Боцман сохранял мнимое спокойствие, курил трубку, но и в его голове были невеселые мысли. Он мрачным взглядом провожал казаков, ведущих хунхузов на следствие, и в конце концов пробурчал:
   - Видимо, с нашими ссыльными тоже обращаются не лучше...
   - Посмотри, боцман, через окно, и у тебя сразу же пропадут всякие сомнения, - шепнул Томек.
   Вспомнив своего сводного брата, Смуга тяжело вздохнул. Один только Удаджалак, казалось, не удивлялся ничему. На его родине, как и во многих других странах Азии, часто во время следствия применялись пытки.
   Прошло довольно много времени, прежде чем казаки вывели последнего хунхуза. На пороге комнаты показался сотник Тухольский. Он в задумчивости смотрел на путешественников, как бы взвешивая в уме, что им сказать. Лишь после длительного молчания он неуверенно произнес:
   - Они сознались... Это их банда месяц тому назад совершила нападение на наших железнодорожников. Генерал-губернатор направил меня сюда, чтобы организовать преследование хунхузов. К сожалению, банда бежала в Маньчжурию... А жаль, повышение и награда пролетели у меня мимо носа...
   Томек и боцман сделали такое движение, словно в голову им пришла одна и та же мысль. Однако Смуга взглядом приказал им молчать и закурил трубку. Подперев голову рукой, сказал:
   - Но ведь теперь эти хунхузы в ваших руках... О нашем участии в их поимке можно и не упоминать.
   Сотник Тухольский прищурил глаза и выжидательно молчал.
   - Вы нас избавили от неудобств, связанных с пленниками, - говорил Смуга. - Нам теперь не до хунхузов, следствий и... наград. Мое здоровье возбуждает опасение. От ранения, полученного в бою с хунхузами, раскрылись старые раны. Мне необходим совет хорошего врача, чтобы поправиться и успешно закончить охоту.
   На лице сотника появилось выражение надежды и удовлетворения. Неужели повышение и награда не минуют его?
   - У нас в Сибири мало врачей. Жить добровольно здесь никто не хочет, - вмешался он. - Туземцы лечатся у своих монахов или шаманов, а мы, русские, вынуждены лечиться у нескольких европейских врачей, занятых в больницах Читы или Нерчинска. Ни один из них не захочет сюда приехать.
   - Неужели нельзя чем-нибудь помочь? - вздохнул Смуга, наблюдая за Тухольским. - Из-за этой бандитской пули может сорваться вся экспедиция...
   Офицер потер руки и сказал:
   - А если бы я отвез вас в больницу?
   - Это для нас слишком большая потеря времени, - ответил Смуга. - Кроме того, один я не могу ехать. Я очень ослабел, а путь - далекий.
   - Ваши спутники поехали бы с вами. Я постараюсь это как-нибудь устроить.
   - Гм, мы подумаем над вашим предложением, - с колебанием ответил Смуга. - Во всяком случае, один из нас должен будет немедленно вернуться в лагерь близ Благовещенска, чтобы сообщить остальным товарищам о нашем отъезде. Но на это трудно решиться, так как ему пришлось бы ехать через тайгу в опасном одиночестве...
   - И этому делу можно помочь, - сказал офицер. - Я еще не сказал вам о том, что выявило следствие. Дело в том, что хунхузы выдали своего шпиона, находящегося на нашем берегу Амура. Это старый паромщик, которого зовут капитаном Вангом. Он донес банде и о вас.
   - Ах, лицемер! - воскликнул Томек. - Во время переправы я обратил внимание на интерес, проявленный им к нашим вьюкам!
   - Стоило бы надеть ему петлю на шею, - буркнул боцман.
   - Будьте спокойны, он понесет заслуженное наказание, - заверил офицер. - Я уже написал приказ об его аресте. Несколько моих людей готовятся в путь. Паром капитана Ванга находится недалеко от вашего лагеря. Поэтому один из вас может сейчас же ехать с солдатами.
   Смуга незаметно улыбнулся. Сотник Тухольский сообщил им о хунхузском шпионе только тогда, когда уверился в том, что путешественники не претендуют на награду.
   Помолчав немного, Смуга сказал:
   - Раз дело представляется так, нам остается только дать официальные показания о нападении хунхузов.
   Офицер сразу же принес письменный прибор. Смуга продиктовал Томеку содержание заявления, из которого вытекало, что сотник Тухольский спас охотничью экспедицию or нападения хунхузов.
   Четверо путешественников подписали заявление.
   Сотник не скрывал своей радости. Он тщательно спрятал документ в карман.
   - Я возьму вас в Нерчинск специальным поездом, - сказал он благожелательно. - В больнице Нерчинска работает европейский врач, и я подам соответствующий рапорт его высокопревосходительству генерал-губернатору, чтобы у вас не было никаких осложнений с полицией. Думаю также, что вами заинтересуется господин Нашкин. Я ему шепну несколько словечек. Ведь это он назначил награду за поимку хунхузов.
   Путешественники украдкой обменялись многозначительными взглядами.
   - Кто такой этот Нашкин? Это кто-нибудь из полиции? - равнодушно спросил Смуга.
   - Сразу видно, что вы иностранец, - ответил офицер. - Это сибирский миллионер. Он разбогател на меховой торговле и неплохо сдирает шкуру с местных жителей.
   - А почему он интересуется делом нападения на строителей железной дороги? - спросил Томек.
   - Хунхузы тяжело ранили его племянника, инженера на строительстве, - пояснил сотник.
   - Ах, вот как? - удивился Смуга. - Мы вам благодарны за вашу протекцию. Помощь господина Нашкина может нам пригодиться в Нерчинске.
   - Его высокопревосходительство генерал-губернатор и Нашкин, конечно. будут вам очень благодарны за лояльное сотрудничество с русскими военными властями. Ведь вы пострадали в борьбе с преступной бандой!
   - Прежде всего мы отдаем себя под ваше покровительство, - ответил Смуга. Он удовлетворенно подмигнул друзьям. План поездки в Нерчинск становился вполне реальным.
   - Кто из вас отправится с моими людьми вниз по реке? - спросил сотник Тухольский, тоже вполне довольный путешественниками.
   Смуга притворно задумался.
   - Думаю, что в лагерь надо отправить Удаджалака, - ответил он, и, обращаясь к индийцу, добавил: - Расскажете господину Броуну и Павлову обо всем, что с нами случилось.
   - А что нам делать с лошадьми? - вмешался боцман. - Ведь не везти же их в Нерчинск?
   - Вашими лошадьми займется комендант лагеря на первой железнодорожной станции, - предложил Тухольский. - Рано утром оттуда в Читу уезжает на специальном поезде заместитель главного инженера. Мы поедем вместе с ним. Я сейчас отдам распоряжение, а господин Удаджалак пусть приготовится в путь. Казаки отправятся еще сегодня.
   Офицер вышел из барака. Смуга воспользовался случаем, чтобы посвятить Удаджалака в свои дальнейшие планы. Они должны вывезти ссыльного из Нерчинска, предварительно переодев его и загримировав, причем во время поездки он будет пользоваться фальшивым паспортом. На предпоследней остановке беглец должен сойти с поезда, скрыться в тайге и дожидаться там, пока они не подоспеют с лошадьми. Потом они проберутся поближе к лагерю, где беглец будет надежно спрятан в тигровую клетку.
   Не прошло и часа, как наши путешественники попрощались с Удадажалаком, желая ему удачи. Томек непринужденно болтал с сопровождающими Удаджалака казаками, а боцман даже выпил с ними "посошок" на дорожку.
* * *
   Томек стоял у открытого окна. Вслушиваясь в размеренный стук вагонных колес, он с любопытством смотрел на проносившиеся мимо пейзажи Забайкалья. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались горные хребты, высота которых не доходила, однако, до линии снегов. Отдельные горные цепи, лишенные ясно выраженных граней, представляли из себя широкие плоскогорья, между которыми вырастали куполообразные вершины. Время от времени среди густой сети лощин с пологими склонами, поросшими лесом, показывались "островки" типично степного пейзажа. Сибирская тайга на территории Забайкалья встречается с монгольской степью, которая двумя языками, открытыми к югу, далеко проникает в тайгу; на западе это селенгинский клин, а на востоке - аргунско-ононский. Степные районы, с характерной для них растительностью на южных, каменистых склонах врезаются в царство тайги далеко на север, почти до пределов Якутии; тайга в свою очередь выходит далеко на юг, вплоть до реки Ингоды и даже кое-где доходит до засушливых степей южного Забайкалья.
   Видимо, в наследство от отца Томек получил страсть к естествознанию; он тщательно изучал виды растений и животных, встречавшиеся ему по пути; оказалось, что они присущи как сибирской тайге, так и монгольским степям амурско-уссурийского района и даже высокогорным областям.
   Географические вопросы в уме Томека постепенно уступили место трагическим для поляков воспоминаниям, связанным с южной оконечностью Байкала, называемого бурятами священным морем. Под влиянием внезапного волнения Томек обратился к друзьям.
   - Отсюда недалеко уже до Мишихи [58]на берегу Байкала... - сказал он по-польски, но сразу же спохватился и умолк, вспомнив, что они не одни.
   Кроме Смуги, с удобством расположившегося на овчинах, разостланных на диване вагона, и дремавшего боцмана, в купе находился заместитель главного инженера. Он ехал по делам строительства в Читу к генерал-губернатору. Это был пожилой человек с длинной седой бородой. Сотник Тухольский представил его звероловам как Станислава Красуцкого. Заметив его испытующий взгляд, Томек смутился. Внезапно проснувшийся боцман открыл глаза и спросил на русском языке:
   - Ты что-нибудь сказал?
   - Я говорю, что отсюда рукой подать до Байкала, - повторил Томек, тоже по-русски, благодарный боцману за то, что тот сохранил самообладание.
   - Ну и что с того! - пробурчал моряк, пожимая плечами. - Подумаешь, важная причина для того, чтобы будить человека!
   - Не обижайтесь на своего молодого друга. Байкал для поляков своего рода священное место, - вдруг отозвался молчавший до сих пор инженер Красуцкий.
   - Почему же это? - удивился боцман.
   - Несколько лет назад группа польских ссыльных, находившаяся на берегах этого озера, подняла бунт. Ссыльные, принадлежавшие к другим национальностям, никогда не отважились бы на подобный шаг. Поэтому все поляки, приближаясь к Байкалу, вспоминают героев, погребенных в тайге под Мишихой, и других, убитых в Иркутске!
   - Скажите, вы тоже поляк? По какой же причине вы решили жить в Сибири? - грубовато обратился к инженеру боцман.
   - Сначала я здесь находился в качестве ссыльного. Потом мне удалось закончить в Петербурге Институт инженеров путей сообщения, и я приехал сюда в поисках хорошего заработка. В Сибири я прожил почти сорок лет.
   - Вы постоянно работаете на строительстве железных дорог? - спросил Томек.
   - А как же! - подтвердил инженер. - Мне кажется, что постройка железной дороги облегчает ссылку нашим соотечественникам.
   - Несомненно, ваши соображения не лишены основания, - вмешался Смуга. - Неужели вы находились здесь во время польского восстания на берегах Байкала?
   - Нет, на Байкал я попал несколько лет спустя, но тогда здесь еще очень часто вспоминали трагедию поляков.
   - В таком случае, вам пришлось многое слышать об этом восстании, - заметил боцман.
   - Думается, что для поляков это тяжелое воспоминание, - ответил Красуцкий.
   - Господин Броль уже многие годы сопутствует нам в охотничьих экспедициях, - поспешил пояснить Смуга. - И хотя он немец, но симпатизирует полякам. Он даже неплохо говорит по-польски.
   - Раз так, то давайте перейдем на польский язык, - предложил инженер Красуцкий. - Мне будет полезно вспомнить родной язык.
   - Прекрасно, - сказал боцман. - Думаю, что сотник Тухольский со своими казаками уже давно пошел на боковую, потому что связанные хунхузы не смогут улизнуть на ходу поезда. Давайте поговорим о чем-нибудь интересном. Кому первому пришла в голову мысль о мятеже на берегах Байкала?
   - Очень трудно определить, кто первый задумал групповой побег из Сибири, - ответил Красуцкий. - Дело в том, что почти все польские ссыльные лелеяли мечту о бегстве по примеру Беневского. После январского восстания среди ссыльных поляков оказалось много студентов, художников, бывших офицеров и героических варшавских ремесленников, попавших в плен на поле битвы. Еще во время этапа через Сибирь в их ушах раздавались отголоски прежней битвы. Любая искра могла вызвать пожар...
   - В некоторых польских кругах считалось, что проект группового побега из Сибири принадлежит Ярославу Домбровскому, который позднее стал участником Парижской Коммуны [59], - заметил Смуга.
   - Возможно, что так и было, - согласился Красуцкий. - Ярослав Домбровский в 1864 году содержался в московской пересыльной тюрьме. Тогда уже многие говорили о том, что в один и тот же день все партии ссыльных, разбросанные на длинном пути от Варшавы до Урала, должны одновременно разоружить конвой и вернуться в Польшу в те места, где еще продолжалось сопротивление повстанцев. Домбровский при помощи польских и русских революционеров сумел бежать из тюремной бани. После этого некоторые поляки занялись разработкой еще более смелых планов бегства. К примеру, находившийся в ссылке в Красноярске Павел Ландовский, бывший начальник повстанческой жандармерии в Варшаве, намеревался вместе с русским революционером Николаем Серно-Соловьевичем поднять русский народ на революцию.
   - Это и в самом деле был смелый план, - удивленно сказал Томек.
   - К сожалению, русские власти раскрыли заговор, - продолжал Красуцкий. - Серно-Соловьевич был внезапно вывезен и умер по дороге в Якутск, и с ним погибли тайны подготавливавшейся революции.
   Однако поляки не оставили свое намерение бежать. Главный центр заговора был перенесен в Иркутск, где во время зимнего скопления арестантов в тюрьмах умерло больше ста человек. Организатором подготовки побега был там Нарциз Целинский, бывший участник восстания 1848 года в Познанском княжестве и в Галиции, позднее штабс-капитан на Кавказе и повстанец 1863 года. Его план вооруженного выступления и побега не предусматривал помощи со стороны русских революционеров.
   Узнав о волнениях среди польских ссыльных, царские власти решили отобрать самых беспокойных из них и направить на строительство железной дороги, которая должна была проходить вдоль южного берега Байкала. Ссыльные сначала приняли этот проект с радостью. Работа на строительстве позволяла им находиться на свежем воздухе и могла облегчить планируемый побег. Целинский предлагал отправиться с берегов Байкала через киргизские степи в Бухару, где в то время шла война между Россией и бухарским эмиром.
   - Мне кажется, что проект был вполне реальным, - вмешался Смуга.
   - Вы правы, побег мог быть успешным, если бы не ряд непредвиденных обстоятельств. Дело в том, что в конце мая 1866 года первая партия ссыльных была отправлена в Култук на южном берегу озера, расположенный на расстоянии около ста километров от Иркутска. Вторая партия была направлена на семьдесят километров дальше, в селение Мурино. Как раз тогда пришло известие о царском манифесте об амнистии в связи с неудачей покушения Каракозова на жизнь царя. По манифесту сроки тяжелых наказаний были уменьшены наполовину, менее тяжелые наказания заменялись принудительным поселением в Сибири. Иркутские власти задержали отправку ссыльных на Байкал, чтобы провести новое распределение арестантов на группы по новым срокам. Амнистия значительно улучшила настроение среди ссыльных, так что часть из них даже отказалась от мысли о бегстве.
   В конце концов, на строительство дороги были отправлены семьсот двадцать человек. Арестанты попали в чрезвычайно тяжелые условия. Постоянные ветры, веющие над Байкалом, являются причиной частых бурь. Значительные перепады температуры воздуха на озере и на берегу приводить к тому, что ночью в ущельях дует резкий холодный ветер, который дает себя знать особенно осенью. В тот год шли непрерывные дожди, питание арестантов было из рук вон плохим, рабочий день длился с пяти часов утра до шести вечера, жилища отсутствовали, и арестанты вынуждены были сами строить себе шалаши.
   В озеро впадает множество рек, которые отделены друг от друга горными хребтами, и строителям приходилось через них пробиваться. Отвесные стены высотой свыше двухсот метров нависали прямо над водой. Весной, когда паводковые воды срывали мосты, прекращался подвоз продовольствия. Арестанты пробивали в скалах туннели, корчевали пни, валили деревья, копали землю и готовили материал для строительства мостов. В той пустыне они чувствовали себя полностью оторванными от цивилизованного мира. Правда, им разрешалось раз в три месяца писать письма домой, но из дому они почти не получали ответов.
   Среди ссыльных, разбросанных отдельными группами вдоль южного берега Байкала [60], шла оживленная агитация в пользу побега. Густав Шрамович считал, что выхода нет: придется либо "подыхать как скот от непосильной работы", либо попытаться освободиться, а в случае неудачи погибнуть с честью с оружием в руках. К сожалению, среди ссыльных не было единомыслия. Нашлись даже предатели. Поэтому Целинский, избранный вождем восстания за его боевое прошлое, решил воспользоваться удобным случаем и отдал группе ссыльных в Мурино приказ начать борьбу. Это произошло в начале июля, в ночь с пятницы на субботу.
   Приказ Целинского поднял арестантов еще в нескольких местностях. В Лиственной Шрамович, а в Култуке - Арцимович разоружили стражников и направились вдоль Байкала на соединение с группой Целинского. В качестве арьергарда они выслали вперед восемьдесят кавалеристов во главе с Леопольдом Эльяшевичем. Адъютантом у Эльяшевича состоял Эдвард Вронский, гимназист из Вроцлава, настоящая фамилия которого была Сконечный. По пути в Мишиху отряд Эльяшевича встретил командира конвойных войск полковника Черняева и инженера Шаца, руководителя работ. Эльяшевич взял обоих в плен. Бывшие при них деньги он конфисковал, выдав пленным квитанцию с подписью: Сибирский легион свободных поляков. И тем самым выдал название польской военной организации.
   Эльяшевич вскоре объединился с группой вождя восстания Целинского, но тот, не имея возможности слишком долго ждать прихода Шрамовича с пехотой, приказал Эльяшевичу немедленно занять Посольск. По дороге Эльяшевич встретился с русским отрядом под командованием поручика Керна. Поляки потеряли нескольких человек убитыми, часть попала в плен. В Посольск прибыли русские подкрепления под командованием майора Рика, поэтому Эльяшевич отступил в Мишиху, куда вскоре подошел и Шрамович во главе двухсот, плохо вооруженных, пехотинцев. В этих условиях рискованно было пойти на решительное сражение. Целинский советовал вернуться в Култук, где не было русских войск, и оттуда направиться к китайской границе. Повстанцы не приняли его план, так как считали, что русские уже заняли все местности на южном берегу озера. Целинский сложил с себя полномочия, и командование повстанцами взял на себя Шрамович.
   Известие о восстании быстро дошло до русских властей в Иркутске, которые со всей энергией стали собирать силы для его подавления. Желая возмутить население против восставших, они распространили ложные слухи о том, будто бы взбунтовавшиеся арестанты намерены уничтожить русских и туземцев. Таким образом, кроме русских войск, против горсточки поляков обратилось местное население. Повстанцы попали в окружение. Во главе небольшого отряда Целинский попытался перейти китайскую границу. Шрамович у которого осталось всего лишь сто пятьдесят человек принял решительное сражение под Мишихой. Истратив патроны, повстанцы бросились в рукопашную, но все же, в конце концов, были вынуждены отступить в тайгу. Рассредоточившись, они пытались небольшими группками пробиться в Китай. Донельзя измученные, истощенные голодом, они попали в руки русских войск.
   - Бедняги, разве они не знали, что должны проиграть эту неравную борьбу? - перебил его Томек, тяжело вздохнув.
   - А что случилось с теми, которые попали в плен? - спросил боцман.
   Красуцкий насупил брови, словно пытаясь что-то вспомнить, и ответил:
   - Вы, господа, найдете лучший ответ в стихотворении, написанном одним из поэтов в честь польских повстанцев с берегов Байкала [61]. Послушайте, пожалуйста:
 
"Лучше уж пуля, чем жизнь такая!"
Решили, восстали, страх разогнали!
В руках берданки. Страна родная
Их не дождется - в слезах, в печали!
В глуши таежной - голода муки.
Лишь тот был счастлив, что пал в сраженьи!
А им? - Им выпало пораженье,
Опять сковали оковы руки.
И суд неправый... И строй пехоты...
И залпы - первый... третий... четвертый!
 
   Боцман достал из кармана клетчатый платок. Стал шумно сморкаться. Томек повернулся лицом к окну, пытаясь скрыть слезы, появившиеся у него на глазах. Смуга вбил в Красуцкого испытующий взгляд, словно хотел до конца прочесть его скрытые мысли. После длительного молчания закурил трубку и сказал:
   - Царизм уже не раз применял метод разжигания вражды между завоеванными народами. Впрочем, то же самое делают с успехом и другие государства, ведущие политику завоеваний. Однако, в данном случае, ложь царских чиновников была, видимо, быстро разоблачена. Ведь несчастные узники желали только своей свободы!
   - Вы, конечно, правы! Даже жители Иркутска искренне сочувствовали повстанцам. Во время суда обнажилась подлая роль царского правительства, которое обвиняло польских узников в намерении уничтожить русских в Сибири, - признал Красуцкий.
   - Как вытекает из стихотворения, к расстрелу приговорили четверых повстанцев, - вмешался боцман. - Что сделали с остальными?
   - Из семи человек, приговоренных к смерти, расстреляли четверых: Шрамовича, Целинского, Рейнера и Котковского. Около четырехсот человек приговорили к многолетней или даже вечной каторге, некоторых отдали под надзор полиции.
   - Как был приведен в исполнение приговор? - спросил Томек.
   - Казнь состоялась близ берегов Ангары у подножия диких гор, на предместье Ушаковка. Несмотря на то, что стояли морозы и туманы, жители Иркутска собрались в пригороде. Не было только поляков, проживавших в городе. Власти запретили им показываться на улице в течение нескольких дней. Ответственность за поведение поляков была возложена на домохозяев.
   - Вот подлецы! - возмутился боцман.
   - И все же нашелся человек, который нарушил суровое распоряжение властей. Переодевшись в одежду чалдона, то есть сибирского крестьянина, один из поляков, Болеслав Ольшевский, пробрался на место казни. Он мне рассказал, как все это происходило, - продолжал инженер. - Четверо поляков смело шли на смерть, как и положено героям. Их сопровождал иркутский ксендз, поляк, тоже из ссыльных, Кшиштоф Швермицкий.
   Увидев, что у ксендза дрожат руки, Шрамович сказал ему: "Ты, святой отец, вместо того, чтобы поддержать наш дух, и тем помочь нам смело принять смерть от руки этих рабов царизма, дабы показать им, что поляки умеют умирать за свободу, ты сам ослабел и требуешь утешения, потому что у тебя дрожит рука, которой ты должен нас благословить! Выше голову, польский пастырь, молись не за нас, а за будущее Польши! Нам все равно, погибнем ли мы на своей земле за ее свободу, или в изгнании! Идея, которой мы посвятили свою жизнь, не погибнет!" [62]
   Шрамович попрощался с товарищами. Остановился у столба, вкопанного в землю. Когда на него надели саван, он подбросил вверх шапку и умер с возгласом: "Еще Польша не погибла..."
   Его шапка упала около царского полковника. Он отбросил ее ногой. Тогда в толпе, собравшейся на месте казни, раздались крики: "подлец!" Под грохот барабанов раздался ружейный залп...
   Взволнованный Красуцкий умолк.
   Первым вышел из состояния задумчивости Смуга. Он вытряхнул пепел из погасшей трубки и взглянул в окно вагона. На востоке поднималась заря. Таким образом, ночь в поезде прошла среди страшных воспоминаний.
   - Уже светает, мы подъезжаем к Нерчинску [63]- громко сказал Смуга.
   Услышав слова Смуги, Томек очнулся и выглянул в окно. В розоватом свете раннего утра простирался холмистый пейзаж, напоминающий пустыню. Монотонность дикого края кое-где прерывали узкие и глубокие овраги с высокими, крутыми каменистыми склонами, иногда поросшие карликовой растительностью. Время от времени среди сухих оврагов и долин появлялись окруженные горами острова зеленых лугов, поросших всеми видами степных и луговых трав. В таком разнотравьи в изобилии встречаются мятлик, келерия, осока, ковыль, скабиоза и типчак.
   Вид обширных степей взволновал Томека, так как это значило, что они приближаются к цели экспедиции - Нерчинску! Неуверенность, надежда и тайный страх попеременно овладевали сердцем юноши. Они перенесли столько трудов, преодолели столько опасностей, чтобы добраться наконец до места ссылки Збышека! Удастся ли им его освободить? В поисках ответа на этот вопрос Томек невольно посмотрел на своих друзей. Смуга пыхтел короткой трубкой-носогрейкой и ленивым взглядом следил за клубами дыма, поднимавшимися в воздух, боцман опустил голову на грудь и, как ни в чем ни бывало, дремал. Их случайный попутчик Красуцкий просматривал какие-то бумаги. Томек повеселел и облегченно вздохнул. Их рискованная экспедиция должна была окончиться успешно, раз в ней участвуют такие умные и бесстрашные люди, как Смуга, отец и боцман!