Он встал на ноги и, сдерживая судорожное дыхание, старался, чтобы мальчишки не заметили, как он перепугался.
   Мишка-испанец медленно, чтобы дать себе отдышаться, вышел на берег и преувеличенно бодро сказал осипшим голосом:
   - Салют, Испания!
   Ноги его подкашивались, он почти упал на траву, но тут же поборол свою слабость и крикнул беззаботно:
   - Навалимся на ягоды, пацаны! Охотка пришла!
   Данилка понял, что он отвлекает внимание ребят от него. Данилка отдышался и, пошатываясь, вылез на берег. Тело было чужим и дрожало от перенапряжения, ноги подкашивались. Сердце колотилось где-то в горле, в груди было пусто и больно, голова кружилась. Он сел на траву, ко всему на свете безразличный, и громко икнул. Мальчишки засмеялись. Данилка икнул еще раз, потом еще и еще и уже не мог остановиться. Его трясло, он чакал зубами, и мальчишки покатывались со смеху.
   - Чо смеетесь, дураки! - закричал Мишка-испанец. - Сами струсили, а над ним смеетесь! Слабаки!
   Он дал подзатыльник Яшке-адъютанту, пнул чью-то корзинку с ягодой и громко заявил:
   - Кто вякнет еще, будет иметь дело со мной.
   Пацаны притихли. Никто не хотел иметь дело с Мишкой-испанцем.
   Данилка икал и икал, вздрагивая всем телом, а в сердце рождалась гордость от сознания, что он все же не отстал от Мишки-испанца.
   Они не знали тогда, что пройдет не так уж много лет, и они станут форсировать Днепр. Их батальону будет приказано взять на обрывистом берегу клочок земли, чтобы с того пятачка начать наступление. На лодках, на плотах, на бревнах в предрассветной мгле будут плыть бойцы к высокому, неприступной горой возвышающемуся берегу над холодной стремниной, будут плыть вперед и только вперед, навстречу победе или смерти. И комбат, стоя на плоту, побледнев от напряжения, сквозь сжатые зубы будет цедить: "Я хату покинул, пошел воевать, чтоб землю крестьянам в Гренаде отдать..." Вокруг будет кипеть вода от взрывов, визжать осколки, будут взлетать на воздух лодки и плоты, будут кричать и тонуть раненые, и высокая круча ощетинится шквальным орудийным и пулеметным огнем.
   Это потом будут петь песню: "Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч, над тобой летят журавли..." А тогда они будут плыть на одном плоту, и нельзя им будет повернуть, как в детстве, назад или передохнуть. Уже у самого берега взлетит их плот на воздух, всех разбросает взрывной волной, и Данилка, тогда уже гвардии лейтенант Данила Чубаров, будет поддерживать раненого Михаила, своего отчаянного комбата, стараясь дать ему дохнуть воздуху, но на берег вытащит мертвым.
   Это потом будут петь: "Кто погиб за Днепр, будет жить в веках, коль сражался он, как герой..." А тогда с ходу мокрые бойцы кинутся в ожесточенную рукопашную схватку на узкой песчаной полоске берега под кручей, и в предрассветном тумане будут слышны яростные крики и команды, звон саперных лопаток о каски, выстрелы в упор, и брань, и предсмертные хрипы, и тяжелое дыхание.
   Они отобьют тот пятачок, зароются в землю, и ни огонь, ни смерть не смогут столкнуть их назад в Днепр. Они собьются со счету, сколько отразят контратак рассвирепевших немцев. "За Мишку, за дядю Володю! - будет кричать в беспамятстве лейтенант Данила Чубаров, в упор стреляя в наседающих немцев. - Но пасаран! Но пасаран!"
   И лишь на следующую ночь, чудом оставшись в живых, он найдет тело своего друга и похоронит в обрывистом берегу, на отбитой у врага земле. И впервые за всю войну заплачет.
   ЯРОСЛАВНА
   У нее было странное имя - Ярка. Только потом, гораздо позднее Данилка узнал, что полностью это - Ярославна. Они учились в одном классе, и она была отличницей. Данилка же осваивал науки ни шатко ни валко, а по математике плавал безбожно. Учительница говорила, что Чубаров совершенно глух к цифрам и математические способности у него начисто отсутствуют. И ставила в пример Ярку. Это Данилку бесило. Он терпеть не мог свою большеротую соседку. Веснушки у нее на носу с копейку, сама длинная, голенастая, как журавлиха, а фасонит, задается! Отличница, подумаешь!
   Началось все с огорода. Еще прошлым летом. Залез как-то Данилка к ним в огород и свернул две шляпки подсолнухов.
   У Ярки подсолнухи росли большие, как колесо. Семечки черные, ядреные и вкусные-вкусные! Одну такую шляпку съешь - обедать не надо.
   Лежа на спине, Данилка нагнул подсолнухи и еле скрутил им головы, а потом тащил за собой, как гири. Выполз по картофельной ботве в свой огород - и прямиком на крышу сарая. Там распотрошил подсолнухи и принялся лузгать семечки. И вдруг увидел Ярку - с крыши их двор как на ладони, стояла она на крыльце и глядела на Данилку. Пристально глядела. Данилка забеспокоился: не видела ли, как он скручивал шляпки у подсолнухов? От такой мысли даже семечки невкусными стали.
   А на другой день "застукал" он Ярку у себя на огороде - морковку рвала. Данилка остолбенел. Такого нахальства он не ожидал. Ярка на его огороде! Приступил к ней грозно, а она хоть бы шаг назад сделала. Да еще и говорит так спокойненько: "Ты у нас подсолнухи рвал, а я у тебя морковку квиты теперь". Данилка заорал, что надо еще доказать, рвал он или не рвал! Видала она его на огороде? А раз не видала, то нечего поклеп на человека наводить! Или думает, что если огороды рядом, то обязательно Данилка должен к ним за подсолнухами лазить? На свой аршин меряет. Думает, все такие, как сама! Попалась, а теперь вывертывается!
   Долго разорялся Данилка. Даже охрип слегка. А она, ехидна, стоит себе, слушает, голову набок склонила, не перебила ни разу. Выслушала. Глаза свои синие прищурила, большой рот еще больше раздвинула - до ушей прямо расплылась! - и ласково так говорит: доказывать ничего и не надо, все уже доказано - рогаточку свою Данилка у них на огороде "посеял". И достает из-за спины рогатку. Ладная такая рогаточка - резина красная, тугая, всем пацанам на зависть. Он эту рогатку целый день искал, даже Яшке-адъютанту подзатыльник дал, считая, что он ее прикарманил. Яшка-адъютант все время на нее зарился. Зря, выходит, стукнул. Напрасно человека обидел.
   Вырвал Данилка из рук Ярки свою рогатку, оттаскал за косы девчонку и выпроводил с огорода. Уж больно обидно было, что права она - лазил же он к ним в огород. Наподдавал ей, надо сказать, здорово, даже притомился, и несколько волосков осталось в руках - длинные, золотистые и завиваются штопором. А она - вот ведьма! - не заревела. Глаза, правда, влажные стали, и побледнела так, что веснушки еще больше проступили, но ни гугу! Данилку это взбесило - могла бы и зареветь, все девчонки ревут. А то выходит, что он вроде и зря ее отлупил. Полез на крышу, а на сердце камень лег. Получилось, что отступает он. Хотелось вернуться и еще раз отволтузить ведьму, и в то же время было не по себе От собственной несправедливости.
   Тем же днем шел Данилка с хлебом из магазина, шел мимо ее дома. Вдруг распахнулась калитка - и шасть на него горшок воды! С головы до ног окатило. Данилка не успел опомниться, как калитка захлопнулась, а он мокрый стоит. И хлеб мокрый. А за калиткой смех. Ну тут Данилка чуть не заревел от обиды и злости. Поозирался - пуста улица. Слава богу, не видел никто его позора. Поклялся в тот день он страшной клятвой, что отомстит за такое поругание. Свечку зажег и ладонь к огню протянул. Правда, пламени не касался - больно все же! - но над дымом подержал ладонь, даже припекало немножко. Главное, похоже было на Муция Сцеволу. Такая картинка в учебнике по истории есть. Они как раз Древний Рим проходили.
   Пока Данилка руку над свечкой держал, войско его по стойке "смирно" стояло и, разинув рот, глазело с восхищением. Войско получило приказ: где бы, когда бы ни повстречали Ярку - бить. Правда, до первой мольбы. Закон рыцарства в войске Данилки был высок.
   С тех пор стали они с Яркой смертными врагами. Всю зиму искал он случая подстеречь ее, и все не удавалось. В классе, конечно, не трогал. Он не дурак: в школе трогать - быстро вытурят. У Данилки и так грехов было предостаточно. Ему завуч после того, как Данилка принес в класс мышей и распустил их на уроке, сделал последнее предупреждение. Лучше уж он эту Ярку на улице поймает. На нейтральной территории.
   Всю зиму Данилка не мог поймать Ярку. А она - ох и змея подколодная! - делала вид, что они даже и не враждуют, вроде бы даже и не с чего им враждовать. Один раз списать дала по алгебре. Горел тогда Данилка синим огнем на контрольной, думал - все, засыпался. А она записочку подсунула с решением задачки.
   К весне обида стала забываться, да еще эта контрольная вмешалась так что почти простил он Ярку. Ну, не совсем чтобы простил, а так, до первого подходящего случая. А тут и случай подвернулся.
   Весна уже была, солнышко весело светило, грязь на улицах станции подсохла, а за школой, на солнцепеке, пригревало, как летом. Мальчишки там на переменках курили. Не то, чтобы всерьез, а так, баловались только. Ярка наябедничала классному руководителю. Данилка чуть из школы не вылетел. На чем только удержался! На слезах матери. Она у директора была. Ну, тут уж грех было не дать взбучку Ярке!
   Шел вечером Данилка домой, глянул - и глазам своим не поверил: на лавочке, возле своего палисадника, сидит Ярка. Сидит, глядит, не моргая, на закатное небо. Данилка тоже поднял голову - чего это так уставилась Ярка: может, самолет летит какой или бумажного змея пацаны запустили? Мет, не было в небе ничего интересного, только заря догорала. А Ярка смотрит и смотрит, и глаза далекие-далекие, задумчивые-задумчивые, и на Данилку ноль внимания. Он подошел к ней и сказал злорадно:
   - Попалась!
   Ярка медленно-медленно опустила глаза и тихо так, доверчиво, как закадычному другу, сказала:
   - А ты знаешь, почки уже лопаются. И листочки нежные-нежные, как мушки зеленые.
   Данилка опешил. Чего это она про почки и зеленые мушки городит? Будто они на уроке ботаники. Потом догадался - с перепугу. Обрадовался: ага, боится! И с кулаками к ней подступает, прикидывает, как получше за косы сцапать. А она ему опять:
   - Ты любишь весну?
   У Данилки от возмущения язык отнялся. За кого она его принимает! За дурака? Думает, что он растает сейчас от нежностей телячьих.
   А Ярка будто и не видит его кулаков:
   - Хорошо весной! Я больше всего весну люблю.
   И посмотрела на Данилку так, что у него кулаки опустились. Как-то непонятно посмотрела - не то ласково, не то еще как. И была она совсем не такая, как всегда. Или это потому, что конопушек у нее еще больше высыпало, или глазищи еще синее стали, а может, потому, что задумчивая такой он еще не видел ее.
   - Как мушки зеленые сели или маленькие мотылечки. Правда, похоже?
   Данилка посмотрел на тополя - и вправду, похоже. Будто несметная туча маленьких светло-зеленых мотыльков облепила ветки. Пахло свежо и приятно чистым молодым тополиным листом. А Ярка сидела и улыбалась чему-то далекому, ей одной видимому, и совсем не боялась его. У Данилки не поднялась рука стукнуть ее.
   - Ну, погоди, попадешься ты мне, - сказал он, чтобы хоть как-то поддержать свое достоинство и чтобы она знала, что он просто пожалел ее, не захотел рук пачкать.
   Данилка пошел домой, а она тихонько засмеялась вслед каким-то таким смехом, что захотелось вернуться, будто позвала его посидеть рядом и посмотреть вместе на закат.
   Данилка зашел в свой сад, где тоже росли тополя. На ветках было множество зеленых мотыльков. Данилка сорвал маленький клейкий листок и попробовал. Во рту разлилась пахучая горечь.
   И тут Данилка разозлился: вот ведь как обвела, прямо вокруг пальца! Ну, попадется еще! Покажет он ей почки-мотылечки!
   Сел Данилка на крыльцо, уставился на закатную полоску чистого неба, а у самого Ярка в глазах стоит. Конопатое лицо, большие-большие синие глазищи и черные густые ресницы, а брови тонкие, будто кисточкой проведены, и тоже как смоль, а волосы желтые, как солома.
   И сама такая тонкая и легкая, что на лавочке вроде и не сидит вовсе, а только чуть-чуть касается ее.
   Вечер был тихий, с огородов наносило дымком - сжигали прошлогоднюю картофельную ботву, подсолнечные палки и всякий хлам огородный, готовились к посадке. На соседней улице кричали пацаны, играя в футбол, а соседка-бабка звала Яшку-адъютанта домой учить уроки. Он отвечал, что им ничего не задавали. Врал, конечно. Долго сидел Данилка на крыльце. Уже совсем сумерки легли на теплую землю и затихли голоса, когда мать вышла и позвала его домой.
   Недаром говорят, что утро вечера мудренее. Утром Данилка твердо решил отволтузить Ярку. Ух, ведьма, как объегорила вчера!
   Днем играл он со своим войском в сыщики-разбойники, спрятался на крыше сарая и лежал себе - знал: не скоро его тут отыщут. Солнышко пригревало, хорошо Данилке стало, забыл он про все и размечтался, что будто бы он мушкетер, носит шпагу и шляпу со страусовым пером и побеждает всех на поединках, как д'Артаньян! А еще будто бы есть у него платочек, вышитый Яркой. Стоп! Почему это Яркой? Этого еще не хватало! Данилка даже разозлился на себя: что это такое! Весь день Ярка в голову лезет.
   Высоко в синем небе пролетел самолет. Данилка сразу определил: истребитель. Вспомнил дядю Володю - летчика-истребителя, который прошлым летом погиб в Испании. Фашисты там победили, и отец говорит, что теперь надо ухо держать востро - на нас могут полезть. Данилка как вырастет, так летчиком станет, свое небо будет охранять. Скорей бы уж вырасти.
   Самолет улетел, Данилка выглянул с крыши. Нет, не видно "сыщиков". Опять лег на спину, в небо уставился и размечтался о том, как скакал бы он ночью во весь опор на арабском скакуне, а за ним гнались бы гвардейцы кардинала, и на груди его была бы тополиная ветка с зелеными, как мотыльки, листочками. Доскакал бы он до Ярки и, обливаясь кровью - ранен в схватке, - положил бы веточку к ее ногам. Опять Ярка! Чего это он? Совсем с ума спятил. Еще кровью истекать из-за этой ведьмы!..
   - Да-данилка, Да-данилка, - оборвал его мечтания голос Яшки-адъютанта. - Я-ярку поймали, Я-ярку! Айда!
   "Ага, попалась! - обрадовался Данилка. - Говорил ей - попадешься".
   Данилка скатился с крыши.
   - Я те-тебя искал-искал! - заикался Яшка-адъютант, захлебываясь от восторга.
   Уши его горели, как будто их только что надрали, и белая голова, казалось, вот-вот оторвется от тонкой шеи - так он ею вертел.
   Бледная Ярка стояла в кругу пацанов. Данилка наметанным глазом опытного бойца сразу определил: была схватка. Двое мальчишек поцарапаны, а у Ярки надорван рукав платьица и на лбу приличная шишка. Данилку она встретила презрительным взглядом.
   - Се-сейчас... - злорадно пообещал ей Яшка-адъютант. У него тоже была царапина на носу.
   И тут с Данилкой случилось непонятное - отвел он взгляд в сторону, чтобы не встречаться с глазами Ярки, и неожиданно для себя сказал:
   - Отпустите ее.
   Яшка-адъютант икнул от удивления, войско рот разинуло. Ярка же усмехнулась, острым плечом презрительно вздернула и пошла не торопясь, будто на прогулочке.
   - Ты-ты чего? - спросил Яшка-адъютант, растерянно хлопая белыми ресницами. - Да-дать ей на-надо было.
   Данилка и сам не мог объяснить, как это получилось, что он отпустил Ярку. Только вдруг зачесались у него кулаки, чтобы "да-дать" Яшке-адъютанту подзатыльник.
   Данилка молча пошел домой. Игра расстроилась.
   Весь день Данилка был сам не свой. Войско вызывало его играть - не пошел. Сидел на крыльце и строгал ножичком палку. Мать увидела, послала дрова рубить. Нарубил. Потом огород копал, грядки делал, а сам все на Яркин огород поглядывал: не покажется ли. Ему почему-то очень хотелось увидеть ее, а зачем - и сам не знал. Увидеть, и все. Когда мать за солью послала, Данилка вместо того, чтобы сразу налево идти, в магазин, пошел направо, мимо Яркиного дома. И вместо соли купил горчицы. Мать отругала.
   Вечером, когда стали сгущаться сумерки, стал он слоняться возле Яркиного дома, делая вид, что просто так здесь ходит, прогуливается. Но Ярки не было. В доме горел свет, по занавескам двигались тени, и порою ему казалось, что он узнает ее тень. Ходил-ходил, даже ноги загудели, но Ярка так и не показалась. Потом свет в доме погас - было совсем уже поздно. Стихло все на улице, только гудки паровозные тоскливо гудели на станции. Вроде бы потерялись они в большом мире. Он сел на лавочку, поджал ноги к подбородку, как сидела вчера здесь Ярка, и стал глядеть на звезды. Было очень грустно.
   Он сидел в темноте и впервые не заботился, что родители ждут его и ему влетит за позднее возвращение. Он еще не понимал, что взрослеет, что прощается со своей прежней жизнью, с друзьями-мальчишками, которые остаются в беспечном детстве, а он входит в новую жизнь, с новыми радостями и бедами.
   Он сидел озябший и смотрел в ночь. Где-то там, в темной звездной выси, по-шмелиному гудел самолет. Наверное, ночные полеты. Неподалеку от станции был аэродром. Там обучались военные летчики. Когда они шли строем по улицам станции и пели: "Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц..." - то все мальчишки оравой двигались за ними. Все пацаны мечтали стать летчиками...
   Уходя домой, Данилка положил на Яркину лавочку ветку с распустившимися листочками, клейкими, нежно-зелеными, с горьковатым свежим запахом.
   Наутро Данилка с удивлением рассматривал себя в зеркале, свои темные глаза, острые скулы, обтянутые смуглой кожей, и косую черную челку. Он смотрел на себя, как на чужого - долго и серьезно.
   Данилка забросил свое войско, забросил учебу и все торчал на крыше сарая и глядел на двор Ярки, а в школе краснел, когда она смотрела на него. И все хотелось ему, чтобы однажды он шел мимо ее дома, а она опять бы сидела на лавочке и говорила бы про тополя. Он похудел, вытянулся как-то сразу, и мать только головой качала, заметив, как коротки становятся ему штаны, совсем еще новые, недавно купленные. А отец, довольно поглаживая усы, басил: "В нашу породу попер. Я тоже за неделю вымахал".
   Потом начались экзамены. Данилка еле-еле вытянул их и со скрипом перевалил в шестой класс.
   Сразу после экзаменов Ярка уехала. Уехала навсегда куда-то на Камчатку, в далекий и загадочный край, где ездят на собаках и охотятся на тюленей. Данилка видел, как хлопотали в их дворе со сборами, как ее отец, мать и сама Ярка таскали упакованные вещи на телегу, чтобы везти на станцию сдавать в багаж; видел, как провожали ее девчонки из их класса и соседи, а сам подойти не посмел. Взобравшись на густой тополь, смотрел, как прощается с соседями Ярка, смеется и все поглядывает в сторону его дома. Он догадывался, что она ждет его, но спуститься с дерева на глазах у всех постыдился и досиделся до той поры, когда вся Яркина семья пошла на вокзал. Он слез с тополя и тоже пошел на вокзал. Но на перроне так и не решился подойти к Ярке, потому что рядом с ней были девчонки из их класса, ее родители и еще какие-то взрослые. Данилка выглядывал из-за станционного сарая и хотел, чтобы она посмотрела в его сторону, молил ее, но она не услышала.
   Поезд ушел, платформа опустела.
   Данилка вышел из-за сарая и тихо побрел туда, куда ушел поезд. Он чуть не попал под маневровый паровоз, и его долго ругал молодой машинист, выглядывая в окно и показывая замасленный кулак.
   Данилка сел на откос у полотна дороги, на холодеющую траву. Был закат. Дальний лес четко вырисовывался на багровом вечернем небе. К закату убегали рельсы, тускло блестя и взбираясь вверх, словно на небо. Далеко-далеко в неизведанную даль ушел поезд и увез Ярку. Данилка вдруг вспомнил весенний вечер, такой же закат и Ярку, легко сидящую на лавочке.
   К горлу подкатили слезы, и он глотал их, стыдясь самого себя.
   Данилка долго сидел на отсыревшей траве, глухой ко всему на свете. Уже зарождался туман в низинах, холодно блестели рельсы в лунном безразличном свете, а он все сидел, чувствуя одинокую затерянность.
   В придорожном лесу закуковала кукушка. По привычке он стал считать, но сбился со счету, твердо, однако, зная, что кукушка именно ему обещает долгую-долгую жизнь. Как после болезни, посмотрел он вокруг новыми глазами, понимая, что переступил какую-то черту жизни и стоит на пороге чего-то большого, еще не изведанного. И от этого предчувствия тревожно заныло сердце.
   Через несколько лет в Польше Данила Чубаров, двадцатилетний гвардии старший лейтенант, носивший на груди две медали "За отвагу" и орден Отечественной войны, три раза водил свой батальон в атаку под ураганным огнем противника и взял высоту. И уже на холме был ранен в голову. Очнулся через несколько дней в санитарном поезде, который стучал где-то возле Орши.
   От солдат, покалеченных в том же бою, он узнал, что вынесла его с поля сражения медсестра, которую все раненые звали "наша Ярославна". Он стал расспрашивать, какая она из себя, но по описаниям медсестра не походила на ту далекую девчонку из его детства.
   И все же, может быть, это была она, Ярка?
   ШУРКА-ХЛЯСТИК
   В то лето Данилка запоем читал книги. Он ходил со своим школьным обшарпанным портфелем в библиотеку парткабинета, куда был записан отец, и там молодая, с тихой улыбкой и длинной черной косой женщина позволяла рыться в книгах сколько угодно.
   В прохладной большой комнате, пахнущей свежевымытыми полами, на крашеных полках длинными рядами стояли книги. Данилка мог свободно ходить в тесных ущельях между высокими стеллажами, никто не подгонял, не навязывал того, чего он не хотел брать, и сладостно обмирало сердце от обилия книг - толстых, тонких, больших и маленьких, от всех этих разноцветных обложек и оттого, что мог он взять любую - вот протянет руку и возьмет!
   Мог без боязни взять и "взрослую", ссылаясь на отца, - мол, это для него. Нежно гладил шершавые или гладкие корешки с золотым тиснением, вдыхал запах типографской краски, коленкора, клея и пыли, запах, присущий только книгам и такой милый сердцу Данилки.
   Он набивал полный портфель и неверным шагом подходил к столу библиотекарши - а вдруг она скажет: зачем тебе столько книг? Но Данилка просто не мог их тут оставить - вот придет в другой раз, а их уже нету!
   Библиотекарша отрывалась от чтения нового журнала, аккуратным почерком записывала книги в отцовский формуляр, и Данилка торопливо выскальзывал из помещения, боясь, что его вернут.
   Он спешил на дощатую, вымытую непогодой крышу своего сарая. У человечества нет изобретения гениальнее, чем крыша! И видно все вокруг, как с аэроплана, и от гнева матери отсидеться можно, и солнышко пригревает, и тихо - читай и мечтай сколько влезет!
   Данилка раскладывал на теплых досках свое книжное богатство, и наступали минуты блаженства. Сначала рассматривал обложки и иллюстрации, потом долго выбирал, которую читать первой, аккуратно складывал стопкой остальные, открывал обложку, и у него странно холодело под ложечкой от предвкушения тех событий, про которые ему поведает книга. Перевернув первую страницу, Данилка распахивал настежь ворота в неведомый и заманчивый мир. И, позабыв про все на земле, уносился в другую эпоху, в другие страны, в далекие события. Хорошо читать про пятнадцатилетнего капитана и знать, что вот рядом - только руку протяни! - лежит "Тайна двух океанов", или "Бронепоезд 14-69", или в десятый раз взятый "Остров сокровищ".
   Он забросил игры, друзей и жил в мире благородных и смелых людей, бесстрашных мореплавателей и путешественников, прославленных полководцев, вечных бродяг, пылких влюбленных, отчаянных разбойников и самоотверженных героев. Книги проглатывались одна за другой, и в голове Данилки была каша из времен и событий. Ночами он кричал. Мать забеспокоилась. Как-то сказала:
   - Ты помнишь Колю - Головка Пуговкой?
   В том селе, где жили прежде, был дурачок. Данилка, конечно, помнил его. Не один раз он вместе с деревенскими мальчишками дразнил его: "Коля, у тебя головка пуговкой!" И несчастный долговязый паренек, у которого голова действительно была не по росту мала, с ужасом хватался за нее и стонал, а мальчишки бездумно хохотали, пока не увидел этого дед Савостий. От гнева он побелел и весь затрясся. Мальчишки поняли, что смеяться над несчастьем постыдно и не по-людски.
   - Вот он зачитался, - продолжала свою мысль мать. - Нормальный был ребенок, а потом зачитался и свихнулся.
   И хотя Данилка удивился этому - в деревне он не слыхал такого про Колю, - но все равно не внял предупреждению. Его больше обеспокоили слова библиотекарши, когда он принес менять портфель книг.
   - Неужели прочитал? - усомнилась она.
   - Прочитал.
   - Может, картинки только смотришь?
   - Не-е, читаю.
   Она не поверила и заставила пересказать содержание книг, и удивилась, что он действительно все прочитал. Покачала головой, внимательно посмотрела в лицо Данилки.
   - Лето же сейчас. Тебе отдохнуть надо, побегать. Книги читать - тоже работа.
   Данилка стал убеждать, что совсем нет, что читать ему легко и никакая это не работа. Но библиотекарша с неожиданной твердостью для такой тихой и ласковой женщины отрезала:
   - Будешь брать только две книги на десять дней. И раньше не приходи.
   Данилке пришлось смириться. Но он схитрил - стал брать книги потолще: "Войну и мир", "Жана Кристофа", "Тихий Дон", "Отверженные".
   Каких только путешествий и открытий не совершил он с капитаном Куком и Амундсеном! Выслеживал вместе с последними могиканами бледнолицых в лесах Америки, страдал с Жаном Вальжаном на каторге; сражался на баррикадах с Гаврошем, и пепел Клааса стучал ему в сердце, как и Тилю Уленшпигелю; гонялся за басмачами по раскаленным пескам Каракумов; спасал с Водопьяновым челюскинцев в Арктике, с Павкой Корчагиным подсыпал махорку в пасхальное тесто попу и рубился с белополяками; командовал дальневосточными партизанами и в штурмовые ночи Спасска и в Волочаевские дни бил самураев. От зари до зари просиживал он на крыше, забывая про обед и не откликаясь на зов матери. А на вокзале призывно гудели поезда, уходили куда-то на Дальний Восток к Тихому океану и на запад к Балтийскому морю. Где-то там, на краю света, были моря-океаны, куда мечтал попасть Данилка, чтобы водить по бурным волнам в шторм и бури белоснежные корабли. Но эта маленькая, затерянная посреди Сибири станция была отчаянно далека от синих морей, от неоткрытых островов, от белокрылых каравелл. Могучие паровозы проносили вагоны, полные счастливых людей, в какую-то другую, волшебную жизнь, а он, Данилка, сиротливо сидел на крыше, ловил ухом шум проходящих поездов, и ему оставалось только мечтать да глядеть на свою маленькую станцию.