— Вы сделаете то, о чем я прошу? Говорить об этом, разумеется, ни с кем не следует. Впрочем, это и в ваших интересах, не только в моих. Вот, возьмите!
   Она заранее приготовила деньги! Вынула из ящика пять купюр по тысяче франков и протянула ему.
   — На первые расходы…
   Внезапно Владимир оперся локтями о стол, спрятал лицо в ладони и заплакал. Никогда, никогда в жизни он не чувствовал себя таким несчастным. Ему казалось, что он достиг последнего предела человеческого страдания. Он не осмеливался взглянуть на девушку, а она, потеряв терпение, бросила ему как приказ:
   — Успокойтесь, пожалуйста! Ненавижу такие сцены… Он бы и рад был повиноваться, но не мог справиться со слезами и шепотом приговаривал по-русски что-то непонятное Элен.
   — Вы слушаете, Владимир?
   Наконец он смог вытереть глаза и отнять руки от опухшего лица. Пробормотал, глядя в сторону:
   — Это Блини?
   — Да, ваш дружок! — ответила она с ненавистью. — Сможете потом с ним встретиться и сказать ему…
   Он вышел, не взяв денег, не ответив ни слова. Он вышел, потому что был не в силах там оставаться.
   — Владимир!
   — Да…
   — Могу я на вас рассчитывать? Слушайте хорошенько, это ведь не блеф. Если вы в ближайшие дни не поможете мне, меня найдут в порту, на дне…
   — Да, — повторил он, сам не зная что говорит.
   — Вы сделаете все, что нужно?
   Он все-таки взял деньги, машинально сунул их в карман своих полотняных брюк. Выйдя наверх, он был поражен солнечным светом и оживлением на пляже.
   — Вы были здесь? — раздался чей-то голос. Он круто повернулся и увидел возле себя Эдну, в пляжной пижаме и открытых сандалиях, сквозь которые блестели накрашенные ногти.
   — Вы не прокатите меня на моторке, Владимир?
   — Нет!
   — Что это с вами? Да вы, никак, плачете?
   — Нет! — в ярости крикнул он.
   Он спустился в кубрик, закрыл люк у себя над головой и оказался в полумраке.
   Значит, Блини… Он разорвал в клочья подвернувшуюся под руку майку, бросился на койку и снова заплакал, сам с собой говоря на родном языке… Вдруг он нащупал в кармане что-то твердое — это были купюры!
   А он-то ведь ни о чем не догадывался! Уходил, оставлял их в салоне за карточной игрой, за ребяческой стряпней! По вечерам, возвращаясь, он видел Блини на койке, и ему и в голову не приходило, что немного раньше…
   — Капитан! Эй, капитан!
   На этот раз это был Тони, ему надо было знать, понадобится ли моторка. Владимир вышел на палубу, глаза его были красными от слез; Эдна сидела на крыше рубки.
   — Что с ней творится? — спросила шведка, показывая на салон. — Захлопнула дверь у меня перед носом, кричит, что никого не хочет видеть. Идете на виллу, Владимир?
   Он сам не знал. Пошел переодеться, но бриться не стал. Да, он пойдет на виллу! А вот что он там делать будет — сам не знал. Когда он ступил на сходни, люк салона опять открылся.
   — Владимир!
   Он бросился туда. Элен так с утра и не переоделась, лицо ее было все таким же измученным и неподвижным.
   — Так я могу на вас рассчитывать? Он кивнул, чтобы успокоить ее. Но сам ничего еще не знал, еще не задался этим вопросом.
   — Хорошо! Если вы не сдержите слова, я всегда успею…
   Эдна ждала его на набережной, возле машины. Лили улыбалась ему с террасы кафе Полита, и улыбка эта была ему отвратительна.
   — Вы здорово напились вчера вечером? — спросила Эдна, внимательно глядя на него.
   — Может быть.
   — Смотрите, заболеете от этого в один прекрасный день — что тогда? Вы никогда не болели?
   — Нет!
   Машина мчалась. Дезирэ вел ее, равнодушно повернувшись к ним спиной.
   — А мне когда-то делали операцию аппендицита… Он злобно посмотрел на нее. Зачем она говорит об операциях, в то время как…
   — Это был лучший хирург в Стокгольме, и все-таки я чудом осталась жива!
   Как он ее ненавидел! Ненавидел машину, Дезирэ, виллу, куда они ехали! Ему казалось, что вот сейчас он набросится на Жанну Папелье, лежащую на кушетке, встряхнет ее, закричит; «И вам не стыдно? Вот что случилось по вашей вине!» Солнечные лучи чуть ли не отвесно падали в сад, который расцвел как никогда прежде, садовник подкладывал на клумбы чернозем, привезенный на тачке. В прихожей Владимир заметил трость г-на Папелье в подставке для зонтиков.
   Он поднялся наверх. Кушетка Жанны стояла на террасе второго этажа, муж ее, в летнем шелковом костюме, сидел рядом с ней.
   — В чем дело, Владимир? — спросила Жанна, едва завидев его.
   — Ни в чем!
   Она внимательно посмотрела на него, а муж только кивнул ему.
   — Ты что-то скрываешь. Что случилось?
   — Уверяю вас…
   — Врешь еще хуже, чем Блини. Ладно, сейчас все расскажешь. Вели мадмуазель Бланш подать мне сюда шампанского.
   Сиделку он еще не видел. Застал ее в ванной комнате.
   Она с любопытством уставилась на его опухшее лицо и затуманенные глаза.
   — Что с вами такое?
   — Ничего! Мадам хочет шампанского.
   Ему нужно остановиться, вот и все! Сесть, все равно где. Не шевелиться. Не думать. Он был не в силах вернуться на террасу, не в силах спуститься вниз к Эдне, не в силах пройти на яхту или запереться у Полита, чтобы напиться там у стойки.
   Как он ненавидел их всех! Все, что так или иначе исходило от Жанны Папелье. Ее голос доносился до спальни. Она говорила мужу: «…а потом мне надо будет провести недели две в Париже… Владимир!»
   Он подошел.
   — Ты велел подать шампанское? Потом она пояснила им обоим:
   — По-моему, она хорошая сиделка, но упряма как мул. Вначале под тем предлогом, будто она за мной ухаживает, а не прислуживает, Бланш отказала мне в выпивке и вызывала для этого горничную…
   — У вас есть какие-нибудь известия о вашем приятеле? — спросил г-н Папелье, отдавая долг вежливости.
   Он всегда был чрезвычайно любезен со всеми, но любезность эта была приторной и безликой.
   — Оставь Владимира в покое! Не знаю, что на него сегодня нашло, но в конце концов узнаю. Моя дочь на яхте?
   — Да.
   Ну и разжирела эта Жанна Папелье! Особенно толстой и коротконогой выглядела она на этой кушетке, в глаза бросались все ее три подбородка, нависшие один над другим. Горничная внесла поднос с шампанским.
   — Хотите?
   Нет. Оба отказались, оба чего-то ждали, как все, кто имел с ней дело. Она сама не знала, что делать, о чем говорить. У ее ног расстилался сад, беспорядочная мешанина цветов, пальм, зонтичных сосен. А еще ниже, в просвете, виднелось море, гладкое, как металлический лист.
   Но Владимир смотрел не на эту картину, а на женщину, которая пила, приподнявшись на локте, и снова чувствовал со всей ясностью, как ненависть к ней охватывает все его существо.
   — Куда ты идешь?
   — Никуда! — ответил он, не оборачиваясь.
 
 
   И он действительно никуда не пошел! Он просто бродил по каннским улицам, заходил в бары, где его никто не знал, потом увидел вокзал, и ему захотелось выйти на платформу, словно этим он мог закрепить на своей сетчатке ту скамейку, где Блини сидел и ждал.
   Как раз сюда по субботам приезжала машина за новым женихом Эдны. Он привозил конфеты. Он выходил на перрон, дрожа от волнения. В воскресенье вечером он уезжал, взяв с нее обещание думать о нем каждый вечер перед сном, пусть даже только десять минут.
   — Кретин несчастный! — проворчал Владимир.
   Что он рассказывает матери, вернувшись домой? Что Эдна — самая умная девушка на свете? Что она удивительная, ни на кого не похожая? Надо видеть, как Жанна Папелье смотрит на него своими глазищами, когда он ухаживает за этой шведкой! Ей даже не смешно. Она как будто говорит про себя: «Подумать только, вот глупое животное-то!» И такое наивное вдобавок. Исполненное жажды жизни. Исполненное стремления к счастью. Подъезжая к вокзалу, бедняга жених уже втягивал в себя воздух, прикрыв глаза. «Я вдыхаю запах всех цветов этого рая!» — шептал он.
   О, как теперь ненавидел ее Владимир! Ее, да, ее, Жанну Папелье. Потому что все вокруг, все это — она! Он не мог яснее выразить свою мысль, но ему казалось, что она пачкает все, к чему прикасается.
   Вот, например, когда они с Блини нанялись к ней на работу… До этого они годами бедствовали… Нередко голодали…
   И вдруг их пригласили в земной рай, где жизнь протекала среди всяческого изобилия.
   «Мой хорошенький кораблик…».
   И Блини ласкал яхту, точно так же, как жених Эдны вдыхал ароматы Лазурного берега. Он ее чистил, он ее драил, он ее красил, будто так уж важно, чисто или грязно на «Электре»!
   Целые дни он на это тратил… Ночью, бывало, вставал, в бурю, шел проверить швартовы! Гонял прочь мальчишек, чтобы не запачкали палубу, прыгая с борта в море!
   А разве сам он, Владимир, не был в свое время таким же?
   Она все изгадила, все загубила. И теперь, понурив голову, он бесцельно брел по берегу, не думая, куда идет.
   Бедная Элен! Она-то еще во что-то верит! Она валялась в ногах у этой сиделки! Она заставила себя бросить в лицо Владимиру признание в своем бесчестье! Бесчестье! Да вспомнит ли она об этом через несколько лет? Когда станет другой, такой, как мать…
   Он шел по пляжу через толпу, но никого не видел. Одна только мысль, нет, вернее, дыхание мысли, мало-помалу проникала в него.
   Может быть, еще не поздно вырваться отсюда? Он встретится с Блини. Не может не встретиться. И они вдвоем снова начнут свою бродячую жизнь, будто и не было никогда никакой «Электры», никакой Жанны Папелье.
   Возможно, ни шампанского, ни виски пить им уже не придется, но по утрам, в воскресенье, они будут гулять по городу, все равно по какому, потолкутся на рынке среди других покупателей, остановятся в нерешительности перед кинотеатром…
   А в комнате у них на столе будет стоять старый граммофон, который они когда-то купили на свои первые сбережения, Его охватило нетерпение, от которого что-то сжималось в груди. Уехать бы сейчас, немедленно, в Тулой, разыскать там Блини…
   Будто Блини так и ждет его в Тулоне. Ну и пусть! Он нападет на его след. Он не станет хитрить и лгать ему. Просто скажет, отведя взгляд: «Я завидовал тебе, понял? Ты жил день за днем в этой грязи и не испачкался… Доказательство тому — молодая девушка, которая смотрела на меня с презрением, даже с отвращением, а к тебе сразу пошла навстречу, узнав в тебе — самое себя…»
   Он вздрогнул, на миг ему почудилось, что он бредит, — перед ним была яхта, и на палубе в шезлонге сидела Элен в своей обычной позе, с книгой на коленях.
   Как будто ничего не произошло, как будто она не унижалась перед сиделкой, как будто не давала Владимиру этого страшного поручения…
   Он поднялся по сходням. Она услышала его шаги и тихо спросила, не повернувшись к нему:
   — Ну что?
   — Ничего.
   — Вы не занимались тем, что я вам поручила?
   — Пока что нет…
   И тут же солгал, чтобы не порвать эту связь, установившуюся между ними:
   — Я навел кой-какие справки…
   — Это ведь, должно быть, вовсе не трудно! — возразила она.
   Звучали ли в ее голосе горечь, отчаяние? Me открылся ли перед ней какой-то совсем новый мир?
   — Хотите, я принесу вам что-нибудь поесть? Ему так хотелось сходить для нее на рынок с продуктовой сеткой, как это делал Блини.
   — Я уже все купила.
   — Значит, вам ничего не нужно?
   — Спасибо, ничего.
   Она читала или делала вид, что читает. Признание, сделанное ею утром, ничуть не приблизило ее к нему. Напротив, она выбрала его именно потому, что он был для нее самым чужим человеком, которому можно сказать решительно все, так как это не имеет никакого значения.
   Владимир спустился к себе. Чуть позже он услышал шаги на палубе и, высунувшись из люка, увидел, что пришла сиделка.
   Мадмуазель Бланш казалась взволнованной. Она уселась на крышу рубки, лицом к Элен, и стала шепотом ее расспрашивать. А Элен оставалась спокойной и не отводила глаз от книги.
   Сиделка на чем-то настаивала, Бланш, видимо, встревожило это неожиданное спокойствие, она озарилась, будто стараясь найти его причину. И наконец заметила Владимира, не успевшего еще закрыть люк.
 
 
   Было далеко за полдень, когда он решил пойти к Политу. Элен уже не было на палубе, — видимо, она готовила себе обед в салоне. На молу никого не было — все обедали.
   Владимир совсем не думал о сиделке, как вдруг, войдя в ресторан, увидел ее в уголке, сидящей в ожидании кого-то.
   — Мсье Владимир! — позвала она. Он уселся с ней рядом и пожал плечами, увидев, как погрустнела Лили, решившая, что это любовное свидание.
   — Скажите правду. Она говорила с вами?
   — Почему вы так думаете?
   — Не лгите. Что-то, несомненно, произошло сегодня. Она стала совсем другой…
   Сиделка всматривалась в его лицо. Эта тоже презирает его от всей души!
   — Не знаю, что вы хотите сказать…
   — Неужели? И вы уверены, что она не просила вас о чем-то, на что вы не согласились?
   На ее лице появилось угрожающее выражение.
   — Не понимаю.
   — Надеюсь. Тем лучше для вас. Ведь если вы это сделаете…
   Она встала.
   — Вот и все, что я хотела вам сказать. Если вы не поняли — ваше счастье. В таком случае попрошу вас забыть этот разговор, а главное — никому о нем ни слова. Но я по глазам вижу, что вы лжете…
   Она вышла. Кое-кто посмотрел ей вслед, так непривычно сурово было ее лицо в этом зале, где всех занимала только еда и выпивка.
   — Что вы закажете? — спросила Лили. — У нас сейчас рубцы…
   С этой дурочки станется сейчас пойти на кухню, чтобы там поплакать!

Глава 8

   — Мсье Владимир!
   Лицо русского парня не дрогнуло. Голос повторил громче:
   — Мсье Владимир! Месье Владимир!
   Только на четвертый раз что-то шевельнулось в этом лице, как бы намекая, что Владимир уже в пути, уже уходит из далекого мира, в который был погружен.
   — Мсье Владимир!
   Лицо было опухшим, красным и залито потом. Глаза медленно приоткрылись, бесцельный взгляд никак не мог сосредоточиться на шофере, сидевшем на корточках возле люка.
   — Чего надо? — пробормотал непослушный язык.
   — Хозяйка вас требует.
   Владимир все еще не мог проснуться. Он повернулся к стенке, подтянул ноги к подбородку, вздохнул, закрыл глаза…
   — Эй, мсье Владимир!
   Одним рывком Владимир выпрямился, сел на койке, потер ладонями лицо.
   — Который час?
   — Десять минут шестого.
   — Шестого? Утра? Вечера?
   Он это сказал, сам не понимая своих слов, и удивился смеху шофера.
   — Ну, вы даете! Здорово приняли вчера, верно? Пять часов дня и еще десять минут, если угодно! Давайте в темпе, хозяйка сегодня не в настроении. Смотрите не завалитесь опять в койку!
   Владимир что-то проворчал, Дезирэ отошел, и в люке снова заголубело небо. Пять часов дня! Значит, того самого дня, когда он проснулся, замерзший, окостеневший, в пляжной кабинке…
   Потом постель сиделки, унылый запах ее простынь… Потом — Элен, потом…
   Как бы то ни было, сегодня вторник, день мсье Папелье и его вечного шелкового костюма. А также день, когда у Полита на обед рубцы!
   Дезирэ ошибался, думая, что Владимир все это время проспал. Всего-то он, должно быть, спал в течение последних нескольких минут. Все остальные часы он, закрыв глаза, но чувствуя в то же время светлый квадрат люка, блуждал в иных, залитых солнцем странах, охваченных душной, лихорадочной дремотой, вроде того сада в раннем его детстве, когда он заснул на солнышке, а его мать…
   Владимир провел ладонями по щекам и почувствовал что небрит, но бриться не было сил. Кое-как он оделся — полотняные туфли, мятые белые брюки, полосатая тельняшка…
   Сон не принес ему отдыха, а напротив — утомил, в животе была тяжесть, руки и ноги затекли… Шаги на палубе: опять этот Дезирэ.
   — Мне же нагорит из-за вас, — беспокоился он.
   — Сейчас иду!
   Владимир еще не знал, что ему предстоит, не знал, что сейчас он доживает последние минуты былой жизни. Выйдя на палубу, он глазами поискал Элен, но увидел только пустой шезлонг и брошенную на нем книгу.
   В салоне слышались голоса. Он наклонился, увидел мадмуазель Бланш — опять она! — и со вздохом отошел.
   — Подождите меня! Мне надо выпить! У Полита как раз находился вице-мэр. Владимир заказал виски, чтобы подбодриться.
   — Кстати, у меня ведь так и нет документов вашего приятеля… А мне нужен его новый адрес, поскольку он переехал…
   Владимир спокойно взглянул на того, будто предвидел, что отныне это все для него — пустая болтовня.
   — Он вам не пишет?
   Владимир покачал головой, рассматривая в то же время Лили, надевшую яркое платье в свой выходной день.
   А она, дура, плакала из-за него! Примеряет шляпку перед зеркалом и старается придать лицу трагическое выражение. Будто топиться собралась…
   — Еще виски!
   Дезирэ старался призвать его к порядку гудками клаксона. Владимир наконец уселся рядом с ним, голубые глаза его казались еще светлей, чем обычно, чуть ли не прозрачными.
   — Знаете, она ведь выгнала сиделку… Машина мчалась мимо пляжа, мимо ласкового, шелковистого моря, усеянного головами купающихся.
   — За что?
   — Да за то, что та смоталась в полдень, не спросясь. А сама-то ведь запила по новой.
   Обрывки всего увиденного за утро словно прилипли у него к сетчатке. И в то же время ему казалось, что он опять вдыхает пряные запахи Константинополя, захотелось выпить стаканчик «раки», тамошней водки, но в Канне, конечно, ее не найдешь.
   Машина остановилась у входа на виллу.
   — Не очень-то спешил! — крикнула с балкона Жанна Папелье.
   Владимир медленно поднялся по лестнице, с непривычной для него раскованностью.
   — Что ты поделывал? — спросила она, не сводя с него влажных глаз.
   — Спал.
   — Стало быть, все кругом спят? Эдна выдула стаканчик-другой после завтрака и залегла! Ну, садись! Налей-ка мне виски.
   На столе было все, что нужно, — виски, ведерко со льдом, сифоны… Жанна, должно быть, тоже только что встала, даже причесаться не успела, из-под распахнутого халата виднелась грязноватая розовая ночная рубашка. Левая нога, по-прежнему в гипсе, покоилась на табуретке.
   — Да что с тобой такое? — спросила она, рассматривая его.
   — Со мной? Ничего…
   — Скучно мне, Владимир! Все на меня дуются… Пришлось прогнать сиделку — все время шляется где-то, не спросясь… А про Эдну я вот что скажу; подлюга она. Не зря я тогда ее выставила…
   Владимир не вслушивался в слова, до него доходил только дребезжащий голос, загрязнявший, казалось, чистый предвечерний воздух.
   Редко выдаются такие вечера, когда все кажется особенным — цвет и вкус воздуха, и его плотность, и самый ритм окружающей жизни. Там, на горизонте, море уже было не синим, а серебристо-зеленым, а из всех окрестных садов струился душистый, молчаливый покой.
   В той стороне, где город, — густой столб дыма, поезд все стоит, все не уйдет, тяжело дыша… Это пыхтение раздражало Владимира — когда же тронется наконец этот поезд?
   — Знаешь, что будет, если и дальше так пойдет? Всех к черту выгоню! Да, так и сделаю в один прекрасный день… И буду жить одна, как старуха… Останется только завести моську и попугая…
   Вместо того чтобы возразить, Владимир внимательно посмотрел на нее, будто соглашаясь.
   Старуха, старуха и есть. Чем другим, кроме богатства, отличается она от всех старух, которые в своих запущенных квартирах гадают на картах, кормят запаршивевшего кота, а потом валяются, мертвецки пьяные, на грязном матрасе?
   — Ты себе представляешь меня с собачонкой и попугаем, Владимир? — воскликнула она с деланным смехом.
   Она сама себя напугала. Слишком далеко зашла. А главное — как посмел Владимир не возразить тут же с возмущением?
   — Ты что молчишь? Да ты послушай только, бедолага, ведь, если я это проделаю, ты тоже вылетишь, не забывай. Да, ты тоже! И незачем смотреть этаким прозрачным глазом… Налей-ка лучше В глазах ее все еще таился ужас. Она не хотела смотреть на сад Садовник граблями выравнивал песок в аллее. Она сказала Владимиру:
   — Пусть уймется. Он мне действует на нервы. Владимир нагнулся над перилами и передал это распоряжение старику; тот хладнокровно взялся за тачку. Никогда не понять было, чем он занимается. Да знал ли он сам-то? То разрыхляет землю на клумбе, то возит в тачке горшки с цветами.
   — Садись уже. Ты меня из терпения выводишь, не видишь, что ли?
   Ее тоже после сна мучил желудок. Она пила виски и морщилась от каждого глотка.
   — Что ты делал прошлой ночью?
   — Да ничего.
   — Не хочешь признаться? Думаешь, я не заметила твоих штучек с девчонкой из бистро? Он злобно, иронически ухмыльнулся.
   — Только не воображай, будто я приревновала… Бегай за девчонками сколько душе угодно… Потом все равно придется ко мне вернуться… Попробуй только сказать, что нет!
   Этого он не сказал, только посмотрел на нее, и если бы она уловила этот взгляд, она, может быть, сменила бы тему разговора.
   — Знаешь, что муж мне сегодня утром сказал? «Слушайте, Жанна, будьте поосмотрительней… Вы, конечно, моложе меня.., но через несколько лет вы почувствуете, что состарились и остались совсем одна…».
   Владимир все смотрел на нее.
   — Так вот! Я ему ответила: «У меня останется Владимир. И весь остаток нашей жизни мы с ним будем пить и ссориться…»
   Он закурил сигарету и бросил взгляд в сторону моря. Почему именно сегодня его неотвязно преследуют эти сны наяву? Он сидит здесь, на террасе из розового камня, возле Жанны, а она сегодня уродливее, чем когда-либо. Он слушает ее, но в то же время находится в самых разных местах — например, в Москве, в гимназии, в тот самый день, когда он на переменке разлегся во весь рост на какой-то теплой каменной плите и принялся разглядывать ползающую там божью коровку… Или на борту «Электры». Он смотрит на Элен, сидящую в шезлонге, ослепительно белая раскрытая книга лежит у нее на коленях… И конечно, как всегда, — Константинополь, где он бродит вместе с Блини по узким, кое-как мощенным улицам… И Париж, куда они однажды прибыли весенним утром и где он впервые съел рогалик в бистро, которое и сейчас узнал бы из сотни тысяч других…
   А ее голос продолжал:
   — Говорят, что, когда мой дед состарился, он из своего кресла попросту не вылезал и по вечерам моим братьям приходилось вдвоем уносить его в постель… А он их возненавидел, потому что нуждался в их помощи. Он прямо как сумасшедший боялся, что они когда-нибудь уйдут от него и женятся, а он так и умрет в своем кресле один-одинешенек.
   Она рассмеялась. Сделала глоток-другой.
   — Ну, ты-то уж не женишься, больно трусоват! До того трусоват, что глазом не моргнул — пожертвовал своим другом Блини, лишь бы остаться здесь… Ну, что с тобой? Я же тебя не попрекаю этим. Может быть, это единственный раз в твоей жизни, когда ты хоть на что-то решился.
   Он встал.
   — Ты куда?
   — Никуда.
   Он налил себе, не пытаясь заставить ее замолчать. Может быть, ему хотелось, чтобы она говорила и говорила, нашла бы еще более точные слова?
   Глаза его становились все светлей, вот они стали такими светлыми, каким было море утром, когда он проснулся и увидел пустынный, холодный пляж.
   Все приобрело в этот день особое значение — это он понял только сейчас. Он не побрился. Он был похож на бродягу. После утренней встречи с Элен ему трудно было дышать.
   А теперь еще Жанна выбрала именно эти мягкие сумерки, чтобы говорить, говорить без умолку, как всегда, когда напьется.
   — Я когда-то читала — должно быть, в каком-то романе — про двух сообщников, они ненавидели друг друга, но были не в силах расстаться… Сядь же, Владимир! Мы ведь с тобой тоже старые сообщники… Вот я сейчас велю тебе лечь ко мне в постель, и ты ведь ляжешь. Чистая правда! Опять пьешь?
   — Пью.
   — О России думаешь?
   Она издевательски рассмеялась.
   — Удобная штука эта твоя Россия! Стоит тебе напиться, или разреветься, или наболтать вздору, или почувствовать себя подлым трусом — сразу берешься за декламацию: «Я думаю о России…» А ведь не будь революции, ты все равно был бы таким же, не другим! Я-то разве пережила революцию? Нет. Просто мы с тобой не такие, как все. Не можем ни с кем ужиться, никто нам не нужен… Вот эта сиделка… Я ее до того невзлюбила — и ведь только за то, что она такая бледная да серьезная. Хочешь, я тебе еще что скажу? Тебе ведь все равно что ни скажи… Иногда я думаю — может, я мою дочь тоже ненавижу… У нее ни единого недостатка нет! Она так в себе уверена! Смотрит на весь мир, будто ей никто не нужен! И от меня ей ничего не нужно, только поцелует меня в лоб, когда прихожу или ухожу. Все равно, может, настанет такое время, когда ей тоже потребуется надраться вдрызг! Внезапно она с удивлением вскинула голову:
   — Что ты делаешь?
   Он повернулся к ней спиной и стоял, опершись о перила, делая вид, что не слышит окрика:
   — Владимир! Иди сюда!
   Это была ошибка. Как ни странно, она сама это смутно почувствовала, и в голосе ее отразилась тревога.
   — Владимир!
   Он повернулся к ней, и ее поразило выражение его лица. Никогда еще оно не казалось таким спокойным, все черты выступили как-то особенно ясно, исчезла портившая их припухлость. В глазах появилась какая-то доля той самоуверенности, за которую она попрекала дочь.
   — Что с тобой?
   Он послушно уселся. Она наклонилась к нему и вдруг увидела две прозрачные капли на кончиках ресниц.
   — Да ты плачешь?
   Нет! Он смеялся. Сухим, беззвучным смехом. Потом схватил бутылку виски и стал пить прямо из горлышка.
   — Владимир… Ты меня прямо пугаешь… Теперь он улыбался совсем незнакомый ей улыбкой. Солнце зашло, зеленоватые отсветы легли на море. Точно такие же были сумерки, когда в свой первый вечер в Севастополе, на борту военного корабля, он писал матери длинное письмо.