- Мать! Ну, ты вот прикинь: и с твоей и с моей стороны у них кровь-то... генетика, по-теперешнему, нормальная. Ведь ни в твоем роду, ни в моем никаких алкоголиков и других каких-нибудь таких не было. Чего ж ты боишься, что наши разом возьмут да и свихнутся?
   Дальше Красилин-отец стал говорить примерно то же самое, что еще вчера говорила Антонина Егоровна Леше. По его мнению, московские ребята в большинстве своем были не лучше, но и не хуже сибирских, однако сейчас во дворе случайно подобралась кучка психованных, как называла их Нюра. К началу учебного года съедется нормальная молодежь, среди которой Нюра и Федя найдут себе друзей.
   Заключил Красилин-старший этот долгий разговор таким наставлением:
   - Ну, вы шпану здешнюю, значит, сегодня угостили, сами им поставили? А теперь хватит. Если кто снова подойдет - мол, давайте выпьем, - вы ему так и говорите: "А мы сейчас не желаем. И точка, мы сами себе господа!" Говоря это, Иннокентий Васильевич расхаживал в мягких шлепанцах по комнате. Вдруг он остановился, поглядывая то на жену, то на детей. - Да! Тут еще такой вопрос: все-таки Федор петуху-то этому отпора не дал. Как бы теперь эти субчики не подумали, что он вообще слабоват насчет такого дела. Могут и ему на шею сесть, станут и Нюру обижать... - Теперь Красилин обращался только к сыну: - Ты, Федор, значит, таким образом: на живых людях свою силу не показывай, ну а все-таки что-нибудь такое им продемонстрируй: подыми что-нибудь потяжелей или еще чего... Чтобы они поняли, с кем дело имеют.
   Федя обещал принять наставления отца к сведению и руководству, и впоследствии Красилин горько пожалел об этом.
   Сразу после переселения в новый дом Олин отец уехал лечиться в санаторий, так что Оле пришлось объясняться сначала с дедушкой, а потом с матерью. Ее дедушке, Игнатию Игнатьевичу, было под восемьдесят. Он всю жизнь проработал военным врачом, но выправка у него даже сейчас была как у строевого офицера. Участкового, приведшего Олю, он встретил со своим обычным хладнокровием. Как пишут в плохих романах, ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он выслушивал информацию Ивана Спиридоновича.
   - Благодарю вас и прошу прощения за причиненное беспокойство! сказал он, наклонив седую голову. - Заверяю вас, что мы с дочерью отнесемся к этому со всей серьезностью.
   После ухода Ивана Спиридовича началось объяснение Оли с дедушкой. Когда вчера Шурик сообщил, что за публика собралась у них во дворе, ни Кира Игнатьевна, ни ее отец не очень встревожились этим. Когда же Шурик рассказал, как он наврал Семке, будто Оля ужасная хулиганка, да еще владеющая каратэ, взрослых это лишь рассмешило. Но теперь, после визита участкового, Игнатий Игнатьевич был озадачен. Он сел в кресло, достал трубку и указал внучке на диван:
   - Оля, присядь!
   Оля села. Игнатий Игнатьевич стал раскуривать трубку. Он продолжал:
   - Давай поговорим как человек с человеком: что тебя заставило вести себя таким странным образом?
   Оля к своим близким относилась одинаково хорошо, но откровенней всего она бывала именно с дедушкой, таким невозмутимым, таким сдержанным, хотя и большим любителем поговорить. Она сбросила туфли и села поудобней, поджав под себя ноги.
   - Ну, деда Ига... мне просто не хочется быть белой вороной среди всех этих... - Она повертела руками, не зная, какое слово подобрать.
   - А что, они действительно такие, как Шурик описал?
   - Думаю, что похуже, деда Ига.
   - И ни одного порядочного?
   - Н-ну... только вот Миша Огурцов. Но и ему тоже приходится сигаретами всех угощать.
   В это время раздался звонок, Оля надела туфли и пошла открыть. Появился Шурик. Тяжело дыша, он вошел в комнату и почти без запинки доложил:
   - Сейчас Степка на меня с кулаками бросился, а я его за волосы, а Демьян с одним новеньким подрался, и его сестра его тазом по голове. - Он перевел дух и закончил: - А Мишка Огурцов фонарь разбил... Камнем запустил, и вдребезги. И его в домоуправление потащили.
   - Да! Делишки! - пробормотал Игнатий Игнатьевич. И поднялся, услышав, что в передней хлопнула дверь. - Кируша, ты?
   - Я, - ответила Кира Игнатьевна. В последние дни она возвращалась из института перед обедом, чтобы работать дома над большой статьей.
   - Так вот, разреши доложить тебе обстановку, - сказал Игнатий Игнатьевич и, не садясь, сжато и точно изложил дочери содержание разговора с участковым, Олину точку зрения на события сегодняшнего дня и последние известия, сообщенные Шуриком.
   Самообладанием Кира Игнатьевна походила на отца. Стройная, очень подтянутая в своем строгом английском костюме, она стояла перед Игнатом Игнатьевичем, вытянув руки по швам, стояла совершенно неподвижно, и лишь янтарные серьги ее чуть дрожали, поблескивая золотыми ободочками.
   - Ну, что ж мы стоим? Присядем! - только и сказала она, когда деда Ига кончил "докладывать обстановку".
   Отец и дочь сели на диван. Шурик тоже уселся поглубже в кресло, выставив перед собой ноги в пыльных сандалиях. Он приготовился слушать интересный и долгий разговор. Он не подозревал, что мама в это время раздумывает: а не выпроводить ли сыночка в другую комнату? Но, решив, что в этом пока нет нужды, она обратилась к дочке, которая медленно прохаживалась перед ней.
   - Значит, ты не хочешь быть белой вороной среди этих типов?
   Оля промолчала, только плечами дернула: к чему повторять то, о чем уже сказано?!
   - Иными словами, ты боишься оставаться в их глазах самой собой? продолжала Кира Игнатьевна. Она знала, чем уязвить свою дочь.
   Оля опять промолчала.
   - Похоже, ты просто струсила перед ними, - заметила ее мама...
   - Ничего не струсила, - буркнула Оля, и тут в разговор вступил дедушка.
   - Ты, Кируша, не совсем поняла, - заговорил он мягко. - Да и Оля, на мой взгляд, плохо разбирается сама в себе. Я абсолютно уверен, что она ошибается, утверждая, что не хочет быть белой вороной среди местной молодежи. Наоборот, она очень этого хочет, она лишь к этому и стремится. - Игнатий Игнатьевич помолчал, с удовольствием убедился, что дочь и внучка смотрят на него удивленно, и продолжал развивать свою мысль: - Вот давайте проанализируем: что такое белая ворона? Это символ некой особи, которая резко выделяется на фоне окружающих. У себя в школе наша белая ворона привлекала к себе всеобщее внимание выходками смелыми, порой даже наглыми, на которые далеко не каждый решится, особенно если говорить о прекрасном поле. Теперь наша Оля попала в компанию, где мордобой и даже пьянка - явление обычное. Как же нашей Оле сохранить и в этой обстановке свой статус белой вороны? Для этого существуют два пути. Первый - это стать такой тихоней, такой скромницей, такой пай-девочкой, у которой вот-вот появятся крылышки за плечами. Однако подобный путь Оле не по нутру, и я ее в какой-то мере понимаю: пай-девочки в наше время успехом не пользуются. Остается второй путь: переплюнуть своей лихостью всю компанию. И Оля этим путем пошла. - Деда Ига обратился к внучке: Скажи, мне, Оля, во время шествия с участковым все вели себя довольно скромно?
   - Спокойно, во всяком случае, - ответила Оля.
   - И одна лишь ты осмелилась выхватить у кого-то бутылку и демонстративно пить из нее на глазах у сотрудника милиции?
   - Н-ну... Выходит, что так.
   Игнатий Игнатьевич потер ладонями колени. Ему было приятно продемонстрировать дочери и внучке, какой он хороший психолог.
   - Вот-вот, вот-вот! - сказал он улыбаясь и, повернувшись всем корпусом к Оле, поднял палец. - А теперь скажи нам, пожалуйста, что заставило тебя совершить столь дерзкий поступок? Может быть, какое-то непреодолимое желание ощутить вкус дрянного вина? Или такое же непреодолимое влечение просто к алкоголю, как у закоренелых пьяниц? А?
   - Деда Ига! - Оля раздраженно повысила голос. - Я, кажется, сказала, что мне, ну... не хотелось быть хуже других.
   Игнатий Игнатьевич поднял указательный палец.
   - Нет, Лелюшка, тебе не этого хотелось, тебе хотелось быть ЛУЧШЕ других, в том смысле, как эти "другие" понимают слово "лучше".
   Оля промолчала. Самодовольный тон дедушки все больше раздражал ее. Дедушка ведь не догадывался, что ей было наплевать на мнение "других" вроде Нюры или Феди и, тем более, Мишки Огурцова, что она хотела поразить воображение лишь одного: загадочного и романтичного Алексея Тараскина. Но Оле, разумеется, не хотелось докладывать об этом старшим.
   - Хорошо, папа, - тоже с оттенком раздражения сказала Кира Игнатьевна. - Возможно, что ты прав. Ну а что из этого следует?
   - Следует? - переспросил Игнатий Игнатьевич немного растерянно. Он понял, что слишком увлекся психологическим анализом, а о практических выводах не подумал.
   Кира Игнатьевна продолжала:
   - Допустим, Ольга решила перещеголять этих подонков во всех безобразиях. Ну а если кто-нибудь из них на преступление настоящее пойдет, Лелька и тут должна быть впереди?
   Игнатий Игнатьевич совсем смутился.
   - Видишь ли, Кируша... Я все-таки полагаю, что чисто генетически... Оля - натура такая здоровая, что она сможет противостоять... что у нее хватит чувства меры, чтобы...
   Тут сдержанная Кира Игнатьевна вдруг вскочила.
   - Папа! - почти закричала она. - Оставь ты в покое генетику и... и прекрати свои глубокомысленные словоизвержения. Я знаю одно: Лелька попала в компанию, где, как видно, все дозволено, и мне теперь хочется знать: если кто-нибудь из них возьмется за нож, моя дочь и тут захочет быть впереди?
   Игнатий Игнатьевич встал, слегка одернул полы старенького пиджака, который носил только дома. Теперь он был невозмутим и холоден, как при участковом.
   - Кира, я не привык к тому, чтобы со мной разговаривали подобным тоном. Извини меня! - И он, прямой, бесстрастный, неторопливо вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.
   Ни Оля, ни ее мама не проявили особого беспокойства по поводу его ухода. Обе привыкли к тому, что деда Ига часто выражает свою обиду на дочь подобным образом, и обе знали, что его обиды длятся недолго.
   - Между прочим, здесь уже есть один такой, - вдруг послышался голос Шурика. - Он одну девчонку ножом...
   Только тут Киру Игнатьевну возмутило, что ее сын находится в комнате.
   - А ты как сюда попал? А ну-ка, марш! И не вмешиваться у меня в разговоры старших!
   Мать и дочь остались одни. Поговорив с дочерью, Кира Игнатьевна пришла к такому же заключению, что и Красилин-старший: конечно, выделяться скромностью среди местного хулиганья Оле не надо, но и обращать на себя внимание милиции или взрослых соседей тоже не следует.
   Совсем иначе шел разговор на эту же тему в семье Огурцовых. Глава семьи, Спартак Лукьянович, ходил взад-вперед в распахнутой полосатой пижаме, заложив руки за спину, выпятив живот, обтянутый белой майкой.
   - Не оправдал ты, Михаил, не оправдал, не оправдал! - бубнил он одно и то же.
   Напрасно Миша пытался объяснить отцу, что за народ собрался у них во дворе. Напрасно его мама, Таисия Павловна, толковала, что сын не от хорошей жизни стал хулиганить, что на это его толкает среда. Спартак Лукьянович любил говорить, но совершенно не умел слушать - ни своих подчиненных на работе, ни своих домашних. Он продолжал бубнить:
   - Не оправдал ты, Михаил, не оправдал. Я тебя в каком плане воспитывал? В духе, чтобы ты был кто? Примером, так сказать, вперед, так сказать, смотрящим, а ты на поводу пошел у элементов. На поводу!
   - Да пойми ты, истукан! - кричала Таисия Павловна. - Пойми, что мальчишка, может, свою жизнь спасает. Ведь разъяснил же он тебе, что его могут пришибить где-нибудь в темноте!
   Спартак Лукьянович и ухом на это не повел. Он продолжал свое:
   - На поводу пошел, Михаил, на поводу. Пошел на поводу и вот скатился. В трясину, так сказать. Так что не оправдал, не оправдал!..
   Это продолжалось до тех пор, пока Спартаку Лукьяновичу не захотелось поспать перед ужином.
   Оставшись с Мишей наедине, Таисия Павловна повторила ему, что фонари бить не следует, потому что это денег стоит, но и показывать ребятам, что ты пай-мальчик, тоже не нужно.
   - Ведь в настоящий момент какая молодежь растет? - сказала она. - Я, конечно, не обо всех говорю, а все-таки... Если ты кого за горло не возьмешь, так он тебя самого ухватит.
   А в семье Водовозовых никакого разговора и вовсе не было. Водовозов-старший пришел с работы, увидел синяк на скуле Демьяна и спросил жену:
   - Дрался?
   - А сам не видишь? - ответила Евгения Дмитриевна.
   - Первым полез?
   - А то нет?!
   Григорий Ильич расстегнул ремень и стал вытягивать его из петель на брюках. Демьян спокойно наблюдал за его действиями и не двигался, только прикрыл зад тыльной стороной ладоней. Он по опыту знал, что зад менее чувствителен к ремню, чем ладони, но тем не менее всегда почему-то подставлял их под ремень. Когда отец шагнул к нему, Демьян набрал в легкие побольше воздуха. Когда отец взял его за шиворот, он даже не захныкал, но, когда последовал первый шлепок ремнем, раздался такой вопль, что Семка, смотревший в соседней комнате телевизор, встал со стула, подошел к аппарату и повернул вправо регулятор громкости. Примерно через минуту Евгения Дмитриевна сказала:
   - Ну, хватит, Гриша. Соседи у нас еще незнакомые, подумают, что ты изверг какой.
   Григорий Ильич прекратил порку и стал заправлять ремень в петли на брюках, а Семка в другой комнате снова подошел к телевизору и уменьшил громкость.
   ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
   Две бабушки ушли, а Леша закрылся у себя в комнате и принялся размещать там вещи по своему усмотрению. Перед вселением в новую квартиру ему купили новый, блестящий от полировки письменный столик, но Леша настоял, чтобы сюда взяли и старый, обшарпанный. Теперь он привинчивал к этому столу тиски, вешал полку и щит для инструментов, размещал в ящиках болты, гайки, радиодетали и кучу самых различных вещей, которые называются хламом, но могут неожиданно пригодиться. Он очень жалел, что Валя не может видеть его отдельную комнату, его роскошно оборудованную, как он считал, "мастерскую", но, проработав минут пять, он вдруг вскакивал и начинал в радостном возбуждении ходить по комнате, фальшиво напевая: "В флибустьерском самом синем море бригантина поднимает паруса".
   А что бы сказал тот же Валька, узнав о чудесном преображении своего друга?! Вот бы он вытаращил глаза, увидев, как этот обычно робкий друг лезет с кулаками на верзилу Красилина, как его почтительно угощает сигаретой представитель местной шпаны, как он пьет вермут из горлышка, выхватив бутылку из рук красивой хулиганки, как шагает в сопровождении милиционера!
   Вот так, то и дело отрываясь от работы, Леша закончил оборудование мастерской очень поздно, поэтому поздно заснул и поздно проснулся. Антонина Егоровна не стала будить внука и оставила ему записку о том, что уехала по делам и вернется к обеду.
   Позавтракав, Леша вернулся в свою комнату. Еще весной он решил построить портативный диктофон, чтобы не утруждать себя конспектированием того, что говорят учителя. Живя на даче, он с удовольствием думал о том, как станет собирать свой аппарат на специально оборудованном столе, откуда не надо будет убирать инструменты и детали перед приготовлением уроков. Теперь он стоял, смотрел на мастерскую и чувствовал, что мысли о диктофоне ушли куда-то на задний план, что сейчас его волнует другое.
   Да, вчера он завоевал авторитет среди местного хулиганья. Но как сохранить, этот авторитет? Снова лезть с кулаками на Красилина? Ни в коем случае! Леша об этом и подумать не мог без содрогания. Пристать к Огурцову? Тоже страшновато... Кроме того, после совместной выпивки все они вроде стали "свои", а со "своими" ссориться не следует. Так что же делать? Как удержать за собой первое место среди этих "своих"?
   Леша вышел во двор. Старших ребят там не было. Возле противоположного корпуса стояла Матильда, разговаривая с незнакомой девочкой, черноволосой и длинноносой, похожей на грачонка. Леша заметил, что при его появлении Матильда быстро повернулась к своей собеседнице и стала что-то оживленно шептать, косясь в его сторону, а собеседница слушала ее чуть приоткрыв рот, глядя на Лешу во все свои черные глаза.
   "Рассказывает о моем нападении на Красилина", - с удовольствием подумал Леша. Он сунул пальцы в карманчики на джинсах и стал с рассеянным видом прохаживаться по малышовой площадке. Внезапно он обратил внимание на разбитый фонарь, остановился и оглянулся через плечо на Матильду.
   - Кто эту штуку раскокал?
   Матильда с подобострастным видом сделала в направлении Тараскина несколько шагов.
   - А это Миша вчера... Миша Огурцов.
   - Зачем? - машинально спросил Леша.
   - Н-ну... просто чтобы меткость показать.
   Леша снова посмотрел на разбитый фонарь. Он знал, что об их доме даже писали в газетах, знал, что в иных домах новоселы долго мучаются из-за недоделок и добираются до своих жилищ по ухабам, а здесь не только в квартирах не было никаких изъянов, даже двор к приезду жильцов был полностью благоустроен, даже малышовая площадка оборудована, и по углам ее стояли красивые фонари. Леша подумал: "Только такой кретин, как этот Огурцов, может испакостить то, что для него же сделали". Однако вслух он ничего не сказал, он сел на скамью и стал поджидать прихода старших ребят. Те не появлялись, зато из противоположного корпуса вышел еще один незнакомец - узколицый и узкоплечий мальчишка с короткими волосами, похожими на каракулевый мех. Как вы догадываетесь, это был Зураб. Краешком глаза Леша заметил, что обе девчонки стали что-то ему шептать, осторожно кивая на Тараскина. Леше, конечно, было очень интересно узнать, о чем они шепчутся, но, если бы он узнал, ему стало бы еще интересней.
   - Зураб, смотри, - прошептала Русико, - это тот самый, который Тамар ножом колол!
   Зураб быстро зыркнул на Лешу и обратился за подтверждением к Матильде:
   - Это он?
   - Он, - кивнула Матильда и вдруг добавила: - Только я не знаю, может, про него что-нибудь врут...
   - Кто врот? Зачэм? - спросил Зураб.
   - В общем, это некоторые взрослые так говорят, - шептала Матильда. А вдруг... А может быть, они просто клевещут на него...
   - Ой, Матильда, зачем клевещут? - жалобно сказала Русико. Ей очень не хотелось, чтобы Тараскин оказался обыкновенным малым, а не героем ужасной трагедии.
   - Русудан, почему нэ понимаешь?! - зашептал Зураб. - Зачэм на меня тетя Паша клэветала, что я огурцы воровал? Потому что она нэхороший человэк. - Он помолчал, глядя на Лешу, и закончил: - Это провэрить надо.
   Только этого Матильда и ждала. Весь вчерашний вечер и все сегодняшнее утро ей не давала покоя мысль о том, что все ее вранье оказывается правдой или хотя бы почти правдой и что она, похоже, обладает даром ясновидения. Самой грандиозной и самой беспардонной ее выдумкой была история роковой любви Леши Тараскина, и Матильду со вчерашнего дня томило желание проверить: а вдруг она и тут не ошиблась? Вчера вечером она небрежно, как бы между прочим, спросила Марию Даниловну:
   - Мам, это правда, что Леша Тараскин в колонии для несовершеннолетних побывал?
   - С чего это ты взяла? - спросила в свою очередь Мария Даниловна.
   - Да так... люди говорят.
   - Язык без костей, молоть что хочешь может.
   Матильду такой ответ не удовлетворил.
   - Мам!.. Ну, а может быть, у тебя в документах есть что-нибудь такое?
   - Да ничего у меня такого нет! С чего ты взяла все эти глупости?
   Однако и это Матильду не разубедило. Она понимала, что семья Тараскиных могла сделать все возможное, чтобы скрыть Лешино темное прошлое. Самой расспрашивать Лешу ей было боязно, вот она и спровоцировала на это новеньких.
   - Провэрить надо, - тихо повторил Зураб.
   - А как ты проверишь? - прошептала Матильда.
   - Познакомлус и задам вопрос.
   - Это как-то неловко такие вопросы задавать, - возразила Матильда, сидел ты или нет.
   - Если деликатно, то можно, - шепнула Русико.
   - А если он неправду скажет? Скажет, что не сидел, и все тут.
   - Па лицу узнаем. Па лицу всэгда видно, когда человэк врот. Познакомь мена с ным.
   Матильда тихонько пробормотала, что она сама еще с Лешей не познакомилась, и все трое умолкли, думая, как приступить к делу.
   А Леша видел, как возбужденно они шепчутся, поглядывая на него, и думал: похоже, что он произвел впечатление во дворе даже более сильное, чем он сам предполагал. Как бы узнать, что говорят о нем старшие ребята? Может, порасспросить осторожненько этих троих, что сейчас пялятся на него? Это, пожалуй, мысль! Он повернул голову к ребятам и небрежно бросил:
   - Эй! Давайте сюда!
   Те переглянулись между собой и не двинулись.
   - Ну, чего боитесь? Не съем! - сказал Леша.
   Зураб, Матильда и Русико снова переглянулись и очень медленно двинулись к Леше. Медленно не потому, что боялись его, - просто их оторопь взяла от такой неожиданной удачи: оказывается, Тараскин сам не прочь с ними поговорить.
   - Давно бы так! - процедил Леша, когда они подошли. - Не такой уж я страшный, как обо мне говорят. Я младших не трогаю. - Он сидел, развалившись на скамье, положив ногу на ногу, и, не поднимаясь, протянул руку Матильде. - Будем знакомы - Тараскин Алексей.
   Матильда в свою очередь протянула ему свою вялую, как лапша, пятерню и негромко назвала себя. Зураб, наоборот, даже оскалил зубы от натуги, чтобы показать, какое у него крепкое рукопожатие.
   - Зураб Григошвили, - отчеканил он. - А это моя сэстра Русудан.
   Знакомство состоялось, после этого воцарилось довольно длительное молчание. Леша напряженно думал, как бы ему незаметно выведать то, что его интересовало, а остальные - о том, как бы приступить к разговору на волнующую их деликатную тему. Почувствовав, что молчание слишком затянулось, Леша стал задавать собеседникам всякие незначительные вопросы. Он спросил Матильду, давно ли она здесь поселилась, и та ответила, что они поселились тут первыми, что ее мама - управляющая этим домом. Зураб сообщил, что они переехали сюда только вчера.
   - Вы что, с Кавказа? - спросил его Леша.
   Русудан ответила за брата, что они родились в Тбилиси, но что уже восемь лет, как их семья переехала в Москву.
   - Наш отэц - балшой спэциалист, - вставил Зураб.
   Русудан пояснила, в какой области их отец является специалистом, но Леша пропустил это мимо ушей. Он все думал о том, как бы подвести беседу к тому, что говорят о нем старшие ребята. Занятый своими мыслями, Леша спросил Русудан, где они жили в Москве до переезда сюда. Русудан назвала какую-то улицу, после чего снова наступило молчание. И вдруг Зураб заговорил возбужденно, отчетливо, сильно повысив голос:
   - А совсэм нэдавно мы на даче жили. Скажи, Русудан, да? - При этом он странно, как показалось Леше, взглянул на сестру, а та посмотрела на Зураба очень значительно и тоже заговорила громче прежнего:
   - Да, на даче жили. На станции Турист по Савеловской дороге. А сейчас папа поссорился с хозяйкой тетей Пашей, и мы уехали. Хотели до конца августа жить, а теперь уехали. Зураб, да?
   - Почему поссорились? - спросил Леша, все еще думая о своем.
   - Патаму, что хозяйка тета Паша меня оклевэтала, - сказал Зураб.
   Вот к такому заявлению Леша проявил уже некоторый интерес.
   - Как это оклеветала?
   - Она сказала, что Зураб огурцы у нее на огороде воровал, - пояснила Русудан, а Зураб продолжал еще горячее:
   - Я ей говорю, этой тетэ Паше: "Зачем мнэ ваши огурцы, у моего отца хватит дэнег, чтобы сколько захотим огурцов купить", а она говорыт: "Нэт, ты воровал, на тебе еще желтая рубашка была".
   - А у Зураба никакой желтой рубашки совсем нет, - подхватила Русико. - Отец сказал тете Паше: "Никогда в роду Григошвили воров не было, и я не позволю на своего сына клеветать". А потом сказал маме: "Собирай вещи, я за машиной поеду". И мы уехали.
   Зураб прижал руку к сердцу и уставился маленькими черными глазками на Лешу.
   - Ну, скажи, пожалуйста: это харашо, когда на человэка клевэщут? Я у нее ни одного агурца нэ трогал, ни одной морковки нэ взял!
   - Ну, подло, конечно, - ответил Леша.
   И тут опять воцарилось молчание. Брат и сестра поняли, что они слишком увлеклись рассказом о нанесенной Зурабу обиде и забыли о главном. Леша заметил, что Русудан переглядывается с братом, а Матильда очень настороженно поглядывает то на Зураба, то на Русудан. И вот Зураб снова уставился на Лешу маленькими глазками и проговорил сочувственно, почему-то понизив голос:
   - Говорат, на тэбя тоже клевэщут.
   - Почему клевещут? - не понял Леша.
   - Говорят, что ты в колонии малолетних сидел, - сказала Русудан.
   Леша опять-таки ничего не понял.
   - В каких малолетних? - спросил он.
   - Н-ну... прэступников, - пояснил Зураб.
   Очень трудно рассказать о том, что почувствовал Леша, услышав такую новость. На некоторое время он впал в состояние какого-то оцепенения. Он посмотрел на своих собеседников и увидел, что все трое смотрят на него и ждут ответа в каком-то сильном напряжении: Зураб - плотно сжав губы и не спуская с Леши неподвижных глаз, Русико, наоборот, приоткрыв рот, а Матильда - прикусив нижними зубами верхнюю губу. Все это было так неожиданно, что Леша не сразу понял, какое это может иметь для него значение, но внутренний голос ему подсказал, что этим нельзя пренебрегать...
   - А... а откуда вам это известно? - осторожно спросил он.
   - Так... Люди говорат. Матильда, скажи!
   Матильда почувствовала себя очень неловко.
   - Ну, вообще... Ну, вообще ходят такие слухи... Но ведь мало ли чего болтают... Болтают, например, что ты в колонии был... За то, что...
   Почему Леша попал в колонию, Матильда так и не осмелилась выговорить. За нее это сделала Русудан: