– Мейнеш, к старшему офицеру!
   Первым движением Житкова было тотчас прыгнуть в воду. Но он удержался: если за борт полетят гранаты, чтобы отправить его к праотцам, то уж лучше пока оставаться здесь.
   Житков лег вдоль фальшборта, прижавшись к нему, насколько мог. И тут над самой его головой снова раздался голос Витемы:
   – Поспешите с гранатами.
   В ответ метрах в пятидесяти от борта прозвучал первый взрыв. Другой, третий… Короткие хлещущие удары. Визг осколков.
   Минута тишины. Снова голос капитана:
   – Спустите катер! Пусть прочешут пространство вокруг «Марты».
   Как моряк, Житков не мог не восхититься быстротой, с которой было исполнено приказание. Через минуту уже стучал мотор. Катер шел вдоль борта. Взрывы гранат раздавались теперь поодиночке, замыкая кольцо вокруг «Марты».
   Катер вернулся. С такой же четкостью, как происходил спуск, он был поднят на борт судна.
   – Переждем туман или будем входить? – спросил старший офицер.
   – Входите. Туман нам на руку.
   – Есть, – ответил старший офицер, и его шаги замерли в направлении мостика. Туда же ушел Витема.
   Житков вздохнул с облегчением. Теперь можно было скользнуть за борт.
   Чтобы уменьшить всплеск от падения в воду, Житков повис на руках. Его ноги отделяло от воды расстояние в какой-нибудь метр. И тут взгляд его встретился с внимательными глазами, глядящими сверху сквозь мглу тумана. Житков узнал Тэдди. Почувствовав холод охватившей его воды, он увидел, как тело юноши взметнулось над бортом и полетело в море вслед за ним.

Остров белого мрака

   Вода была так холодна, что при всей своей слабости Житков не мог себе позволить отдохнуть.
   Проплыв первые же метры, он потерял «Марту» в тумане. Но не было видно и земли, к которой следовало плыть.
   Холод пронизывал до костей. Ни о чем другом, кроме этого холода, Житков не мог думать.
   – Алло, папаша Мейнеш! Я нашел его! – неожиданно раздался над самым ухом голос Тэдди.
   На невидимой «Марте» загремели блоки под тяжестью спускавшейся шлюпки.
   – Сюда, дядя Мейнеш! – кричал Тэдди.
   Сквозь несущиеся над водою клочья тумана Житков увидел голову Тэдди. Второй раз этот парень собирался отдать его в руки Витемы.
   Житков попытался несколькими сильными взмахами рук нагнать Тэдди, но тот легко ушел от него и снова подал голос людям с «Марты». Ему ответил хриплый крик Мейнеша. Слышался скрежет весел в уключинах…
   Обернувшись к Житкову, Тэдди испуганно вскрикнул: тот погружался в воду. Вот он ушел с головой… Несколько судорожных движений рук, и снова голова на поверхности. Жадный глоток воздуха, и на месте, где только что был Житков, всплыли большие пузыри. Тэдди бросился к утопающему.
   – Сюда, дядя Мейнеш, я держу его!..
   Приблизившись к утопающему на расстояние вытянутой руки, Тэдди схватил Житкова за волосы, чтобы удержать на поверхности. В тот же миг над водой поднялся кулак, и Тэдди получил удар в челюсть. Пальцы его разжались. Он без звука скрылся под водой. Житков отплыл в сторону.
   – Алло, Тэдди… – прохрипел из тумана Мейнеш. – Эй, Тэдди, куда ты девался?!
   Житков старался плыть как можно бесшумней. Плеск весел то затихал, то снова усиливался, заставляя его менять направление.
   Напрасно Мейнеш окликал Тэдди – юнга не отзывался.
   Наконец все затихло. Измученный Житков лег на спину, чтобы отдохнуть.
   Все было бело вокруг. И так тихо, словно мир был мертв.
   Житков лежал на спине. Леденящий холод проникал в глубь тела, сковывал суставы, лишал желания двигаться, бороться за жизнь, плыть… Сдаться?.. Нет! Житков перевернулся и сделал несколько взмахов. Его взгляд был устремлен в непроглядную белую мглу, откуда доносился неясный крик. Многоголосый, нестройный гомон просачивался сквозь плотную пелену тумана. Это не были голоса людей, – скорее перекличка морских птиц, суетящихся у береговых гнездовий, – звук, знакомый всякому моряку, бывавшему в северных водах.
   Теперь у Житкова был безошибочный ориентир.
   Гомон птичьего базара приближался, сквозь него уже отчетливо доносился грохот прибоя. Житкову нужно было набраться сил для борьбы с волной. Он снова перевернулся на спину. Напрягая память, старался восстановить контуры берега. Но тут же сообразил: даже если бы перед глазами была точная карта острова, это помогло бы ему не больше, чем слепому. Ведь он не имел представления о том, с какой стороны приближается к острову.
   А в самом деле, что за клочок земли перед ним? Уж не имеют ли слова «туман», «туманный», так часто повторявшиеся в каюте Витемой и его собеседниками, отношения к названию острова? Что, если они действительно подошли к острову Туманов в северо-восточном углу Атлантики?
* * *
   Если положить перед собою мореходную карту северной части Немецкого моря, взять по долготе к востоку на уровне средней части Скандинавии, то натолкнешься на небольшой остров, носящий название «Остров Туманов». Если карта немецкого издания, то из напечатанной на полях справки можно узнать, что этот клочок суши представляет собой то, что на международном языке называется «Terra nulla» – «ничья земля». На картах других, не немецких изданий, остров обведен ясной цветной каймой, означающей его принадлежность небольшому мирному и традиционно нейтральному государству.
   Чтобы избежать нареканий читателей, следует сразу оговориться: искать этот островок в учебных атласах или на картах, издаваемых для широкой публики, – напрасный труд. По-видимому, картографы не считают нужным наносить на бумагу столь ничтожный осколок суши. Но не так давно, когда на острове был открыт уголь, остров Туманов стал объектом международной игры. Еще бы: готовая топливная станция для флота, за Полярным кругом! Но уголь перестал быть «хлебом кораблей», и гитлеровская Германия стремилась получить северную базу для диверсионных операций своего флота. Когда на международном горизонте ясно вырисовался призрак надвигающейся войны, немецкие «предприниматели» начали усиленно интересоваться северным рыболовством.
* * *
   Легкий порыв ветра отбросил пелену тумана. Словно сквозь распахнутую дверь, Житков услышал плеск воды, удары весел. И тут же на него надвинулся нос большой шлюпки. Длинное весло ударило по голове. Гребец оглянулся и увидел человека, погружающегося в воду, оглушенного ударом весла. Рука гребца опустилась за борт и схватила Житкова за воротник…

Эль, сын адмирала

   Сквозь мутное полусознание обморока Житков чувствовал, как пламя обжигает ему руки, ноги, все тело. Он напряг волю и… пришел в себя. Первое, что увидел Житков, были пристально уставившиеся на него ясные, как полярная льдинка, голубые глаза. Но это не были глаза Тэдди. Какой-то другой, незнакомый Житкову юноша склонился над ним.
   Ощущение жара в теле было вызвано куском жесткой шерстяной ткани в руках юноши, которой он усиленно растирал окоченевшего Житкова. Грудь его побагровела, и даже капли крови выступили на ней под действием этого беспощадного массажа.
   Житков лежал на широкой скамье. Порывы ветра гнали мимо окна последние хлопья тумана. Ветер со свистом и шипением ударял в толстые бревна дома. Приподнявшись на локте, Житков увидел седые гребни прибоя, бившие в мостки маленькой пристани, совсем рядом с домом.
   – Крепко, – сказал он и снова откинулся на скамью.
   – Скажи спасибо, что я помешал тебе отправиться в ад, – с напускной грубостью сказал юноша. Сначала это было сказано по-норвежски. Но видя, что Житков не все понял, юноша повторил по-английски. – На! – И протянул Житкову большую кружку горячего кофе. – Еще немного, и ты наверняка пошел бы на корм рыбам. Я заметил твой чурбак над водой, когда тебя несло прибоем на скалы.
   – Кто ты?
   – Рыбак. И отец мой тоже рыбак.
   – Как его имя?
   – Ивар Глан.
   – А твое?
   Юноша на минуту смутился. Окинув голову, он с какой-то особенной ясностью, отдающей хвастовством, ответил все на той же смеси норвежского языка с английским:
   – Меня зовут… Эль.
   – Это же женское имя.
   – А я мужчина! – И как бы в доказательство этого юноша с шиком вытащил из кармана пачку дешевых сигарет. – Кури.
   Житков протянул руку.
   – Откуда ты взялся? – спросил Эль.
   – Откуда? – Житков огляделся. Он лежал в просто обставленной комнате с развешанными по стенам принадлежностями рыбной ловли.
   – Я с «Марты», – сказал он наконец.
   Юноша протяжно свистнул.
   – Вон ты из каких!
   Он встал и молча поглядел на Житкова; потом, скомкав сигарету, швырнул ее в угол. Туда же полетела суконка, которой он перед тем растирал моряка.
   – Уходи… Уходи, пока не вернулся отец, – сказал он, распахнув входную дверь, и сквозь зубы тихо прибавил: – Немецкая тварь!
   – Так вот в чем дело! – Житков рассмеялся. – Ты принял меня за немца?
   Эль стоял со сжатыми кулаками.
   – Тем хуже, если ты продался им, не будучи немцем!
   – Тише, мальчик, – сказал Житков. – Мы просто не поняли друг друга.
   – Что тут понимать? Ты с «Марты», а мы здесь слишком хорошо знаем, что это значит.
   – Да, я с «Марты». Но если бы ты знал, как я на ней оказался!
   Житков вкратце описал Элю свое путешествие на паруснике.
   – Ну так тебе несдобровать! – с тревогой воскликнул Эль. – Вольф отыщет тебя. Перевернет вверх дном весь остров.
   – О каком Вольфе ты говоришь? – спросил Житков.
   – А разве ты не знаешь? Имя капитана «Марты» – Вольф.
   – Прежде чем он догадается, что я не утонул, – сказал Житков, – меня здесь уже не будет.
   – Ну и чудак! С тех пор как сюда пришли немцы, наш остров стал настоящей тюрьмой. Без разрешения немецкого коменданта не сядешь ни на один пароход.
   – Кроме пароходов существуют средства…
   – Не пойдешь же ты на материк в рыбачьей лодке?
   – Почему нет?
   – Но кто же ты? Ты не гунн и не наш. Англичанин? Нет, ты и не из них.
   – Я русский.
   – Ты?.. – Эль запнулся, словно у него захватило дыхание. – Не врешь?
   – Зачем?
   Эль порывисто протянул было руку, но тотчас спрятал ее за спину.
   – Поклянись, что не врешь.
   – Всем, чем хочешь.
   – У нас никто никогда не лгал, пока не пришли гунны. А с тех пор люди стали другими. Нашлись изменники. Когда-нибудь мы рассчитаемся с ними, но пока… пока ни один из них не должен тебя видеть. Когда вернется Адмирал, он найдет такое местечко, что ты никому не попадешься на глаза.
   – Адмирал?
   – Да, так люди называют моего отца…
   – Это кличка?
   – Разумеется. Но мой отец заслуженно получил ее: он был настоящим адмиралом рыбачьего флота. Впрочем, он мог бы кое в чем поспорить и с теми адмиралами, что обшиты золотом с ног до головы, хоть и сидят всю жизнь на берегу.
   – Кажется, мы будем друзьями! – Житков протянул руку. Эль несмело вложил в нее свою. Это была маленькая нежная рука. Хотя на ее ладони чувствовались жесткие бугорки мозолей, Житкова поразило, что у юноши такие тонкие длинные пальцы и такая удивительно правильная форма продолговатой кисти.
   Эль, кажется, заметил удивление Житкова и поспешил отдернуть руку.
   – Адмирал непременно сведет тебя с Нордалем, – сказал он.
   – Кто такой Нордаль?
   – О, Нордаль Йенсен – самый сильный человек на острове. Он – замечательный человек! Я уверен, если когда-нибудь нам придется снова выйти в море, чтобы драться, отец никому другому не отдаст своей адмиральской шапки – только Нордалю!
   – Рад буду познакомиться с ним…
   Не договорив, Житков заметил, что глаза юноши испуганно устремлены сквозь окно на двор. Глянув через его плечо, Житков увидел идущего к домику Тэдди. Рядом с юнгой шагал высокий сутулый человек с неприятными рыжими баками. Угодливо заглядывая в глаза юнге, рыжий нес его новенький чемодан.
   Эль испуганно шепнул Житкову:
   – Брат не должен тебя видеть.
   А Тэдди уже дернул дверь.
   – Эй! Кому пришло в голову запираться среди бела дня? – весело крикнул он.
   – Погоди, погоди минутку, – ответил Эль, – сейчас отопру!
   Взгляд Житкова лихорадочно блуждал по комнате в поисках угла, куда можно было бы спрятаться. К стеклу приникло лицо рыжего. Мутные серые глаза, прикрытые дряблыми воспаленными веками, встретились с глазами Житкова.

Приход св.Олафа

   Ветер усиливался. Оле Хуль, причетник церкви св.Олафа, снял шапку и сунул ее в карман, чтобы не унесло. Он не боялся, что ветер испортит ему прическу: череп его был гол, как колено.
   Хуль плотнее закутался в плащ. Ветер дергал его за полы, ударял в грудь, бросал в лицо пригоршни соленой воды. Хуль только щурился и продолжал с любопытством глядеть, как пристает пароход. Хотя погоня за куском легкого хлеба и сделала его церковной крысой, но, как всякий житель этого острова, в душе он оставался моряком.
   Оле сразу узнал среди пассажиров нового пастора, хотя никогда не видел его, как и никто другой на острове. Черный глухой сюртук и котелок бросались в глаза на фоне туристских костюмов и зеленых шляп немцев, толпившихся на палубе. Если что и удивило причетника в облике нового пастора, так это его молодость. Но ведь на то херре Сольнес и был скандинавом, чтобы иметь право на здоровый цвет лица, веселый блеск умных глаз и твердую поступь, – даже в пасторском платье.
   Оле хорошо знал, чего стоило добиться от немецких властей разрешения прислать сюда нового пастора на смену умершему полгода назад старику Никольсену. Если прибавить к этому полугоду несколько месяцев болезни господина Никольсена, то, пожалуй, скоро исполнится год, как в церкви св.Олафа не было справлено ни одной службы. Может быть, жители острова и не испытывали большого ущерба от такого перерыва в сношениях с небом, но зато он, Оле Хуль, как нельзя более остро ощущал досадные пробелы в своем бюджете. Поэтому вдвойне радостно приветствовал он нового пастора, когда тот, без всякого видимого усилия неся два больших чемодана, ступил на каменистую почву острова Туманов.
   – Во имя отца и сына, – почтительно произнес Хуль. – Со счастливым окончанием путешествия, господин пастор! – Заметив удивленный взгляд пастора, Хуль представился: – Я здешний причетник, сударь, – Оле Хуль.
   – Меня зовут Сольнес, – просто сказал пастор.
   – Как же! Мы уже знаем о вашем приезде, – сказал Хуль и взялся было за пасторские чемоданы, но сразу почувствовал, что этот груз ему не по плечу.
   – Однако! – воскликнул он. – Видать, вы не из слабеньких.
   Пастор прервал его:
   – Не проводите ли вы меня в церковь, чтобы воздать всевышнему хвалу за счастливое окончание путешествия его слуги к этому острову?
   – Охотно, охотно, господин пастор. – Хуль с кряхтением взвалил себе на плечи один из чемоданов, что был полегче. Второй чемодан одной рукой легко поднял пастор. Причетник шел впереди, показывая дорогу к церкви, по соседству с которой стоял и дом пастора.
   Не заходя в дом, пастор оставил чемоданы на крыльце и направился к церкви. Перед дверью храма он остановился в ожидании, пока Хуль отворит ее. Однако причетник так долго возился с ключом, что у пастора хватило времени обойти вокруг церкви и полюбоваться морским видом, открывающимся с высокой скалы, где стояла церковь.
   Возглас причетника нарушил созерцательное настроение пастора.
   – Небось замок заржавел… – сокрушенно пробормотал Хуль, почесывая затылок. – Ничего не остается, как позвать проклятого нечестивца Нордаля Йенсена. Он единственный толковый слесарь у нас в поселке.
   – Грех так дурно отзываться о ближнем, Оле.
   – Какой там грех, сударь! Ведь Нордаль – мой приятель. Но по чести-то говоря, ни разу в жизни он не вошел в храм с иной целью, как починка по слесарной части. В прошлом году, когда венчали лодочника Буля, жених спьяна дернул престольный крест и отломил верхушку. Так можете себе представить, берясь за починку столь священного предмета, Нордаль даже не осенил себя крестным знамением. А вот еще помню…
   Пастор отошел к краю скалы, спокойно опустился на камень и углубился в созерцание расстилавшейся у его ног панорамы. Рокот прибоя доносился и сюда. Из глубокой расселины слышался неумолчный гомон всполошенных птиц. Ветер шуршал травой. Но эти шумы, казалось, не нарушали царящей вокруг тишины. Несмотря на то, что все вокруг – море, травы, облака в небе, – все находилось в непрестанном движении, ощущение необыкновенного умиротворения охватило пастора.
   Просидев некоторое время неподвижно, он вдруг быстро оглянулся и вынул из кармана бинокль. Убедившись в том, что никто за ним не наблюдает, принялся внимательно оглядывать берег и уходящее в туманную голубизну плато острова. Метр за метром рассматривал он все, что попадало в поле линз. Подолгу задерживался на каждой постройке.
   Заслышав шаги возвращающегося Хуля, пастор спрятал бинокль.
   – Разве этот ваш «нечестивец» живет так далеко? – с усмешкой спросил он причетника.
   – Ах, если бы вы знали этих людей, господин пастор! От зари до зари торчат они в кабаке. Сплетничают, пока на языках у них не вырастают мозоли в два пальца. С этим народом нельзя говорить иначе, как за кружкой пива.
   По ароматному дыханию причетника можно было догадаться, что и он избрал именно этот способ общения со слесарем.
   Пастор снова уселся на камень, терпеливо слушая болтовню причетника. Так прошло довольно много времени. Наскучив ожиданием, пастор решительно поднялся.
   – В конце концов, господь не взыщет с нас, дорогой Хуль, если мы вознесем ему молитву под открытым небом.
   С этими словами он преклонил колено. Хуль послушно опустился на землю за спиной пастора.
   Когда пастор поднялся и направился к своему новому жилищу, он увидел, что со стороны поселка идет плечистый, рослый человек средних лет с энергичными чертами сухого бритого лица. Это и был слесарь Нордаль Йенсен. Пастор остановился. Слесарь приблизился и почтительно приподнял шляпу.
   – Привет вам, господин пастор.
   – И вам, господин безбожник, – улыбнувшись, ответил пастор. – Меня зовут Сольнес.
   – С именем святого Хакона, – четко произнес Нордаль, – могу приступить к работе.
   Священник негромко ответил:
   – Во славу матери-родины.
   Улыбка пробежала по лицу слесаря, а пастор обернулся к Хулю:
   – Идите, друг мой. Оставьте нам ключи, я сам присмотрю за работой господина Йенсена.
   Хуль не заставил себя просить дважды и проворно пошел прочь. Когда он удалился на достаточное расстояние, Нордаль сказал:
   – Я был предупрежден о вашем приезде, господин Зуденшельд.

Когда ложь бывает нужнее правды

   Через мгновение после того, как над головой Житкова захлопнулся люк подполья, по полу хижины загремели шаги Тэдди и его спутника.
   – Где отец? – спросил Тэдди.
   – В море, – ответил Эль.
   Житков заметил, что с братом Эль говорил совсем не тем тоном, пожалуй, даже и голосом другим, чем с ним. Не было у Эля прежнего задора, юношеской звонкости. Зато голос Тэдди звучал еще уверенней, чем на корабле.
   – Не доведет отца до добра это «море». Пора бы ему бросить свои штуки.
   – Ты говоришь об отце! – сердито напомнил Эль.
   – Ах, брось ты эти нежности. Он мне только до тех пор отец, пока «синие куртки» не накрыли его. Уходить на лов без разрешения властей! Вот поймают, тогда уж быть его сыном не доставит мне никакого удовольствия.
   – Наверно, ему давно уже не доставляет удовольствия быть твоим отцом, – огрызнулся Эль.
   – Ого! Смотри-ка, Вилли, как здесь тявкают щенята!
   – Можно подумать, что вы кровные враги, – проскрипел тот, кого Тэдди назвал Вилли – сутулый рыжий человек, чей пристальный взгляд до сих пор стоял перед Житковым.
   После нескольких минут препирательств Тэдди собрался уходить.
   – Ты со мной, Вилли? – спросил юноша рыжего.
   – Нет, дождусь Адмирала.
   – Поговори с ним серьезно, Вилли. Нужно бросить бессмысленное сопротивление. До добра это не доведет…
   Весело насвистывая, Тэдди вышел из комнаты. Воцарилось молчание. Оно казалось Житкову бесконечным. Он старался разгадать значение различных звуков: вот характерный стук, – по-видимому, рыжий выколачивал трубку о каблук; вот чиркнула спичка; теперь Житков слышит, как мягкие крадущиеся шаги рыжего шуршат в разных направлениях, словно обшаривая все углы хижины.
   Молчание продолжалось.
   Житкову казалось, будто рыжий тянет носом, как ищейка, пытаясь по запаху обнаружить его присутствие.
   Раздался скрипучий голос:
   – Послушай, перестань играть в прятки.
   – Что ты хочешь сказать? – спросил Эль.
   – Я видел здесь человека.
   – Ты опять пьян, Вилли!
   – Не хитри… Когда я заглянул в окошко, здесь был человек…
   Остальное заглушили удары волн. Временами Житкову казалось, что домик над его головой скрипит всеми бревнами, как корпус парусника. Вот-вот ветер развалит постройку.
   Как ни старался он разглядеть помещение, где очутился, это ему не удавалось: в подполье царила тьма, а коробок спичек, обнаруженный Житковым в кармане, совершенно размок. Житкова преследовал густой запах рыбы. Он исходил решительно ото всего, и скоро его лицо, одежда – все было пропитано тяжелым запахом лежалой трески.
   Житков снова услышал голос наверху.
   Рыжий сказал:
   – Штормяга наползает. Как бы не накрыл Адмирала!
   – Отец не даст себя поймать морю. Он вернется вовремя. И как всегда, с уловом, – ответил Эль.
   – На этот раз рыба не протухнет. Пусть только Адмирал сразу свалит ее в погреб. Через два-три часа она будет там плавать, как в садке. Сегодня вашему подвалу не избежать потопа.
   – Пожалуй, ты прав! – В голосе юноши послышалось беспокойство.
   – Не приготовить ли подвал? – сказал рыжий, останавливаясь над люком.
   – Нет, нет! – воскликнул Эль, и Житков услышал его торопливые шаги. Юноша встал на крышку люка. – Там все в порядке… Ты бы очень хорошо сделал, Вилли, если бы вышел на пристань. Помоги Адмиралу пристать и выгрузить рыбу. Я тоже сейчас приду.
   – Так идем же, – настойчиво сказал рыжий.
   – Как хочешь, вместе так вместе, – согласился Эль.
   Хлопнула дверь. Переждав несколько минут, Житков поднял крышку люка и вылез из подполья. Только тогда он понял, как разыгралось море. Волны прибоя катились непрерывной чередой. Они образовали сплошной пояс клокочущей пены вокруг плоской скалы, где стоял домик Глана. Над пеной едва возвышался помост маленькой пристани, соединенной с берегом дощатым настилом. В бушевании набегающих и откатывающихся валов это сооружение казалось таким зыбким, что было удивительно, как оно выдерживает удары моря. И еще удивительнее было то, что, несмотря на могучие волны прибоя, к этой пристани уверенно приближался небольшой моторно-парусный бот. Житков был моряком, он знал море, не боялся его и все же с беспокойством глядел на маневры судна.
   Он так увлекся этим зрелищем, что не сразу обратил внимание на людей на пристани, помогавших судну пристать. Скоро они повернули к домику, нагруженные корзинами с рыбой. Кроме коренастого седобородого рыбака, – по-видимому, самого Глана, – с Элем шли еще двое: все тот же рыжий и… Житков хотел протереть глаза: вторым был боцман Мейнеш.
   О незаметном бегстве не могло уже быть речи. Житков едва успел юркнуть под пол. При этом он даже не подумал о том, что рыжий был прав: по мере того, как крепчал шторм, волны все чаще достигали домика. Вода легко проникала в широкие щели между срубом и примитивным фундаментом.
   Житков различал доносившиеся сверху голоса. Спокойный баритон хозяина звучал реже всех: Глан скупо бросал короткие реплики.
   – Времена изменились, старина, – гудел простуженный бас Мейнеша, – только крепкая рука может навести порядок в этом сумасшедшем доме, а у нашего капитана именно такая рука.
   – Собака любит крепкую руку с хорошей плеткой, – сердито сказал Глан.
   – Ты можешь оскорблять меня. Я прощу тебя, как прощают детей, не ведающих, что творят…
   – Зато ты очень хорошо знаешь, что делаешь, Юстус. Но ты должен знать и другое: ни один из тех, кто изменил, не получит пощады. Горе тому, кто по приказу немецкой падали, вроде твоего Вольфа, нанесет нашей матери-родине хотя бы царапину, – твердо проговорил Глан.
   – Он знает, чего хочет.
   – В этом-то я не сомневаюсь: хочет стать нашим хозяином. Но мы не хотим поступиться и крупицей своей свободы!
   – Прикажешь есть ее с хлебом вместо масла – твою свободу? – проскрипел рыжий Вилли.
   – Молчи, ты! – сурово прикрикнул Глан. – Тебе-то что здесь нужно?
   – Вот как! Ты отваживаешься говорить мне это в глаза? – Рыжий скрипуче рассмеялся: – Хотя бы только поглядеть, кто прячется у тебя в подполье…
   – Что он имеет в виду, Элли? – спросил Глан.
   "Почему «Элли»? – мелькнуло в сознании Житкова, но раздумывать над этим у него не было времени.
   – Не знаю, отец…
   – Что ж, ты станешь отрицать, Элли, что я видел тут человека? – спросил рыжий. – Куда же он девался, а?
   – Право, Вилли, ты пьян!
   – А ты все-таки загляни, – ехидничал рыжий, – загляни-ка в свой погреб, Ивар!
   – Ты и впрямь хватил лишнего, Вилли, – нахмурился Глан.
   – С тобою нынче не сговоришься…
   Сквозь удары волн Житков услышал, как шаркающие шаги рыжего направились к двери, как дверь хлопнула и свист ветра на мгновение ворвался в хижину.
   – Он прав, – прохрипел Мейнеш. – С тобой сегодня не сговоришься. Пойду и я. Вот здесь… голландский табачок для тебя, Адмирал.