Силсфилд Чарльз
Токеа и Белая Роза

   Чарльз СИЛСФИЛД
   ТОКЕА И БЕЛАЯ РОЗА
   1
   На дороге из Кусы в Миллиджвилл, под утесом, оплетенном корнями красных кедров и пихт, тому лет тридцать назад, стоял неказистый рубленный дом. Перед ним высился помост, сработанный из бревен в обхват толщиной. Меж перекладинами болталась на ветру огромная вывеска, на которой, если приглядеться, можно было различить странную, пестро размалеванную фигурку. Судя по диадеме из перьев, томагавку, боевому ножу и вампуму [пояс, используемый как украшение и как верительная грамота], художник силился изобразить индейского вождя. Под вывеской были выцарапаны буквы, не лишенные сходства с египетскими иероглифами, они слагались в надпись: "У индейского короля".
   К правой стороне дома лепились сколоченные из бревен клети, от дороги их отделяла лишь обширная лужа помоев. Эти щелястые строения были набиты соломой и сеном, там и сям торчали лоскутья какой-то одежонки. Сие позволяло заключить, что упомянутые покои предназначались не только для скотины, но и для занесенного сюда злым роком путешественника и сулили ему ночлег и отдохновение. Хлев и свинарники довершали картину глухого выселка.
   Стояла ненастная декабрьская ночь. Ветер с жутким воем вырывался из черноты хвойного леса и наваливался на одинокую хижину. Резкий, нарастающий треск деревьев, терзаемых непогодой, предвещал тот самый опустошительный ураган, какие столь часто проносятся между горными цепями Теннесси и долиной Миссисипи, сметая на своем пути леса, дома и целые поселки.
   В самый разгул ненастья все же можно было различить едва слышный стук в оконный ставень хижины, вслед за тем раздались столь мощные удары, что грозили потрясти домишко до основания. А спустя какое-то время дверь приотворилась, показалась голова, но тут же исчезла в непроглядном мраке, и одновременно блеснул ствол карабина, который должен был избавить хозяина от необходимости рассуждать. Затем мелькнул силуэт высоченного человека. Он рванул дверь на себя и решительным шагом вошел в помещение, где сразу же уселся перед очагом. Следом за ним в помещение скользнула вереница индейцев: быстрым шагом, нет, скорее легкой побежкой, нагоняли они своего вождя, безмолвные как тени.
   Когда последний из них переступил порог дома, дверь снова закрылась. Мужчина высоченного роста склонился над очагом, в котором дотлевала большая колода, бросил в огонь несколько поленьев и запалил лучину. Потом размеренным шагом подошел к стойке, зажег сальную свечу и поставил ее на стол. Бесхитростное, почти убогое убранство хижины, столь соответствующее ее наружному виду, озарялось теперь и пламенем свечи, и неровным светом очага.
   Итак, на стуле у самого огня сидел человек, вошедший первым. Он запахнулся забрызганным кровью шерстяным одеялом, скрывающим и его лицо, и туловище. Позади прямо на глиняном полу, скрестив ноги, расселись остальные индейцы. Их лица тоже были скрыты шерстяными одеялами, а пятна крови, пропитавшие ткань, недвусмысленно указывали на характер экспедиции, которую они недавно предприняли.
   В углу темнела стойка, на зарешеченных полках тускло поблескивала дюжина грязных бутылок и строй еще более грязных стаканов и кружек. Три окрашенных в синий цвет бочонка с ярлыками: "French Brendy", "Gin", "Monongahela" стояли полкой ниже. Груда оленьих шкур высилась слева и доходила почти до столешницы, свидетельствуя об оживленных связях хозяев с краснокожими. Но больше всего места занимала в комнате огромная кровать под пологом, окруженная тремя низенькими лежаками и колыбелью, вернее, куском долбленного дерева с рукоятью. На этих разнокалиберных ложах, если судить по громкому с перекатом храпу, семейство хозяина предавалось безмятежному и непробудному сну. Стены дома были из нетесанных бревен, так что единственным украшением служили поперечные полосы глины, заполнявшие пазы.
   В картину, достаточно пространно описанную читателю, некоторое оживление вносил сам хозяин. Он занялся расстановкой стульев и скамеек после того, как нежданные гости, не долго думая, свалили их в одну кучу. Он делал свое дело с такой невозмутимостью, будто пустил под свой кров добрых соседей, а не вернувшихся из кровавого набега индейцев, с коих вполне станется присоединить к своим трофеям скальпы домовладельца и его близких. Утвердив последний стул на своем законном месте, хозяин сел рядом с человеком, вокруг которого расположились индейцы.
   Несколько минут они просидели молча. Потом предводитель краснокожих выпрямился и приоткрыл часть головы, - она была перевязана полоской калико [плотная шерстяная ткань] с пятнами засохшей крови.
   - Мой белый брат лишен языка? Или он хочет поберечь его, чтобы тот потом лучше ворочался?
   - Он хочет услышать, что ему скажет вождь, - угрюмо ответил хозяин.
   - Иди, позови жену.
   Хозяин поднялся, подошел к громоздкой кровати и, отдернув полог, о чем-то зашептался с женой. Та свесила ноги с постели. По ее виду можно было заключить, что все происходящее вызывает у нее скорее любопытство, нежели страх. Вскоре она вышла из своего укрытья. Это была дюжая особа, грузная и широкоплечая, а выражение не слишком изящно слепленного лица ясно указывало на то, что из самообладания ее вывести не так-то просто. Рубаха из грубой ткани, предназначенная как для дневного, так и для ночного обихода, еще сильнее подчеркнула ее телесную мощь, когда она уверенно двинулась вслед за мужем. Однако зловещее молчание индейцев, пятна крови на их одеждах, - все это попахивало бедой и заставило все-таки добрую женщину содрогнуться от ужаса. Даже поступь ее, поначалу уверенная и стремительная, как-то сразу отяжелела. Не в силах скрыть своего страха, женщина бросила беспомощный взгляд на мужа, занявшего прежнее место. Наступила минута тягостного молчания.
   Индеец поднял голову и суровым тоном произнес:
   - Слушай, женщина, что скажет тебе великий воин. Ладони его открыты, вигвам своего брата он завалит оленьими шкурами. За это сестра должна сделать для него одно малое дело, ей это нетрудно. Есть ли у моей сестры, - тут индеец возвысил голос и посмотрел на женщину, - молоко для маленькой дочки?
   Хозяйка, выслушав все это, изумленно уставилась на пришельца.
   - Согласна ли она, - продолжал вождь, - давать немного своего молока маленькой дочке, которая может умереть без него?
   Напряженное лицо женщины светлело по мере того, как до нее стало доходить, что индеец ее просит и, стало быть, от ее воли зависит, ответит она добром или отказом. Она вновь повернулась к индейцу и ждала дальнейших разъяснений.
   Не удостоив ее взглядом, индеец запустил руку в складки своего одеяла и извлек ребенка, укутанного в драгоценных мех голубого песца. Женщина, как завороженная, склонилась над милым созданием, она просто онемела от изумления. Однако любопытство и материнский инстинкт вернули ей дар речи.
   - Боже милостивый! - воскликнула она, протягивая руки, чтобы взять ребенка. - Боже милостивый! Что за прелестная малютка! И должно быть, из хорошей семьи! Клянусь богом, можете на меня положиться. А посмотрите, какой мех. А кружева чего стоят! Вы когда-нибудь видали такое? Откуда у вас это дитя? Вот бедняжка-то! Сейчас я покормлю ее. Нет, это не краснокожий ребенок...
   Женщина, похоже, вошла во вкус и решила поахать вволю, однако муж оборвал ее излияния.
   Не обращая на них ни малейшего внимания, индеец развернул голубую шкуру, как бы распеленав ребенка. Он собрался снять с него рубашонку, но это не сразу удалось ему, - под ней оказалось еще четыре, крошка была укутана, подобно кокону. В конце концов, индеец потерял терпение и, прибегнув к помощи ножа, распорол все слои материи, а затем протянул обнаженного ребенка хозяйке.
   - Сущий дьявол! - вскричала женщина, вырывая ребенка из его рук.
   - Стой, - сказал краснокожий. Он вперил холодный взгляд на шею младенца, - на ней была золотая цепочка с медальоном.
   Ни слова не говоря, хозяйка сдернула цепочку, бросила ее в лицо индейцу и решительно двинулась к кровати.
   - Черт сидит в этой бабе! - пробормотал хозяин, опасаясь излишней горячности своей жены.
   Наступила напряженная тишина.
   - Краснокожий воин, - произнес, наконец, незваный гость, - будет бобрами платить за молоко для своей маленькой дочки. Но то, что было им найдено, должно быть ему возвращено. И чтобы дверь была открыта, когда он придет за ребенком.
   - Да уж, прямее не скажешь, - сказал хозяин. - Конечно, я не разорюсь и как-нибудь прокормлю ребенка, хотя у меня и своих предостаточно. Но ведь должны же объявиться родители? Или, допустим, о младенце узнает его белый отец? Что тогда?
   Индеец выдержал паузу и размеренно отчеканил:
   - Мать не придет никогда. Ночь темна, буря не стихает, утром не найти следов краснокожих воинов. До вигвама отца далеко. Если он услышит о ребенке, значит, ему нашептал о нем мой бледнолицый брат. И если отец возьмет это дитя, то краснокожий воин снимет скальп с голов детей моего бледнолицего брата.
   - Тогда забирай его назад, я не хочу ввязываться в эту историю, решительно возразил хозяин.
   Индеец выхватил из-за пояса нож и выразительно посмотрел в сторону полога, в недрах которого исчез младенец.
   - Мы постараемся, чтобы никто о нем не узнал, - заголосила женщина.
   Индеец убрал нож с тем же спокойствием, с каким его обнажил.
   - У краснокожих пересохли глотки, - сказал он.
   Из-под полога донеслось бормотание с горячим пожеланием, чтобы каждая капля крови обернулась для кровожадного пса ядом.
   Хозяин же, не слишком ободренный мрачным пожеланием супруги, ловко орудовал у стойки, дабы исполнить волю своих гостей. Вождь одним глотком осушил полстакана виски, после чего стали угощаться и его спутники.
   Когда было опорожнено с полдюжины бутылок, вождь поднялся, откинул полог кровати и надел ребенку на шею коралловое ожерелье, которое он извлек из своего вампума.
   - Мускоги [северная ветвь огромного племени криков; к моменту описываемых событий мускоги обитали на территории теперешних штатов Алабама, Джорджия и Теннесси] еще повидаются со своей дочкой, - сказал индеец, не сводя глаз с девочки, одетой в новую фланелевую рубашонку; она безмятежно прильнула к груди кормилицы.
   Вождь напоследок еще раз пристально посмотрел на обеих, в полном молчании двинулся к двери и вместе со своими воинами исчез в темноте ночи.
   - Буря миновала... - хозяин ухитрился разглядеть, как индейцы, крадучись, спустились к берегу Кусы и сели в свои березовые каноэ.
   - Скажи, ради бога, кто этот краснокожий дьявол? - перебила его жена.
   - Помалкивай, дуреха, пока язык при тебе, а краснокожие за Кусой.
   С этими словами он запер дверь и приблизился к кровати, где его жена кормила грудью чужое дитя.
   - Бедная крошка, - сказал он, - если б ты могла, то поведала нам такое, от чего волосы встают дыбом. Краснокожие черти охотились за скальпами, это и слепому ясно. Только вот, где они были? Если маленько пощипали испанцев, я убиваться не буду, а если... - он повалился на постель, не договорив, но прежде чем его сморил сон, прошло не менее часа. События этой ночи, по-видимому, надолго лишили его покоя.
   Капитан Джон Коупленд - так звали хозяина двора - был из числа скупщиков пушнины, которые вот уже два года как обосновались в земле криков. Скупщики находились под патронатом центрального правительства и защитой местных властей, представляемой так называемыми агентами ближайшего гарнизона. Коупленд переселился сюда из восточной Джорджии. На новом месте семья его стала больше на двух отпрысков, а состояние увеличилось раз в двадцать. Ему, мужчине, еще не достигшему сорока лет, удалось обрести то, что в простонародье именуется достатком. И хотя все его помыслы были направлены на выгодную куплю-продажу шкур, добываемых индейцами, Джон Коупленд не был лишен смутного, почти инстинктивного, но тем более непосредственного и сильного чувства долга, которое вполне могло подвинуть его на жертву шкурных интересов, если бы на карту было поставлено благополучие его страны или рассеянных по лесам сограждан. Взаимоотношения поселенцев с их дикими соседями всегда были напряженными, хотя с годами крики как будто научились ладить с жителями штата Джорджия. Краснокожие не только оказывали всяческие почести эмиссарам центрального правительства и тем самым признавали Большого белого отца, как называли они президента Соединенных Штатов, но даже выказывали готовность принять те новшества, которые предлагали американцы для воспитания гражданской и моральной культуры индейцев. Однако, несмотря на эти добрые знаки было немало трений, которые не могли не стать семенами будущей или уже назревающей распри, - они не укрывались от острого взгляда нашего капитана.
   Всевозможные мирные договоры, навязанные индейцам, мало-помалу оставили их без лучшей части исконных владений. А владения эти некогда простирались едва ли не на всю Джорджию и Флориду, равно как и на нынешние Алабаму и Миссисипи. Свою уступку крики восприняли довольно спокойно, хотя нисколько не заблуждались насчет грабительских намерений белых. Они тешились надеждой на мирную и свободную от опеки цивилизаторов жизнь хотя бы в тех пределах, на которые согласились. Какое-то время, особенно в годы войны за независимость и еще десятилетие спустя, их действительно не трогали. Жители Джорджии, будучи не в силах отражать внешнего врага и одновременно возделывать собственные поля, благоразумно рассудили индейцев покуда не тревожить. Но восемнадцать лет, протекшие со времени окончания войны, постепенно залечили глубокие раны, нанесенные этому штату. У населения, возросшего чуть ли не вдвое, соответственно разыгрался аппетит, возбуждаемый благодатными землями. Предприимчивая молодежь с жадной тоской взирала на долины, бугрившиеся ореховыми и кленовыми рощами, на великолепие зеленых просторов, среди которых несли свои воды Куса и Окони.
   Долго наслаждаться покоем суждено не было. На земле индейцев все чаще стали появляться поселенцы с повозками и табунами, с женами и детьми, скотиной и скарбом. Они подыскивали себе лучшие земли, даже не вспоминая о правовых обязательствах и соглашениях. За несколько месяцев до описанного нами ночного происшествия как раз и произошла стычка, вызванная бесправием коренного населения. Индейцы попытались защитить свои владения на берегах Окони. И хотя конфликт при посредстве центральной администрации был улажен, в сердце краснокожего племени осталось ядовитое жало.
   Тот самый вождь криков, который поддался уговорам и уступил прекрасный уголок земли, был смешанных кровей, - он был сыном белой американки. Уже одно это обстоятельство могло лишить его доверия индейцев. Но произошло наихудшее: у самого сильного племени во главе с потомком древних мико, или королей окони [мускоги, обитавшие в бассейне реки Окони], договор отнимал землю и родину. Этот мико снискал славу заклятейшего врага бледнолицых. Твердость и непримиримость его вошли в поговорку. Шла молва о его безграничном влиянии на соплеменников и решающем голосе на совете племен. Теперь все опасались за еще не отобранные земли.
   Капитану, изучившему характер народа, среди которого он жил, было отчего призадуматься. Зловещая тишина, стоявшая вот уже несколько месяцев, не предвещала ничего хорошего. События минувшей ночи стали первым сигналом и совсем лишили его покоя.
   2
   Первые лучи солнца застали Коупленда за приготовлениями в дорогу. Он надел штаны, отыскал свои мокасины, приладил к правой ноге ржавую шпору и сел, наконец, основательно подзакусить.
   - Томбу пошли к ирокезам, пусть отвезет шкуры. Ик-Ван пусть пойдет вниз, к испанцам, он обещал хорошенько их потрясти. Ночью, если я к этому времени не вернусь, держите ухо востро. Надеюсь, депутат-агент [правительственный чиновник в США той поры] на месте. Только бы застать его.
   - Когда же ты вернешься? - спросила жена.
   - Если бы я знал! Может, пробуду в верховьях денек-другой. Не вернусь через два дня, ступай к ирокезам. Ты знаешь, они взбунтовались в Пенсильвании против старика Адамса [Аддамс, Джон (1735-1826); президент США (1797-1801)]. Черт бы побрал этого тори [заимствованное у англичан наименование консервативных сил в парламенте]. Если пронюхают краснокожие, будь уверена, они сумеют воспользоваться заварушкой. И тогда уж доберутся до нас. На ногу они легки. Нам тоже надо шевелиться, а то через неделю у них в вигваме будут висеть наши скальпы.
   Свое наставление он договаривал уже на ходу, снимая со стены увесистый бич, которым однажды опрокинул лань. Затем он сунул в карман камзола массивный пистолет и через полминуты уже был в седле.
   Дорога - или, скорее, тропа - вела к жилищу депутата-агента капитана Маклеллана и поначалу почти терялась в еловом лесу. Земля была покрыта тонким слоем снега, выпавшего после бури. Глубокая тишина, стройные черные стволы с темно-зелеными ветвями, белые клочья на них, вспыхивающие миллионом бриллиантовых искр в лучах восходящего солнца, легкий морозец, чуть покусывающий кожу, - все это настраивало путника на спокойный лад. Он даже несколько ослабил поводья, но мысли его все еще были заняты ночным визитом.
   Так ехал он не один час. Плоскогорье незаметно перешло в широкую долину. В просветах ветвей там и сям замелькали рубленые строеньица. К ним примыкали картофельные поля и табачные плантации.
   Капитан Коупленд подъезжал к Окони. На живописных берегах еще чаще попадались поселения индейцев. Хижины здесь отличались сравнительно большими размерами, были окружены надворными постройками и клиньями возделанной пашни. Встречались даже фруктовые сады. Озирая эти маленькие хозяйства, капитан Коупленд нахмурился.
   "Дернул же черт этого полковника Хокинса привести к индейцам плотников, кузнецов, ткачей и прочих. Он что? Хочет краснокожих дьяволов здесь укоренить? А ведь на то похоже, будь он неладен! Они имеют сносные жилища и ковыряются в земле, как свободные люди. Даже коноплю сеют".
   Взгляд его задержался на полоске какого-то огорода, где несколько девочек весело размахивали у костра охапками конопли.
   "Скоро, чего доброго, научатся виски гнать! Ну, тут уж вы хватили через край, полковник!.. Поживем - увидим. Краснокожий останется краснокожим. Скорее я своего негра отмою добела, чем эти подлые души станут порядочными людьми".
   Читатель, вероятно, уже догадался, что взгляды капитана Коупленда значительно расходились с филантропическими устремлениями полковника Хокинса. И надобно заметить, что взгляды эти начинали прививаться не только в среде скупщиков, но и в массе всего белого населения южных штатов. Уже в те давние времена вошло в обычай враждебно коситься на законных владельцев этой земли, третировать их как человеческие отбросы и уповать на скорое от них избавление. Господствовало упорное нежелание признавать их успехи в земледелии и ремеслах именно потому, что индейцы собирались узаконить свое проживание на исконной земле.
   Капитан придерживался общего мнения, которое довольно точно отражало интересы белых пришельцев. Полковник Хокинс, естественно, не мог возбудить симпатий человека, в натуре которого доброе уживалось с дурным, а дурное проявлялось и в ненависти к краснокожей расе. Индеец, по его словам, был ему противнее хорька.
   Миновав примерно двадцать миль пути, он въехал на покатый склон, с которого, если оглянуться, открывался широкий обзор долины. Капитан еще раз бросил взгляд на великолепный ландшафт, как бы укрепляя себя в своем ожесточении, пришпорил коня и пустил его галопом через густой кустарник. Раскидистые ветви хлестали по лицу. В который раз стряхивал он с себя снег, осыпавшийся с кустов, как вдруг уловил шорох, не на шутку его настороживший. Он замер: взгляд его серых глаз скользнул по зарослям лавра, и конь попятился. Одной рукой капитан нащупывал пистолет, другой, сжимая бич, готовился нанести удар притаившемуся недругу.
   "Бьюсь об заклад, они напали на мой след. Какого черта я не выехал вчера?"
   Он явно опоздал. Едва успел капитан договорить последние слова, как ветви раздвинулись, и перед ним выросла поистине великанская фигура. Конь резко отпрянул, и всадник чуть не вылетел из седла. На его пути стоял вчерашний гость - вождь индейцев. Голова его была все еще перевязана платком, закрывающим один глаз, в то время как другой, до жути неподвижный, с уничтожающим презрением уставился на капитана.
   - Великий воин, - начал вождь после томительного молчания, - потратил слова на пса, бросающего семена сорных злаков на тропу бледнолицых и краснокожих. Сосчитал ли он головы тех, кто остался в его вигваме? Не найдет ли он, когда возвратиться от бледнолицего агента, свой вигвам пустым? А кожу с черепов своих родичей высушенной на костре краснокожих?
   Грубый презрительный хохот грянул из зарослей, и тут же рядом с вождем появились два ряда индейцев свирепого вида.
   Самообладание - одно из благоприобретенных достоинств многих лесных поселенцев, кое-чему научившихся за два года общения с индейцами. С миной наивного недоумения, каковая не всегда дается и самому искусному дипломату, капитан возразил:
   - А что тут особенного? Разве порядочному человеку возбраняется съездить за парой локтей фланели, если уж большой вождь принес нам голое дитя, как какой-нибудь...
   "Разбойник", - вертелось на языке к Коупленда, но он вовремя спохватился.
   - Дочь воина нуждается в одежде?
   - Ничего себе! - все с той же придурковатой наивностью сказал капитан. - У моей Бетти всего одно платье, да и то оно нужно ей самой. Ставлю джилль [мера объема жидкости, равная 0,118 л] виски, если бедняжка не замерзнет к моему приезду.
   - Краснокожий воин пришлет одежду, - ответил вождь и, повернувшись к одному из индейцев, прошептал ему на ухо несколько слов, после чего тот мигом исчез в зарослях.
   - Что ж, если вы избавите меня от этой заботы, я сэкономлю и силы и деньги. Не забудьте также про туфельки и чулочки. Или мокасины, это уж как вам понравится, - сказал капитан, поворачивая коня.
   Индеец сделал знак, повелевающий задержаться.
   - В лесу много троп, а язык бледнолицего раздвоен. Но глаза и уши краснокожего вождя всегда открыты. Ни один бледнолицый не пройдет по этим тропам краснокожих воинов. А если он все же пройдет, то они снимут кожу с его головы и голов его людей.
   - Ну уж дудки! - засмеялся капитан. - У вас есть чем заняться, помимо наших бедных голов: покупать ром, добывать меха и много чего другого!
   - Бледнолицый дает ром, чтобы обманывать краснокожего и отнимать у него силу. Но он не увидит никого, кроме своих родичей, пока не сменятся три луны. Да пусть не забудет держать язык за зубами.
   Индеец повернулся к нему спиной и пропал в зарослях. А наш капитан, посмотрев ему вслед, облегченно вздохнул и рванул поводья, чтобы поскорее убраться восвояси.
   По дороге домой у него было довольно времени, чтобы поразмыслить об этом странном краснокожем.
   То, что от индейца ничего хорошего ждать не приходиться, было ясно, как божий день. Но где и когда грянет гром, и как предотвратить беду, этого он не знал. О том, чтобы известить Маклеллана, агента правительства, не могло быть и речи. От Маклеллана до полковника Хокинса добрых двести миль, и покуда тревожная весть дойдет до него, - размышлял капитан, - нас тут всех прихлопнут и освежуют. Благодарение Богу, что хоть мои до сих пор целы. С другой стороны, если бы краснокожие задумали нас прикончить, разве бы они отдали нам дитя? Нет, наверняка, нет.
   К такому заключению пришел капитан Коупленд и, как мы скоро узнаем, оказался совершенно прав. Несмотря на то, что мысль о капитане Маклеллане еще какое-то время не оставляла его, как только он прибыл домой, голос жены отвлек его от тревожных сомнений и склонил к более разумному, хотя и менее патриотическому решению: терпеливо ожидать дальнейших событий. А то обстоятельство, что индейцы сдержали слово и вскоре прислали тяжелый узел с фланелью, детской одеждой из калико и туфельками, немало способствовало его успокоению.
   В последующие дни наш капитан вошел в колею своей обычной жизни и не терзался никакими опасениями. В конце концов, недавние события не такая уж редкость в здешних местах. Да и недосуг ему ломать голову, когда дома мал-мала меньше, а в поле и на подворье полно работы, да еще и гостям прислуживать надо. Через несколько недель он испытал новое облегчение, узнав, что гроза хоть и разразилась, но, по счастью, снесла головы не его согражданам, а краснокожим из племени чокто, которые живут близ Миссисипи, - это они подверглись нападению племенного союза криков. Дочитав газетное сообщение, капитан даже повеселел:
   - Пусть себе краснокожие ломают друг другу шеи! Тем меньше будет работы нам.
   К его огорчению, центральное правительство придерживалось на подобные вещи иных взглядов и приложило немало усилий к замирению обоих племен.
   Наш капитан по-прежнему торговал ромом и виски, прибирал к рукам шкуры бобров и оленей. А в дальнейшей его жизни, кроме ежегодного прибавления семейства, ничего примечательного не происходило.
   С тех пор миновало почти семь лет. Обе придорожные хижины-клетушки превратились за это время в довольно вместительный дом, из коего открывался чудесный вид на пышную зелень убегающей за горизонт долины Кусы. Берега ее успели покрыться аккуратными штрихами цветущих плантаций, от всей картины веяло покоем и благоденствием, а капитан со временем стал в своей округе значительной персоной.
   Погожим летним вечером он сидел за ужином в компании гостей и домочадцев: собрались, если судить по обилию блюд, по какому-то торжественному случаю. На столе уместился весь набор местных деликатесов, которыми, однако, не побрезговал бы и настоящий гурман. Дикие индейки, медвежьи окорока, фазаны, перепелки, филе из оленины, разнообразная выпечка и варенье, - от всего этого просто глаза разбегались.