Как Питамакан предсказывал, так и произошло. Когда Солнце осветило и стало припекать склон, где лежали снежные бараны, они встали и начали спускаться вниз. Поросшие кустарником уступы скрыли их от нас. Мы осторожно продвинулись дальше и через некоторое время вновь увидели их собравшимися на водопой вокруг небольшого пруда не далее, чем в пятидесяти ярдах от себя.
   Мы тут же открыли по ним огонь: четверо упали сразу, остальныее кинулись бежать к склону, по которому пришли. Мы с Питамаканом продолжали стрельбу. А в это время Бесстрашный, чертыхаясь, сыпал порох и загонял пулю в ствол своего ружья. Нам удалось свалить еще пятерых животных, прежде чем они достигли основания сланцевого склона, а мы опустошили магазины своих ружей. За это время Бесстрашный сумел выстрелить еще только один раз, но промазал. Несколько животных еще подавали признаки жизни и мы поспешили избавить их от лишних мучений.
   Мы долго стояли и удивлялись действию своих «многострельных» ружей. Наконец, Питамакан произнес:
   — Если мы с тобой смогли так быстро перебить их, — подумать только, что сделают пикуни со стадом бизонов во время погони, получив новое много раз извергающее смерть оружие!
   А Бесстрашный сердито потряс своим ружьем и сказал, обращаясь к предмету своего прежнего восхищения:
   — Бесполезный старый кусок железа, купленный у красных курток! Как только мы прибудем в форт длинных ножей, я брошу тебя в реку и куплю себе «многострельное» ружье!
   Мы рассмеялись, отправили его за лошадьми, а сами принялись разделывать добычу. Скоро наш спутник вернулся и тоже включился в эту работу. Когда шкуры были сняты, мы вырезали лучшие части туш для тех кутене, кто пожелает за ними придти.
   Вскоре после полудня мы вернулись в лагерь со шкурами и несколькими отборными кусками мяса. Открытая Спина и другие кутене буквально потеряли дар речи, увидев трофеи нашей охоты сложенными у входа в палатку. Они были еще более поражены, когда я объяснил, что из стада в девятнадцать голов от нас ушли лишь три барана. Некоторые из наших слушателей немедленно отправились за своими лошадьми, чтобы забрать оставленное нами мясо.
   Когда потом мы сидели в палатке и ели поставленную перед нами пищу, Открытая Спина попросил меня позволить ему еще раз посмотреть на мое ружье. Я разрядил его и подал вождю. Тот целый час изучал винтовку, тщательно рассматривая действие ее механизма. При этом он говорил, что ждет не дождется того часа, когда Дальний Гром вручит ему такое же «многострельное» ружье. Возвращая мое оружие, он воскликнул:
   — Сын мой, вне всякого сомнения такое «многострельное» ружье — заветная мечта любого мужчины!
   Вечером мы сказали вождю, что на следующий день рано утром должны будем покинуть его и встать на тропу, ведущую к нашему дому. Он стал упрашивать нас погостить еще одну ночь, говоря, что когда лагерь снимется, ему очень хотелось бы поехать с нами впереди и самому испробовать действие наших «многострельных» ружей по какой-нибудь дичи, которая будет нами встречена. Мы согласились сделать так, как он хотел.
   На следующий день часам к десяти мы вчетвером подъехали к небольшой прерии у подножия горы из белого камня (на полпути от озера) и заметили молодого медведя-гризли, переворачивающего камни в поисках добычи.
   Я передал свое «многострельное» ружье вождю. Он спешился, подкрался к медведю поближе, выстрелил и ранил зверя. Хотя гризли был молодой, сердце его было отважным и он был свирепым зверем. Взревев от боли и ярости, он прыжками бросился к вождю. Тот держался стойко, посылая пулю за пулей в надвигающегося медведя и сразил его последним выстрелом, когда расстояние между ними составляло всего пятнадцать-двадцать футов. Запев Песню Победы кутене, вождь стал танцевать вокруг поверженного зверя. Когда мы приблизились, он воскликнул:
   — Друзья мои, я совершил подвиг! И просто счастлив! Каждому из вас я дарю по лошади!
   Мы помогли ему снять с медведя шкуру, а после того, как весь караван подошел к этому месту, поехали дальше. Лагерь был разбит позже в большой прерии у самого озера.
   Вечером (еще до наступления полной темноты), когда мы ужинали, какой-то юноша просунул голову в палатку и быстро сказал вождю несколько слов. Тот повернулся к нам и произнес на языке черноногих:
   — Рыжеголовый и еще пятеро въезжают в наш лагерь.
   — Он добрался-таки сюда, этот Рыжеголовый! Явился арестовать нас с тобой! Я этого ждал все время. Друг мой, что же нам делать? — в панике обратился ко мне Бесстрашный.
   — Сиди спокойно. Только давайте-ка приготовим свое оружие, — ответил я, вытащив винтовку из чехла и положив рядом с собой.
   Они с Питамаканом последовали моему примеру. Открытая Спина быстро что-то сказал своей жене, и та поспешно вышла из палатки.
   — Она передаст моим детям, чтобы они вооружились, собрались вокруг моей палатки и ждали приказа. Она скажет также, что все палатки должны быть закрыты для прибывших людей, — пояснил он нам.
   Бесстрашный нервно ерзал на своем месте. Он тяжело дышал, и его руки заметно дрожали, когда он нерешительно доставал свое ружье и клал его рядом с собой. Питамакан воззрился на него и сухо сказал:
   — Мы прозвали тебя Бесстрашным. Не заставляй нас урезать это имя!
   — Я не хочу сейчас сражаться! Сама эта мысль мне противна! Но поверьте, друзья мои, когда это не будет претить моей душе, вы увидите как я могу биться! — ответил он, после чего стиснул зубы и, как и мы, окаменел на своем месте.
   Мы услышали, как к палатке подъехали всадники. А мгновение спустя занавесь входа была отдернута в сторону. Решительно вошедший Рыжеголовый обжег нас свирепым взглядом, мельком взглянул на Открытую Спину и бросил ему в виде приветствия небрежно недоговоренное:
   — Как (дела)…
   Не дожидаясь ответа, он прошел к огню и без приглашения уселся на ложе, с другой стороны которого восседал сам вождь. Вслед за ним вошли еще пятеро; один из них был белым, остальные, как я определил с первого взгляда, были английскими полукровками. Рыжеголовый позаботился, чтобы не брать с собой тех, в ком текла французская кровь. Между работниками пушных факторий — трапперами и другими сотрудниками — выходцы из разных наций всегда недолюбливали друг друга и соперничали между собой.
   — Ну, юный мистер из Американской Меховой Компании и вы, Энтони, — вот мы и снова вместе. Я арестую вас обоих! Завтра вы отправляетесь со мной в Горный Шорт, — без тени сомнения заявил Рыжеголовый.
   При этом каждая его интонация и каждый жест были исполнены величайшего удовлетворения. С этими словами он вытащил из огромного кармана своего капота две пары наручников. Он бросил брякнувшие браслеты на землю перед своими людьми и приказал им схватить нас.
   Едва он успел закончить, как увидел дуло мой винтовки, направленное ему прямо в грудь, вместе с ружьями Питамакана и Бесстрашного.
   — Пусть только кто-нибудь из вас попробует сделать это, и мы открываем огонь! Никому не двигаться! — крикнул я.
   — Но вы не можете позволять себе такого! Это же против всех принятых правил и установлений! Я арестую вас двоих, и вы должны подчиниться без сопротивления, — обратился ко мне Рыжеголовый, искренне изумленный таким поворотом дела.
   — Мы все поняли! Но если вы попытаетесь схватить нас, то умрете! Мы не рабы вашей Компании! Кем вы нас считаете? Идиотами?! — воскликнул я.
   Он ничего не ответил, а лишь в упор уставился в мои ожесточенные глаза. Я услышал как Бесстрашный сказал одному из спутников Рыжеголового:
   — Томас! Лучше бросьте эту затею! Эти два ружья стреляют много раз подряд. Прежде чем вы сможете выстрелить по одному разу, сами будете перебиты!
   Пока он это говорил, Открытая Спина что-то крикнул собравшимся вокруг палатки. И тут же в нее ворвались мужчины, повалили на землю Рыжеголового и его спутников, грубо отняли у них ружья и сорвали пояса с ножами. Пришельцы не оказали ни малейшего сопротивления. В наступившей тишине ясно прозвучал голос вождя кутене, обращавшегося к Рыжеголовому на языке черноногих (Бесстрашный при этом переводил):
   — Я, кажется, достаточно ясно показал тебе, считаем ли мы себя вашими рабами. А теперь убирайтесь все из моей палатки и из моего лагеря. Завтра, когда вы будете готовы ступить на обратную тропу, то получите назад свои ружья!
   — У меня есть для этого Рыжеголового кое-что еще! Нечто такое, что он не скоро забудет! — воскликнул я.
   — Поступай, как хочешь! Я отдаю его тебе. Убей его, если хочешь, — ответил вождь.
   Тогда я скомандовал своим спутникам:
   — Питамакан! Кут-аи-ко Пум (Бесстрашный)! Наденьте-ка эти «хватающие браслеты» на Рыжеголового и того, кто рядом с ним!
   Я вновь наставил свое ружье на Рыжеголового и предупредил, что если он только двинется, это будет его последним мгновением.
   Питамакан нетерпеливо, а Бесстрашный нерешительно пересекли палатку для выполнения моего распоряжения. Мой «почти-брат» поднял наручники, схватил Рыжеголового за запястья и попытался сомкнуть на них массивные браслеты, но не смог справиться с механизмом. Тогда я сказал Бесстрашному, чтобы он запер их, сделал так же и с другой парой и отдал мне ключи. Когда дело было сделано, Рыжеголовый запротестовал:
   — Вы не должны этого делать! Ведь это позор! Вы же прекрасно знаете, что не вправе так поступать!
   — Все равно мы сделаем это, и вы будете носить их, пока не снимете в Горном Форте. Ха! Как бы я хотел видеть лицо вашего управляющего, когда вы явитесь перед ним! — рассмеялся я.
   На это он ничего не ответил. Ни единого слова не произнесли и его люди. Они сидели, свесив головы. Более удрученных людей было трудно себе представить. И вновь Открытая Спина обратился к Рыжеголовому (Бесстрашный опять переводил):
   — Убирайтесь прочь, — сказал он. — Убирайтесь все из моей палатки и из моего лагеря! Завтра, как я уже обещал, вы получите свои ружья.

XII. Засада

   Они ушли. И когда скрылся последний их них (а им был Рыжеголовый), мужчины в палатке и вся огромная толпа, собравшаяся вокруг, разразились громогласным хохотом. А вскоре народ разошелся по своим делам.
   Этим вечером с нами остались только несколько самых важных людей племени. Мы переговорили о многих вещах, но то и дело возвращались к конфузу Рыжеголового. Я от души присоединялся к общему смеху, всякий раз при этом возникавшему. И все это время меня не оставляло удивление: как этот человек мог полагать, что мы покорно дадим ему надеть на себя наручники и доставить к своему управляющему? Теперь я думаю, что он так привык к беспрекословной власти Компании Гудзонова Залива, что такой вопрос ни на мгновение не вставал перед ним. Он был уверен, что при пяти его спутниках мы просто не осмелимся оказать никакого сопротивления.
   На следующее утро сразу же после завтрака Открытая Спина пригнал свой табун с пастбища и вручил каждому из нас по лошади, которых он нам обещал в честь совершенного им подвига — победы над медведем-гризли. Нам были подарены рослые добрые кони и это было очень кстати, поскольку к этому времени наши собственные лошади уже сильно сбили себе ноги. Мы сняли с них седла и уздечки, а вождь обещал позаботиться о них и доставить к нам осенью.
   Затем, сказав по нескольку прощальных слов этому нашему доброму другу, мы оседлали новых скакунов и пустились в обратный путь. Возле ближайшего ручья мы проехали вблизи стоянки Рыжеголового и его людей.
   Он подскакал к нам, прося меня остановиться и поговорить с ним. Руки у него были неловко скрещены впереди. Ничего ему не ответив, я повел свою группу дальше. Обогнув опушку леса, мы потеряли из виду его самого и его людей. Я так и остался в неведении, не собирался ли Рыжеголовый умолять меня отдать ему ключи от наручников. Я было достал их из своего кармана, намереваясь зашвырнуть в высокую траву, но потом положил обратно. Мне подумалось, что они будут неплохим украшением на стене в офисе нашего форта.
   Доехав до нижнего озера, мы повернули на восток и стали подниматься на хребет. Теперь нас вел Питамакан. На вершине мы отыскали горную тропу черноногих. Ни одно из племен не использовало ее уже несколько лет, но глубокие колеи, оставленные на ней шестами волокуш, даже не заросли травой — их хорошо протаптывали бизоны. Бросив прощальный взгляд на прекрасные Внутренние Озера, глубоко вдававшиеся в самое сердце гор, мы отправились дальше.
   В полдень мы отдохнули на берегу небольшой реки, несшей свои воды в Малую Реку (Льюис и Кларк назвали ее рекой Милк) — самый северный приток Миссури. Напившись из нее, я радовался, что мы выбрались за пределы территории Компании Гудзонова Залива. Но, как показали впоследствии международные топографические съемки, и последняя попытка Рыжеголового арестовать меня была предпринята южнее границы, разделяющей США и Канаду.
   По прошествии нескольких лет я узнал от одного из старых служащих Компании Гудзонова Залива (к тому времени он стал вольным траппером и перебрался в Монтану), что когда Рыжеголовый явился в Горный Форт в наручниках, управляющий Компании — Скверный Язык — пришел в такую ярость, что на какое-то время просто онемел. Когда же он вновь обрел дар речи, то единым духом изверг столько ругательств, сколько прежде произносил лишь за несколько минут. А потом он приказал, чтобы в наказание Рыжеголового оставили в наручниках еще на десять дней!
   Ночевали мы на реке Крутой Берег, притоке Марайаса. Как всегда, поев и загасив костер, мы отъехали на одну-две мили от того места, ибо хорошо знали, что эта горная тропа часто посещается вражескими военными отрядами, разыскивающими лагеря черноногих и кутене. Эта ночь прошла без каких-либо происшествий. Утром мы искупались в реке, а на завтрак поджарили часть сушеного мяса, которое нам дали в дорогу кутене.
   Широкая прямая долина была полна дичи. Сидя у небольшого костра, мы могли видеть стада бизонов, табуны антилоп, большое количество лосей и оленей разных видов. В поле нашего зрения попали также четыре медведя и по нескольку волков и койотов.
   Пока мы завтракали, молодая лисичка учуяла запах жареного мяса, приблизилась к нам на двадцать ярдов и стала жадно принюхиваться. Я бросил ей кусочек мяса. Сначала она кинулась в кусты, но вскоре осторожно выглянула оттуда, схватила мясо и тут же съела с голодным ворчанием. Тогда мы бросили ей еще большой кусок сырого мяса, и она убежала с ним.
   Здесь будет уместно сказать, что свое название — Пу-нак-ик-си, Крутой Берег — эта речка получила от черноногих. Дело в том, что за несколько миль до впадения в Марайас она течет между двух крутых каменистых утесов.
   Мы опять выехали на тропу и к семи вечера забрались вверх по длинному склону, заросшему высоким кустарником и осинами. Мы поднялись на гребень хребта, покрытого сосновым лесом. Это был водораздел между реками Крутой Берег и Два Талисмана (последняя является крупнейшим притоком Марайаса). Оттуда нам открылся вид на Нижнее и Верхнее озера, оставшиеся далеко внизу среди гор. Последнее лежало у подножия пика странной формы, называвшегося Встающим Бизоном. Он и вправду напоминал чудовищных размеров бизона, поднимающегося на ноги.
   Продолжив путь по той тропе, мы преодолели гряду и переправились через ручей над Нижним Озером. Продолжая спуск, через пару миль мы вышли к западному рукаву реки — Уэст-Форку. По западному склону большого хребта через невысокий перевал возле него проходила широкая тропаnote 71. По ней плоскоголовые, пендореи, не-персе и другие племена с западной стороны Скалистых Гор попадали на наши равнины для охоты на бизонов, когда черноногие давали на то свое разрешение. Мы были обрадованы, не найдя на ней следов людей, ведь это была хорошо проторенная военная тропа.
   Около полудня мы остановились на возвышенности близ слияния двух рукавов реки, чтобы дать отдых своим коням и предоставить им возможность попастись на богатой траве и плетях дикого горошка, который здесь почти не был тронут дикими копытными. С места, где мы находились, Уэст-Форк просматривался на несколько сотен ярдов. Как раз посередине этого расстояния мы увидели группу из пяти бизонов. Они лежали на песчаном берегу реки. Пока мы рассеянно следили за ними, они один за другим встали на ноги, выгнули спины с высокими горбами и задрали короткие хвосты с кистями волос. Затем они стали удаляться от берега, причем один несколько отделился от прочих и приблизился к поросшему кустарником утесу, высотой около десяти футов.
   Неожиданно из-за скалы со страшным ревом выскочил огромный гризли и в прыжке обрушился на спину и шею бизона. Это произошло так быстро, что мы едва успели проследить за ним. Однако нам было видно, что медведь схватил свою жертву за нос когтями левой лапы и так рванул ее огромную голову, что сразу сломал шею. Большое и могучее животное, бизон-бык, рухнуло на землю под тяжестью гризли и умерло, не успев сделать ни одного движения. Как только оно упало, медведь спрыгнул с него. Убедившись, что бизон мертв, он лениво начал пожирать голову. Покончив с ней в три или четыре приема, он обошел тушу с другой стороны и принялся за ее жирную заднюю часть.
   — Ну, вот! Для тебя это прекрасная возможность, — обратился Питамакан к нашему другу. — Ведь вы, люди Севера, считаете подвигом убить «настоящего медведя». Иди и внеси в счет своих подвигов этого старого пожирателя бизонов.
   — Почему же ты сам не пойдешь вниз и не убьешь его? — спросил его Бесстрашный.
   — Я больше не могу тратить патроны — мы уже израсходовали их слишком много, когда показывали людям действие наших «многострельных» ружей.
   — Тогда я иду! Иду со своим однозарядным! Может, мне придется умереть, но я иду! — заявил Бесстрашный и стал подниматься.
   — Сиди спокойно! — велел ему Питамакан, удерживая рукой. — Я просто проверял, соответствуешь ли ты имени, которое мы тебе дали. И действительно — ты Бесстрашный!
   — Но у нас есть еще много патронов. Давайте убьем этого медведя и спасем многих нужных нам животных, идущих в пищу человеку, — предложил я.
   Однако Питамакан вновь возразил:
   — В окрестностях могут оказаться враги, и они услышат наши выстрелы. Может, прежде чем мы доберемся до своих палаток, нам еще придется расстрелять все свои патроны до последнего. А сейчас мы должны оставить «липкий рот» у его добычи, — сказал он серьезно и на этом наш разговор закончился.
   Мы уже без особого интереса смотрели, как медведь пожирает самые жирные части бизоньей туши. Тот съел чудовищное количество красного кровоточащего мяса, а затем медленно побрел к реке и плюхнулся в воду. Мы тоже пошли обратно, чтобы найти своих лошадей, оседлать их и отправиться дальше.
   Этой ночью мы сделали стоянку на Баджер-Крик (Река Барсук), названной так черноногими. На их языке это звучит как Ми-син-ски Ис-и-сак-та (Река Полосатой Морды). Полосатой мордой они называют барсука.
   Покинув рано утром Баджер Крик, в течение следующего дня мы миновали Сик-о-кин-и Ис-и-сак-та (Бэбоун Три-Крик — Река Дерева Спинного Хребта). Этим названием черноногие именовали березу, поэтому наши первые трапперы вполне справедливо назвали этот водный поток Берч-Крикnote 72.
   Вдоль Берч-Крик мы доехали до ее притока, который на нынешних картах носит ничего не значащее название Дьюпейер-Крик. Черноногие звали его О-сак И-с-тук-таи. О-сак — это толстые, длинные полосы белого жира по обе стороны бизоньего горба… Наши первые служащие-креолы прозвали эту речку Деполле-Крик (Простая Речка). Затем ее название было американизировано и окончательно потеряло всякий смысл.
   Отдохнув в полдень на ее берегу, мы оставили большую тропу, по которой следовали до сих пор, и двинулись на юго-восток. Вечером мы прибыли к Ун-и-ки Ис-и-сак-та (Молочная Река, теперь Титон). Черноногие прозвали ее так из-за двух, заостренных как женская грудь холмов, стоящих на южном берегу в двадцати милях восточнее Скалистых Гор. Мы выехали к реке как раз напротив этих холмов. Солнце садилось. Лоси и олени уже покинули тенистые заросли, где они пролежали весь жаркий день. В долине было видно также несколько бизонов, а на равнине к югу от реки паслось довольно большое стадо.
   Как только лошади были расседланы, Бесстрашный заявил, что если мы с Питамаканом хотим, то можем и дальше есть сушеное мясо, но он собирается добыть на этот вечер пищу повкуснее. Он оставил нас, и скоро прозвучал громкий раскат выстрела его ружья. Тут мы увидели, как несколько бизонов ринулись из речной долины на равнину, где, конечно, вспугнули шедшее на водопой стадо и обратили его в бегство. Питамакан посетовал вслух:
   — Надо было его удержать! Я же хотел сказать ему, что на сегодня нам будет достаточно и сушеного мяса. Ну почему я не сделал этого?! А теперь он произвел такой переполох! Какой бы враг ни оказался в окрестностях, он легко нас найдет!
   Мы собрали тополиного сушняка и разожгли костер. Бесстрашный вернулся с ребрами добытого им белохвостого оленя, покрытыми толстым слоем жира. Он так гордился своей удачной охотой на такое жирное животное, что Питамакан не стал ничего говорить о ее возможных последствиях. Мы зажарили ребра на костре, плотно поели, напились сами, напоили коней и отъехали для ночевки на некоторое расстояние на равнину. Когда мы покидали долину реки, уже стемнело.
   После того как лошади были расседланы и привязаны к колышкам, Питамакан объявил, что мы должны дежурить всю ночь. Бесстрашный стал было возражать. Мы ведь отъехали от костра в темноте и теперь можем спать всю ночь в полной безопасности, говорил он. Но Питамакан был непреклонен, а я встал на его сторону. В итоге было решено, что Бесстрашный заступает на первое дежурство, а я сменю его вскоре после полуночи.
   Мы с Питамаканом расстелили свои капоты, улеглись на них, накрылись одеялами и почти сразу же заснули. Когда был решен порядок дежурства, я внутренне настроился на то, что буду поднят около полуночи. Поэтому именно в нужное время я и проснулся. Взглянув на Семерых, я удивился, что Бесстрашный мешкает с моим подъемом. Я сел и в тусклом свете звезд увидел, что он распластался на земле: лежит на животе, а голова покоится на его скрещенных руках. По его глубокому дыханию я понял, что он сладко спит.
   И как раз в это время лошадь, привязанная к нам ближе всего, — моя лошадь — пронзительно заржала. Я хорошо знал значение такого ржания — жеребец подает знак своим кобылам, которые или ушли от него или уходят! Так же восприняли это тут же проснувшийся и вскочивший на ноги Бесстрашный и Питамакан, немедленно оказавшийся рядом со мной с ружьем в руках.
   — Где-то рядом враги! — воскликнул Питамакан.
   Мой конь снова заржал, кружась на своей натянутой веревке. На этот раз он добился ответного ржания одной из кобыл. Звук донесся с севера, и тут же мы услышали характерный топот двух лошадей — так кони пускаются вскачь, когда их неистово нахлестывают всадники. Звук доносился до нас все слабее и слабее и наконец совсем стих. Бесстрашный застонал. Он бил себя в грудь:
   — Это моя вина! Я заснул! Как я мог заснуть?! — причитал он.
   — Я мог бы то же самое сказать тебе — но какая теперь в этом польза? У нас больше нет верховых лошадей и придется идти пешком, — ответил ему Питамакан и продолжал: — Их было один или двое — вероятно, один. Скорее всего ассинибойн. С ними никто не может сравниться в умении тихо подобраться и увести лошадей прямо из-под носа хозяина.
   — Если б я только не побрезговал сушеным мясом! Это несчастье на нас навлек мой выстрел!
   — Разумеется, — согласился Питамакан.
   — Ну ладно. Будем рады, что это случилось с нами здесь, а не далеко позади. И давайте не убеждать себя, что врагов только один или двое, — сказал я.
   — Да. И надо следить, чтобы нашего последнего коня тоже не увели. Он нам еще очень пригодится! — воскликнул Питамакан.
   Мы передвинулись поближе к оставшейся лошади и остаток ночи дружно бодрствовали, но так ничего не услышали и не увидели. С рассветом мы внимательно осмотрели место, где паслись наши кони. Концы веревок, которыми они были крепко привязаны, остались у колышков в полыни — похититель не стал возиться с узлами и попросту перерезал веревки. Если б мой жеребец не заржал — он, без сомнения, захватил бы и его. Мы оседлали единственного коня, навьючили на него все свое снаряжение и вернулись к реке. Там мы искупались, зажарили и поели добытой Бесстрашным оленины и отправились вниз по течению реки. Нам предстоял трехдневный пеший поход: семьдесят пять миль по долине и еще три мили через холмы к Форт-Бентону.
   Как только мы покинули место, где жгли утренний костер для приготовления еды, Питамакан заявил, что чувствует над нами большую опасность и по-хорошему нам следовало бы днем скрываться в укромных местах и продолжать путь только с наступлением темноты.
   — Хорошо. Давай так и поступим. Я верю твоим предчувствиям, — ответил я.
   — Аи! Кому какое дело до птичьей головы! Опасно или не опасно, но мы должны идти. Я хочу домой! — воскликнул он.
   Вдоль Титона, как и всех остальных рек в этой части страны, проходила хорошо проторенная тропа, время от времени используемая племенами черноногих и постоянно — стадами диких животных. Когда долина была прямой, тропа шла по ней, а если русло давало излучину, она неизменно выходила на равнину и перерезала ее по кратчайшему пути. Мы, конечно, следовали по тропе — так было удобнее шагать и экономилось время. К вечеру мы были уверены, что покрыли верную треть расстояния, отделявшего нас от форта.