Влияние русских... Но все равно мы должны тут опередить янки.
Грили картинно поднял глаза к потолку.
- Дай-то бог!


    4



Анни медленно, одним пальцем выстукивала на машинке под диктовку фрау
Шверер. Хотя к экономии не было решительно никаких поводов, Шверер день ото
дня становился все скупее. Из денег, полученных от американского
командования в Германии на продолжение работы над "Маршем на восток", он не
дал Эмме ни пфеннига. Он даже не считал нужным пригласить секретаря или
стенографа и обходился услугами Анни. Не так-то просто было ей, сначала
превратившись из горничной в секретаря, теперь еще исполнять обязанность
машинистки.
Непривычные пальцы Анни долго выбирали клавиши и часто ударяли не по
тем буквам. Страница получалась грязная, генерал ворчал и швырял ее обратно
сквозь щель в двери. От страха Анни писала еще хуже и еще медленнее. Но вот
она и вовсе остановилась, пока фрау Шверер молчала, силясь прочесть
неразборчивые строки на листке, который держала, повернув к свету.
- Ах, какой почерк! - сказала она, наконец, тоном полного отчаяния. -
Что же делать?
- Спросите у него, - сказала Анни.
- О-о! - лицо фрау Шверер отразило страх, и она несколько раз
отрицательно качнула головой.
Анни молча взяла у нее листок и, подойдя к плотно затворенной двери
кабинета, постучала. Ей ответило молчание. Она постучала еще раз и
прислушалась. Теперь за дверью послышались торопливые шаркающие шаги. Дверь
чуть приотворилась. Анни просунула в щелку листок.
- Мы не можем разобрать...
Несколько мгновений царило молчание, за которым последовало недовольное
фырканье, и раздраженный старческий голос скороговоркою прочел:
- "Нет ничего удивительного в том, что после такого поражения у нас
появляется разочарование. Нам начинают твердить о необходимости изгнать из
человека зверя и сделать его тем, кем ему якобы предназначено быть, - мирным
тружеником. Но мы не позволим этому жалкому малодушию свить гнездо в умах
немцев... На это я надеюсь, и эта надежда помогает мне держать в руках
перо..."
Генерал высунул голову из кабинета и сердито спросил:
- Эмма, где мой атофан?
Фрау Шверер бросила взгляд на неуклюжую бляху круглых стенных часов.
- О, правда, пора итти за лекарством, Конрад! - сказала она.
Анни поймала брошенный в щелку листок и вернулась к машинке.
- Ты допишешь, когда принесешь лекарство, - сказала фрау Шверер.
- Он и так сердится, что я долго пишу.
Фрау Шверер в испуге приложила палец к губам и оглянулась на дверь.
- Тсс! - Подумав, она сказала: - Хорошо, я схожу сама, а ты тут пиши.
Старуха на цыпочках приблизилась к двери кабинета и прислушалась. Потом
так же тихонько подошла к противоположной двери, которую перед нею отворила
Анни. За порогом открылся провал разрушенной бомбой части дома. Над провалом
висели дощатые мостки с перильцами, кончавшиеся лестничкой.
Стуча каблуками по доскам, фрау Шверер вышла на улицу.
Ни гудки автомобилей, ни шорох шин не нарушали тишины мертвого
квартала. Только редкий стук эрзацтуфель слышался между развалинами.
Фрау Шверер успела пройти не больше десятка шагов, когда увидела
появившегося из-за угла Эгона.
- Ты идешь к нему? - озабоченно спросила она, поцеловав сына в
склоненную голову.
- Да, я должен с ним поговорить, хотя в прошлый раз мы поссорились.
Фрау Шверер вздохнула:
- Ты забываешь: он твой отец!..
- Уговорите его бросить то дело, которым он занимается вопреки здравому
смыслу.
- Твой отец может заниматься чем хочет!
- Я этого не думаю, мама...
- Ах, какое кому дело!
- Вы, мама, не понимаете того, что происходит.
- Вы все воображаете, будто я такая уж глупая! А я все отлично понимаю.
Мы с Анни переписываем его труд, и как только...
- Посоветуйте ему выбросить все это в печку, прийти к нам, в советскую
зону, и публично, прямо сказать: "Я такой-то, я всю жизнь совершал злые,
вредные глупости; помогите мне хоть раз сделать что-нибудь умное и доброе".
- Эгон!
- Третьего выхода нет.
- Он говорит, что пройдет еще немного времени, и все вернется к
прежнему.
- Глупости!
- Нет, не глупости. Он лучше знает. Он говорит: еще совсем немного
времени, и американцы все приведут в порядок. Тогда у нас снова будет все: и
дом, и деньги, и положение, не худшее, чем прежде.
- Мама! - в ужасе воскликнул Эгон. - Подумайте, что вы говорите:
служить американцам!
- Он лучше знает.
- Неужели он не понял ничего из всего, что я старался так ясно
объяснить ему?
- Если ты с ним говорил об этом, то тебе действительно лучше не ходить
к нам... К тому же он сердится на тебя за то, что ты занимаешься пустяками.
- То, что я сейчас делаю, мне во много раз милее всех построенных мною
самолетов.
Эгон снял шляпу и наклонился к руке матери.
- Принеси нам чего-нибудь съестного, - сказала фрау Шверер и снова
осторожно прикоснулась губами к его волосам. - У нас совсем неважно с
продуктами из-за этого глупого американского "воздушного моста".
- Ага! - Эгон усмехнулся. - Значит, не все, что делают ваши любимые
американцы, так уж хорошо!
- Ах, не говори! Сидеть без угля и без масла - не вижу в этом ничего
хорошего. И все, говорят, из-за ослиного упрямства этих американцев.
- Это не просто упрямство, мама. Это целый заговор против нас, против
немцев и вообще против всех, кто не хочет возвращения фашизма.
- Ты опять за свое, - недовольно проговорила Эмма. - Мне пора...
Приходи ко мне... Нет, нет, к отцу не нужно, не ходи, ты его раздражаешь. -
С этими словами она поцеловала его в лоб. - Прощай.
Эгон, не оглядываясь, свернул за руины на углу.
Расставшись с матерью, он почти тотчас забыл о ней и стал думать о
своем. Он шел долго и неторопливо. Его заботили затруднения, встретившиеся
именно теперь, когда дело дошло до практического осуществления проекта его
счетной машины. Советский комендант дал разрешение на постройку, но негде
было взять средств для покупки материалов. Может быть, следует пойти к
Вирту? У Вирта, как у заведующего отделом транспорта в магистрате, наверное,
есть ненужный металл, который он сможет дать. Эгон давно убедился в том, что
Рупрехт Вирт - достойный преемник своего учителя Франца Лемке. Кому, как не
Вирту, Эгон был обязан тем, что ему удалось вернуться на родину из Швеции,
куда он был вынужден перекочевать из Норвегии, когда ее захватили
гитлеровцы. А вон ведь многие эмигранты до сих пор сидят на чужбине. Да, да,
Эгон уверен: Вирт поможет ему и теперь в деле со счетной машиной!
Через полчаса Эгон поднялся на третий этаж дома, где помещался
магистрат.
- Дорогой доктор, где вы пропадали? - встретил его Рупрехт Вирт,
коренастый, небольшого роста молодой человек с открытым лицом и зачесанными
назад русыми волосами.
- Я, наконец, закончил свой аппарат, - сказал Эгон.
- Значит, можно освободить какую-то долю человеческого мозга от
необходимости делать расчеты?
- Представьте себе, я добился возможности интегрировать.
- Это здорово!
- Я никогда не чувствовал такого удовлетворения! Ведь моей счетной
машиной никто не может завоевать мир.
- Кто знает... - неопределенно проговорил Вирт. - Судя по тому, что
американцы украли в Германии и все патенты мирного характера, следует
думать, что и последними можно воевать. Притом воевать самым активным
образом.
- Мир помешался на войнах... Я не вижу этому конца... - пробормотал
Эгон.
- К счастью, тому миру, о котором вы говорите, противостоит другой мир
- мир социализма, мир творческого труда!..
- Англичане и американцы первыми забыли, во имя чего и как велась эта
война.
Вирт, вспомнив что-то, ударил себя по лбу:
- Я все хочу вас спросить: в число тех военных патентов, что вывезли
американцы, попали все ваши изобретения?
- Не все, но многие.
- А то, что не попало в их руки?
- Это немного...
- Но существенно?
- Без этого мой бывший хозяин доктор Винер, которого хорошо знавал наш
Лемке, не сможет довести до конца свое последнее грязное дело - передачу
американцам новой модели "фау".
- Сейчас речь не о нем: те из ваших ужасных усовершенствований...
- Не напоминайте мне о них! - с отвращением проговорил Эгон.
- ...которые не попали к американцам, в надежном месте?
- Как нельзя больше! - Эгон грустно покачал головой. - Бумаги давно в
печке.
- Значит, для того чтобы ими овладеть, нужно, чтобы вы сызнова записали
все это?
- Этого не заставит меня сделать сам господь-бог!
- Меня больше бога интересует Винер. Если бы он вдруг появился...
- Здесь?..
- Он или какой-нибудь его эмиссар...
- Я бы послал к чорту любого из них. Поговорим лучше о моей счетной
машине.
- Я знаю, вам нехватает материалов. Сейчас мы с вами кое-куда пойдем...
На улице Эгон с трудом поспевал за Руппом, который шагал быстро,
уверенно и твердо.


    5



- Курите, - приветливо сказал Кроне, подвигая собеседнику ящик с
сигарами.
Эрнст Шверер, худой человек, с нестарым, но сильно помятым лицом и с
обильною сединой в волосах, принялся медленно, словно нехотя, приготовлять
сигару. Взгляд Кроне цепко ощупывал его лицо, всю фигуру, даже пальцы,
вертевшие сигару. Пальцы Эрнста заметно вздрагивали, и веко левого глаза
сводил легкий тик.
- Перестаньте нервничать, Шверер, - тем же тоном спокойной
приветливости проговорил Кроне. - Не случилось ничего непоправимого. Из-за
того, что ваш брат отказался ехать сюда, Германия не станет ни слабее, ни
сильнее, ни богаче, ни беднее.
- Но, господин группенфюрер, его приезд имеет очень большое значение!
- Чем дольше я к вам приглядываюсь, тем больше вы напоминаете мне
вашего брата.
- Между мной и Эгоном нет ничего общего, - заносчиво проговорил Эрнст
Шверер.
- Я имею в виду вашего убитого на Восточном фронте брата Отто. У вас та
же исполнительная ограниченность и неспособность смотреть на вещи более
широко, чем сказано в приказе.
- Я хорошо понимаю политический смысл похищения Эгона.
- Как раз этого-то от вас и не требуется. Было бы гораздо лучше, если
бы вместо "политических" размышлений вы дали себе труд подумать:
"Осуществить план - выведать у Эгона его тайну - Штризе не удалось. Как мне
его увезти?"
На этот раз тон насмешливого превосходства прозвучал в ответе Эрнста:
- Советская зона не Америка, киднапинг там не в моде...
Кроне поднялся из-за стола и подошел к растворенному окну.
- Уверены ли вы, что никаких записей у Эгона нет? - спросил он Эрнста.
- Он сам сказал мне.
- Допустим, что он не соврал и все, что есть ценного, заключено теперь
в его голове.
- Это безусловно так!
- Значит, нам нужна его голова! Разумеется, не в отдельной упаковке...
Нужно найти способ доставить его сюда, хотя бы на короткое время, для
разговора с американцами.
Эрнст Шверер усмехнулся:
- Мы могли бы и сами...
- Это будет их делом: выжать из него то, что им нужно.
- Я... предпочел бы точно знать, что они от него выудят.
- Нас с вами это не касается.
Кроне прошелся по комнате.
- Итак, - сказал он, оборачиваясь к Эрнсту, - завтра мы вместе с вами
отправляемся в советскую зону и на месте посмотрим, что можно сделать...
Доктор Шверер ведь женат?
- Да.
- У него, кажется, есть дети?
- Дочка, восемь лет.
- Вы прибавили ей год, - поправил Кроне. - Значит, завтра утром. И вот
что: позаботьтесь о том, чтобы захватить с собой немного продуктов.
Чего-нибудь такого, что любят ваши родители. Ведь вы еще состоите в любимцах
мамаши?
- Я вас не совсем понимаю, господин группенфюрер... - озадаченно
пробормотал Эрнст.
- Это и не обязательно... Вам нужны деньги? Можете не отвечать: вы
достаточно плохо владеете лицом. - Кроне вынул бумажник и отсчитал несколько
бумажек. - Вас, конечно, больше устраивают доллары, нежели оккупационные
марки?.. Прошу!
Когда Эрнст был уже у двери, Кроне рассмеялся и спросил:
- А почему вы не спросили меня: что общего между нашей операцией и
вкусами ваших стариков?
- Вы же сами сказали, что это меня не касается.
- Думали поразить меня выдержкой? Нет, милый мой, это не выдержка, а
безразличие.
- Извините, господин группенфюрер.
- Я хочу сказать, что к заданию американцев вы должны относиться так
же, как отнеслись бы к нашим. Так слушайте, план прост: вы должны убедить
свою матушку пригласить внучку на денек к себе. Погостить и поесть случайно
раздобытых лакомств. Пока девочка будет у бабушки, - одна или с матерью, это
не имеет значения, - за нею может прийти сам доктор Шверер. Понятно?
- Почти...
- Но даже на этой стороне нужно избегать шума.
- А если брат не отпустит дочь на эту сторону, к старикам?
- Тогда я достану ее сам. Так или иначе, ее нужно взять. Легче похитить
ребенка, чем возиться с увозом вашего брата.
- Конечно, - согласился Эрнст и уже смело взял из ящика Кроне две
сигары и сунул себе в карман. - Это, конечно, легче...
После ухода Эрнста Кроне опустил шторы и зажег свет.
Окна уютно светились сквозь живую изгородь, окружающую небольшой домик.
Прохожие не без зависти поглядывали на этот уголок, подобный островку,
уцелевшему в море невзгод, захлестнувших Западную Германию. Многие знали,
что под видом безобидного бюргера здесь нашел себе приют какой-то субъект,
занимавший в гитлеровские времена видное положение и даже имевший звание
группенфюрера СС, и многие были уверены, что если бы дело происходило на
советской стороне, то этому субъекту пришлось бы солоно. Но заявления в
комиссию по денацификации, возглавляемую сэром Монтегю Грили, ни к чему не
приводили, разве только к неприятностям для заявителей. Поэтому заявления
скоро прекратились, и Кроне никто не беспокоил.
Кроне вел замкнутую жизнь. Днем к нему приходили кухарка и уборщица.
Вечера он проводил один, запершись в доме. Посетители бывали редко. Это были
люди, которых никто в этой местности не знал.
Сегодня, как и всегда, у Кроне царила тишина. Самые любопытные уши,
если их интересовало происходящее в доме, не уловили бы снаружи телефонного
звонка, раздавшегося в комнате, где сидел Кроне.
- О, Фрэнк! - с неподдельной радостью воскликнул Кроне, сняв трубку. -
Ты уже здесь?! Ну, ну, я буду очень рад... Только приходи пешком. Дверь на
веранду будет не заперта...
Повесив трубку, Кроне посмотрел на часы и отпер балконную дверь.
Прошло не больше четверти часа, и в комнату вошел полковник Фрэнк
Паркер. Он плотно затворил дверь за собой и повернул ключ.
- Вот и я, Мак, - сказал он просто, снимая перчатки и отбрасывая их в
сторону вместе со шляпой.
Кроне пошел ему навстречу и двумя руками потряс руку Паркера.
- Приятно видеть тебя в порядке! Только с тобой я чувствую себя самим
собою и ощущаю, что цел.
- Да и тебе достался довольно трудный пост. По сравнению с тобой
пресловутый британский Лоуренс жил у арабов, как в пансионе!
Кроне достал из шкафчика несколько бутылок.
- Покрепче?.. Один наш английский коллега, говорят, потчует своих
друзей месивом собственного изобретения. Он называет его "Устрица
пустыни"... Прочищает мозги, как выстрел.
С этими словами Кроне принялся за приготовление коктейля.
Паркер оглядел комнату.
- Совсем обжился? - спросил он.
- Завтра снимаюсь с якоря.
- Так я займу твою хижину.
- Получай в наследство!
- С рецептом "Устрицы"?
- Как всякий другой чужой секрет, могу уступить за сходную цену.
- А ты домой?
- Зависит от того, что ты называешь домом.
- В Штаты?
- Боюсь, что я настолько отвык от Штатов, что именно туда-то и приехал
бы, как в гости. Нет, я еду как раз в обратном направлении.
- На ту сторону?
- Да.
- Покупать души?
- За время работы в гестапо я пришел к выводу: далеко не все покупается
и продается.
- Странный вывод... для такой службы!
- Видишь ли... мне несколько раз пришлось там столкнуться с
коммунистами. Их нельзя было ничем заставить изменить своим взглядам: ни
кнутом, ни деньгами.
- У немцев было мало денег.
Кроне покачал головой.
- Нет... не все продается. Нам нужно с этим считаться. Вот и сейчас я
опять нарвался на такого субъекта. Он даже еще и не коммунист, хотя идет к
этому.
- Не можешь купить?
- Его пробовали купить англичане - не вышло. Теперь мы хотим его просто
украсть.
- Такая важная птица?
- У него в голове кое-что, чего нам нехватает для некоторых работ
реактивщиков.
- Так при чем тут англичане?
Кроне рассмеялся.
- Они думали утащить его у нас из-под носа, а нос им натяну я!
- Это правильно... А что тебя гонит с места?
- Нужно побывать среди немцев в советской зоне и заодно обделать это
дело с инженером Шверером...
- Этим самым, с реактивными проектами?"
- Да.
Паркер поставил на край стола пустой стакан.
- Твое месиво действует здорово! Особенно на голодный желудок.
- К сожалению, ничего не могу предложить, кроме бисквитов и шоколада.
- Вполне устраивает! Я ведь сластена... Я спешил застать тебя. Мне
предстоит провести тут некоторое время.
- Тебе будет трудновато, Фрэнк. Немцы здесь особенно недолюбливают
нашего брата.
- Обломаем!..
- Они даже таких, как я, не очень-то уважают. А если бы они знали, что
я вовсе не немец фон Кроне, а Мак-Кронин, американец, мне пришлось бы
худо... Нужно замесить все наново.
- Приготовь мне еще порцию твоего "Крокодила пустыни"... Но то, что ты
говоришь о здешнем народе, меня удивляет.
- Рано или поздно то же самое произойдет по всей зоне.
- Глупости! - упрямо проговорил Паркер. - Впрочем, я тут ненадолго.
Только наберу кое-какой народ.
- Наших отсюда не сманишь!
- Мне нужны немцы. Фу, чорт! Как я не сообразил сразу; ведь ты же
должен знать всех и каждого.
- Какого сорта люди тебе нужны?
- Для создания чего-то вроде "иностранного легиона".
- Тут ты, конечно, прав.
- Это не моя мысль; так думают все наши, постарше меня.
- Да, когда-то французы первыми поняли, что такое иностранный легион...
- задумчиво проговорил Кроне. - Нам еще чертовски может понадобиться
подобное учреждение. Нужно заранее подбирать такой народ, которому уже
некуда деваться, а нигде, как здесь, в Западной Германии, ты не найдешь его
в таком количестве.
- Вот, вот, - обрадованно сказал Паркер. - И в руках держать можно и
отвечать не придется перед папами, мамами да перед избирателями. Тризония
надолго останется для нас резервуаром, из которого мы будем черпать солдат
для самых трудных дел и мест.
- Однако у тебя большой диапазон: Токио-Париж! Который же из флангов
настоящий?
- Оба. Наши стремятся занять такие позиции, чтобы господствовать и над
Старым Светом. Поэтому базы в Исландии, Гренландии и на Аляске ничуть не
менее важны, чем в Тихом океане, Желтом море или Мраморном. Иначе мы никогда
не возьмем Советы в достаточно крепкие клещи. При той политике, которую
ведут в Вашингтоне, нам нужен не один Гибралтар, а десять:
средиземноморский, полярный, атлантический, тихоокеанский. Везде: в Европе,
в Азии, в Африке - всюду! И для каждой такой позиции мы должны найти
чудаков, которые согласились бы сидеть в ее гарнизоне за пару галет и глоток
джина.
- На первый взгляд не так-то просто!
- Э, брат, на американские козлы сел теперь кучер, который может и
рискнуть на горе.
- Однако шею могут свернуть не только его пассажиры, но и он сам, -
скептически заметил Кроне.
- Это, знаешь ли, довольно старый закон: своя глупая голова дороже
десятка умных чужих.
- В этом смысле Гитлер был наиболее подходящим субъектом. Наши не
сумели его во-время поддержать.
Паркер потянулся и зевнул.
- Чертовски устал!
- Ну, спать, так спать! - проговорил Кроне и устало потянулся. - Диван
к твоим услугам. Сейчас я дам тебе плед и подушки.
Делая постель, Паркер спросил:
- Что ты скажешь, если я отворю на ночь окошко?
Из спальни послышался смех Кроне.
- Только то, - крикнул он, - что, может быть, утром затворять его будет
за нас кто-нибудь другой!.. Я же говорил: немцы не очень любят янки!
- Фу, дьявол! Неужели так скверно?
- Я же говорил... Ну спи, Фрэнк. Мне рано вставать.


    6



Эмалированная дощечка с номером дома держалась на остатке стены. Рядом
с нею была огромная брешь. Дальше снова кусок стены с уцелевшей дверью
подъезда. Сбоку кнопка звонка в начищенной медной розетке. Чтобы попасть
внутрь дома, не нужно было подниматься по ступеням. Это можно было сделать
через любую из брешей по обе стороны двери.
Однако дверь была затворена, и на ее створке белела карточка: "Доктор
инженер Э.ф.Шверер".
Рупп поднялся по ступеням и надавил кнопку.
- О, господин Вирт! - радостно воскликнула Эльза. - Муж будет так
рад!..
Это была правда. Приветливая улыбка появилась на лице Эгона, когда он
увидел гостя.
Рупп критически оглядел скудную обстановку комнаты.
- Неважно устроились, - проговорил Рупп.
Эгон махнул рукой:
- Сейчас не до того. Дайте закончить мою машину... Все придет!
- Именно потому, что вы хотите работать, вам не может быть безразлично,
как жить, хотя бы ради нее. - И Рупп кивком указал на девочку, безмятежно
спавшую в кроватке у единственной стены, не выщербленной осколками.
- О, Лили!..
- Да, ее будущее - будущее всей Германии, - сказал Рупп.
- Германия никогда больше не будет тем, чем была.
- Надеюсь! И об этом позаботимся мы сами, немцы. Именно поэтому-то ее
будущее и должно быть прекрасным.
- Если только на это может рассчитывать страна, занятая чужими
войсками, раздробленная на части, с областями, не могущими жить друг без
друга, но изолированными одна от другой.
- Это, конечно, так, но я надеюсь, что немцы не дадут себя одурачить.
- Если вы не идеализируете немца в большом, широко народном понимании
этого имени; если в немце не умерли совесть и честь, затоптанные Гитлером:
если в немце еще тлеет искорка национального достоинства и понятия о
подлинной свободе человека, а мне хочется верить, - Эгон в порыве поднял
руки, - да, мне хочется верить, что в моем народе эта искра тлеет так же
неугасимо, как, оказывается, тлела во мне самом; если все это живет еще и
будет жить, то оккупанты там, на западе нашей родины, натягивают опасную для
них пружину.
- Я рад слышать это от вас, - сказал Рупп. - Надо только уточнить: не
опасную, а смертельную.
- Может быть, и смертельную... - в задумчивости повторил за ним Эгон. -
Когда в народе просыпается сознание того, что он народ, он не прощает, не
может и не должен прощать того, что делают американцы и англичане...
Особенно американцы... Они плюют нам в лицо, они третируют нас, как каких-то
варваров, как рабов, как подонки человечества. Нас без стеснения обирают.
Солдаты и офицеры - кто как умеет. Они разгромили мою старую квартиру в
своем секторе Берлина. Растащили все. "На память, на память!" -
приговаривали они, растаскивая вещи. - По мере того как Эгон говорил, лицо
его покрывалось бледностью. Он судорожно сжимал руки. - Теперь, если я вижу
на улице американцев, мне хочется позвать их к себе вот сюда, в эту голую
конуру: "Не хотите ли взять еще что-нибудь?" Солдат, вероятно,
удовлетворился бы кастрюльками Эльзы; офицеру я предложил бы детскую
кроватку. А генерал... генерал, конечно, пожелал бы овладеть чертежами моей
счетной машины. О, в этом американские генералы понимают толк!
- Так... - задумчиво произнес Рупп. - Мы подыщем вам более подходящее
жилье. Хотя бы ради... ради Лили. И ради вас самого.
Эгон грустно улыбнулся.
- Теперь часто приходится слышать о том, что многие представляют себе,
будто нас будут рвать с двух сторон...
- Это не так, мой доктор.
Рупп развернул книгу, которую держал в руке.
- Вот послушайте: "Красная Армия имеет своей целью изгнать немецких
оккупантов из нашей страны и освободить советскую землю от
немецко-фашистских захватчиков. Очень вероятно, что война за освобождение
советской земли приведет к изгнанию или уничтожению клики Гитлера. Мы
приветствовали бы подобный исход. Но было бы смешно отождествлять клику
Гитлера с германским народом, с германским государством. Опыт истории
говорит, что гитлеры приходят и уходят, а народ германский, а государство
германское остается..."
Рупп поднял глаза на Эгона. Тот сидел, охватив голову руками. Его глаза
были закрыты. Рупп раздельно повторил:
- "...гитлеры приходят и уходят, а народ германский..." Заметьте,
доктор, это говорилось в тот период, когда Гитлер в своем приказе писал:
"Уничтожь в себе жалость и сострадание - убивай всякого русского,
советского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка
или мальчик, - убивай!.." - В голосе Руппа зазвучала гордость. - А смотрите,
доктор, что говорит Сталин: "У нас нет такой задачи, чтобы уничтожить
Германию, ибо невозможно уничтожить Германию, как невозможно уничтожить
Россию. Но уничтожить гитлеровское государство - можно и должно".
- Я знаю, он это сказал!
- А раз сказал он...
Эгон подался всем корпусом к Руппу и в волнении проговорил:
- Много лет назад я слышал его голос по радио в автомобиле Франца... Я
мог бы и сейчас слово в слово повторить его речь...
- Я вижу, вам она хорошо запомнилась.
- Разве можно забыть этот голос! Эти слова! - Глаза Эгона загорелись
новою надеждой. Он остановился над кроваткой и долго, задумавшись, смотрел
на разметавшуюся во сне девочку.
- Я совсем забыла тебе передать, - сказала Эльза: - заходил Эрнст.
- Эрнст? - Брови Эгона недовольно сошлись. - Что ему тут нужно?
- Твои родители приглашают Лили на денек погостить. Эрнст завтра заедет
за ней.
- Завтра я занят.
- Так я поеду с Лили.
- Одна, в ту зону!


    7



Старый Шверер напрасно старался скрыть от жены владевшее им с утра
беспокойство. Он непривычно суетился, то и дело высовывался из кабинета,