потолком. Окна отсутствовали, только бледно-зеленые стены и дверь, через которую постоянно входили и выходили люди и через которую дважды по нужде выходил и Уилт в сопровождении констебля. В полночь инспектор Флинт пошел спать и его сменил другой детектив, сержант Ятц, который сразу заявил, что намерен начать все с начала.
   – С какого начала? – поинтересовался Уилт.
   – С самого начала.
   – Бог создал небо и землю и всех…
   – Кончайте умничать, – сказал сержант.
   – Ну вот, – заметил Уилт с удовлетворением, – здесь мы сталкиваемся с неортодоксальным случаем использования слова «ум».
   – Вы про что?
   – Умничать. Это жаргон, но это хороший жаргон, с умной точки зрения, если вы понимаете, что я хочу сказать.
   Сержант повнимательней к нему пригляделся.
   – Это звуконепроницаемая комната, – заметил он наконец.
   – Я обратил на это внимание, – сказал Уилт.
   – Человек может орать здесь до потери сознания, и никому снаружи ничего на ум не придет.
   – Ум? – переспросил Уилт с сомнением. – Ум и знание это не одно и то же. Кому-нибудь снаружи может не прийти в голову, что…
   – Заткнись, – сказал сержант Ятц.
   Уилт вздохнул.
   – Если бы вы дали мне немного поспать…
   – Поспишь после того, как расскажешь, почему ты убил свою жену и как ты ее убил.
   – Полагаю, бесполезно говорить, что я ее не убивал.
   Сержант покачал головой.
   – Абсолютно, – сказал он. – Мы знаем, что ты ее убил. Ты знаешь, что ты ее убил. Мы знаем, где она. И мы ее оттуда достанем. Мы знаем, что ты ее туда засунул. Ты сам в этом признался.
   – Я повторяю, что я бросил надувную…
   – Миссис Уилт, что, была надувная?
   – Черта с два она была, – сказал Уилт.
   – Ладно, давай забудем всю эту муру насчет надувной куклы…
   – Бог – свидетель, я бы хотел забыть, – сказал Уилт. – Я буду счастлив, когда вы добересь до нее. Конечно, она лопнула под всем этим бетоном, но все равно можно будет распознать в ней пластиковую надувную куклу.
   Сержант Ятц перегнулся через стол.
   – Сейчас я тебе кое-что скажу. Когда мы доберемся до миссис Уилт, будь уверен, мы ее узнаем, – он замолчал и внимательно посмотрел на Уилта. – Конечно, если ты ее не изуродовал.
   – Изуродовал? – Уилт глухо рассмеялся. – Когда я видел ее в последний раз, не было нужды ее уродовать. Она и так выглядела жутко. На ней была эта лимонная пижама, а лицо было покрыто… – Он заколебался. На лице сержанта появилось странное выражение.
   – Кровью? – предположил он. – Ты хотел сказать, кровью?
   – Нет, – сказал Уилт. – Совершенно определенно, нет. Я имел в виду пудру. Белую пудру и алую губную помаду. Я ей сказал, что она выглядит омерзительно.
   – Нечего сказать, миленькие у тебя с женой отношения, – сказал сержант. – Я, к примеру, никогда не говорю своей жене, что она выглядит омерзительно.
   – Наверное, потому, что у вас нет жены, которая выглядит омерзительно, – сказал Уилт, пытаясь найти общий язык с сержантом.
   – Это мое личное дело, какая у меня жена, – сказал сержант. – Не надо вмешивать ее в этот разговор.
   – Ей повезло, – заметил Уилт. – Хотел бы я, чтобы и моей так подфартило.
   К двум часам они оставили в покое внешность миссис Уилт и перешли к зубам и вопросу опознания трупов по зубоврачебной карте.
   – Послушайте, – взмолился уставший Уилт, – у меня создалось впечатление, что зубы вас зачаровали, но в два часа ночи лично я вполне обойдусь без них.
   – У тебя вставные зубы, что ли?
   – Нет, да нет же, – сказал Уилт, возражая в основном только против множественного числа.
   – А у миссис Уилт?
   – Нет, – ответил Уилт, – у нее всегда были очень…
   – Премного вам обязан, – перебил сержант Ятц. – Я так и думал, что когда-нибудь этим кончится.
   – Чем кончится? – переспросил Уилт, все еще думающий о зубах.
   – А вот этим «были». Прошедшее время. Вы себя выдали. Ладно, вы признаете, что она умерла. Давайте теперь начнем отсюда.
   – Я ничего такого не говорил, – сказал Уилт. – Вы спросили: «У нее были вставные зубы?» Я ответил, что не было…
   – Вы сказали «у нее были». Вот это «были» меня очень интересует. Если бы вы употребили настоящее время, тогда другое дело.
   – Может, это и звучит иначе, – сказал Уилт, быстро заняв оборонительные позиции, – но это ни в коей мере не меняет суть дела.
   – Какую суть?
   – Что моя жена, по всей вероятности, сейчас где-то в полном здравии…
   – Вы опять себя выдаете, Уилт, – сказал сержант. – Теперь вы говорите «по всей вероятности», а что касается «полного здравия», то для вас же хуже, если обнаружится, что она была еще жива, когда на нее вылили весь этот бетон. Присяжным это может здорово не понравиться.
   – Сомневаюсь, чтобы такое могло кому-то понравиться, – согласился Уилт. – Теперь насчет «по всей вероятности». Я только имел в виду, что, когда тебя допрашивают с пристрастием полтора дня, поневоле начнешь беспокоиться, как там твоя жена. Может даже прийти в голову, что, несмотря на мою убежденность в обратном, ее действительно нет в живых. Прежде чем критиковать меня за такое выражение как «по всей вероятности», попробуйте сначала сами посидеть с этой стороны стола. Вы и вообразить себе не сможете ничего более невероятного, как быть обвиненным в убийстве собственной жены, тогда как вы наверняка знаете, что ничего подобного вы не делали.
   – Послушай, Уилт, – сказал сержант. – Я твою манеру выражаться не собираюсь критиковать, поверь мне. Я просто стараюсь терпеливо установить факты.
   – А факты таковы, – сказал Уилт. – Как последний идиот, я по глупости выбросил надувную куклу в яму, предназначенную для сваи, а кто-то вылил сверху бетон, а поскольку моя жена в данный момент отсутствует…
* * *
   – Одно могу сказать, – заявил сержант Ятц инспектору Флинту, когда тот пришел на дежурство в семь утра, – этот Уилт – крепкий орешек. Если бы вы мне не сказали, что он раньше никогда не привлекался, я бы подумал, что он в таких делах дока. Вы точно знаете, что в архивах на него ничего нет?
   Инспектор отрицательно покачал головой.
   – Он еще не начал верещать, требуя адвоката?
   – Об этом ни звука. Говорю вам, или он с большим приветом, или уже был в такой переделке.
   Уилт действительно был. Изо дня в день, из года в год. С газовщиками из первой группы, с наборщиками из третьей, с механиками с дневного отделения и мясниками из второй группы. В течение десяти лет он сидел перед учениками, отвечая на вопросы не по существу и рассуждая, почему рациональное отношение к жизни, свойственное Пигги, предпочтительнее жестокости Джека, почему так беспочвен оптимизм Пэнглосса и почему Оруэлл не захотел пристрелить проклятого слона или повесить того негодяя<Действующие лица книг, которые изучались в разных учебных группах, где преподавал Уилт. (Прим. перев.) >. Одновременно он постоянно вынужден был отражать словесные атаки, цель которых была сбить его с толку и довести до такого состояния, в котором находился бедный старина Пинкертон, когда он по собственной воле отравился выхлопными газами. По сравнению с каменщиками из четвертой группы сержант Ятц и инспектор Флинт были просто сосунками. Дали бы они ему немного поспать, уж он бы, потом поводил их за нос.
   – Один раз я было подумал, что прищучил его, – сказал сержант Флинту, когда они совещались в коридоре. – Я его поймал на зубах.
   – На зубах? – переспросил инспектор.
   – Объяснял, что мы всегда можем опознать трупы по зубоврачебным картам, так он почти признался, что она умерла. Но потом снова увильнул.
   – Ты говоришь, зубы? Любопытно. Попробую разработать эту линию при допросе. Может, тут у него слабое место.
   – Удачи вам, – сказал сержант. – Я спать пошел.
* * *
   – Зубы? – спросил Уилт. – Сколько же можно об одном и том же? По-моему, мы исчерпали эту тему. Последний парень задал мне вопрос, были ли у Евы зубы, в прошедшем времени. Я и ответил в прошедшем и…
   – Уилт, – сказал инспектор Флинт. – Меня не интересует, были или нет у миссис Уилт зубы. Полагаю, были. Я только хочу знать, есть ли они у нее сейчас. В настоящем времени.
   – Наверное, есть, – терпеливо ответил Уилт. – Найдите ее и спросите.
   – А когда мы ее найдем, она будет в состоянии ответить?
   – Откуда, черт побери, мне знать? Но, если по какой-то необъяснимой причине она потеряла все свои зубы, мне это влетит в копеечку. Этому конца-края не будет. У нее мания по поводу чистоты, и она обожает спускать в унитаз обрывки зубного шелка. Не поверите, сколько раз я думал, что у меня глисты.
   Инспектор Флинт тяжело вздохнул, предчувствуя, что успехов сержанта Ятца по зубной части он не достигнет, решил сменить тему.
   – Давайте посмотрим, что произошло на вечеринке у Прингшеймов, – предложил он.
   – Давайте не будем, – поспешно сказал Уилт, которому пока удавалось избежать упоминания о своих акробатических этюдах с куклой в ванной комнате. – Я рассказывал вам об этом уже раз пять, и мое терпение подходит к концу. Кроме того, поганая это была вечеринка. Сборище надутых интеллектуалов с манией величия.
   – Уилт, можете ли вы сказать, что вы человек, сосредоточенный на своем внутреннем мире? Тип одинокого человека?
   Уилт отнесся к вопросу серьезно. Это было уже куда ближе к делу, чем зубы.
   – Я бы не сказал, – ответил он наконец. – Я хоть и тихий, но общительный человек. Без этого не справишься с учениками.
   – Но вечеринки вы не любите?
   – Такие, как у Прингшеймов, нет, – ответил Уилт.
   – Вас выводит из себя их сексуальное поведение? Оно вам отвратительно?
   – Их сексуальное поведение? Не понимаю, почему вы выбрали именно это. У меня вызывает отвращение все, что их касается. Все это дерьмо насчет женской эмансипации, тогда как на самом деле для таких, как миссис Прингшейм, это означает, что она может вести себя, как течная сучка, пока ее муж гнет спину над пробирками, а дома сам готовит себе ужин и считает, что ему повезло, если он в состоянии перед сном удовлетворить сам себя. Если же говорить о движении за настоящую женскую эмансипацию, то тут я ничего не имею против, это совсем другое дело…
   – Подождите немного, – вмешался инспектор. – Две вещи из того, что вы сказали, показались мне интересными. Первое, насчет жен, которые ведут себя, как течные сучки, и, второе, про то, как вы удовлетворяете сам себя.
   – Я? – переспросил Уилт с негодованием. – Я вовсе не о себе говорил.
   – Разве?
   – Конечно, не говорил.
   – Значит, вы не занимаетесь мастурбацией?
   – Послушайте, инспектор, вы лезете в такие тонкости моей личной жизни, которые вас не касаются. Если желаете просветиться насчет мастурбации, почитайте доклад Кинсли. Не спрашивайте меня.
   Инспектор с трудом сдержался. Он попробовал снова сменить тему.
   – Значит, когда миссис Прингшейм лежала на кровати и просила вас совершить с ней половой акт…
   – Она говорила трахнуть, – поправил его Уилт.
   – Вы сказали нет?
   – Именно, – ответил Уилт.
   – Несколько странно, не находите?
   – Что странно, то, что она там лежала, или что я сказал нет?
   – Что вы сказали нет.
   Уилт смотрел на него, потеряв дар речи.
   – Странно? – сказал он. – Странно? Представьте, что сюда входит женщина, разваливается на вот этом столе, задирает юбку и говорит: «Трахни меня, солнце мое, трахни-ка меня побыстрее». Ну и что, вы навалитесь на нее со словами: «Давай, крошка, побалуемся»? Это вы называете не странным?
   – Черт бы тебя побрал, Уилт, – огрызнулся инспектор. – Видит Бог, ты испытываешь мое терпение.
   – Вы пытаетесь меня надуть, – сказал Уилт. – А ваше понятие о странном и нестранном поведении кажется мне лишенным смысла.
   Инспектор Флинт встал и покинул комнату.
   – Я удавлю этого засранца, да простит меня Господь, я его удавлю, – крикнул он дежурному сержанту.
   А в это время в комнате для допросов Уилт положил голову на стол и заснул.
* * *
   В техучилище отсутствие Уилта чувствовалось очень сильно. Мистер Моррис был вынужден сам заменить его, на девятичасовой лекции у газовщиков, откуда он вышел часом позже о ощущением, что теперь куда лучше понимает внезапную тягу Уилта к преступлению. Заместитель директора отбивал атаки репортеров уголовной хроники, которые жаждали узнать побольше о человеке, помогающем полиции в расследовании одного из самых страшных и сенсационных преступлений. Сам директор начал сожалеть о своих высказываниях по поводу гуманитарного отделения перед комиссией по образованию. Позвонила миссис Чэттервей и заявила, что она находит его замечания неподобающими. К тому же она намекнула, что собирается просить начать расследование состояния дел на гуманитарном отделении. Но наибольшую тревогу вызвало у него заседание правления.
   – Визит комиссии из Национального аттестационного комитета намечен на пятницу, – сказал доктор Мейфилд, обращаясь к собравшимся. – Сомнительно, что в подобных обстоятельствах они одобрят перевод нашего училища в высшую категорию, дающую право присуждения степеней.
   – Если у них есть хоть капля здравого смысла, – сказал доктор Боард, – они на это не согласятся ни при каких обстоятельствах. Надо же такое придумать, городские исследования и средневековая история! Я отдаю себе отчет, что академический эклектицизм нынче в моде, но ведь Элен Уэдделл и Льюис Мамфорд по природе своей никогда не могли быть рядом. Кроме того, за нашими претензиями на присуждение степени нет достаточных научных оснований.
   Доктор Мейфилд ощетинился. Научные основания были его коньком.
   – Не вижу причин для такого утверждения, – сказал он. – Курс для желающих получить степень составлен таким образом, чтобы удовлетворить запросы студентов, интересующихся тематическим подходом.