— Боль? Как ты мне можешь сделать больно? Ты только сделал больно тому, кого любишь, так, кажется, поется в песне.
 
   Клей покинул озеро Миннесота и часами бесцельно ездил на машине. Наконец, обогнув озеро Колхаун, он поехал на восток к озеру Стрит, мимо причудливых, маленьких, но с претензией магазинчиков, расположившихся на территории озера Хеннепин, дальше на восток, где старенькие театры уступали место еще более старым мебельным комиссионным магазинам. Он свернул на юг, поехал по узкой дороге, которая разделяла пополам Блумингтон и снова тянулась по кругу на запад. Клей свернул на Белт Байн, невольно направляясь в Золотую Долину.
   Не задумываясь, он поехал по дороге «Золотая Долина», петляя по улочкам, которые однажды были его привычным маршрутом домой. Клей миновал супермаркет Вайерли — сюда они в первый раз с Кэтрин приезжали за покупками. Он свернул на стоянку возле дома, выключил мотор, но оставил зажженными фары. Он посмотрел вверх на скользящую стеклянную дверь, свет из которой падал на заснеженный балкон. Он не отрываясь смотрел на свет, но через минуту он померк, и окно стало черным. Клей завел машину и направился в мотель.
 
   Когда Клей появился на пороге кабинета, Клейборн взглянул на него, пытаясь скрыть свое удивление, но не смог. Он наполовину привстал со своего кресла, потом уселся в него снова с выражением надежды.
   — Привет, папа.
   — Привет, Клей. Мы давно не виделись.
   — Да, только не говори маме, что я здесь.
   — Конечно, входи, входи. — Клейборн снял очки в серебряной оправе и бросил их на стол.
   — Очки новые.
   — Они у меня уже пару месяцев, но я еще не привык к ним. Они оба посмотрели на очки. Комната была тихой. Вдруг, как бы воодушевившись, Клейборн встал.
   — Как насчет бренди?
   — Нет, спасибо, я…
   — Белое вино? — излишне озабоченно спросил Клейборн. — Кажется, ты любил его…
   — Папа, пожалуйста. Нам обоим известно, что после белого вина нельзя будет сосредоточиться даже на пустяке.
   Клейборн снова опустился в свое кресло. В камине шипело полено, разбрасывая по сторонам языки синего пламени. Клей вздохнул и попытался сосредоточиться, поскольку в последнее время часто пил. Он сел на край кресла и прижал суставы больших пальцев к глазам.
   — Что, черт возьми, было неправильно? — наконец спросил он. Его голос, был тихий, ищущий и уязвленный.
   — Нет в мире абсолютно ничего, что невозможно было бы исправить, — ответил его отец. И, до того как их взгляды снова встретились, они почувствовали, что с души каждого свалился давний груз.
 
   Телефон зазвонил в пятый раз, и надежда Клея ослабела. Он отвел от уха телефонную трубку и закинул голову назад, закрыв глаза. Мимо по шоссе с грохотом проезжали машины. Он смотрел на свои ступни в носках, неоткрытые чемоданы и хотел было повесить трубку, когда Кэтрин сказала:
   — Алло. — Она стояла в темной спальне. На пол капала вода, поскольку Кэтрин принимала душ, она пыталась обмотать себя полотенцем и при этом не уронить трубку?
   — Алло, Кэтрин?
   Казалось, ее сердце подпрыгнуло к горлу, ее руки перестали заниматься полотенцем. Оно сползло, и она стояла, прижимая его к груди, чувствуя через махровую ткань, как колотится сердце.
   Наконец она сказала:
   — Алло.
   Он услышал волнение в ее голосе и сглотнул.
   — Это Клей.
   — Да, я знаю.
   — Я думал, что тебя нет дома.
   — Я была в ванной.
   В телефоне что-то зазвенело.
   — Извини, я могу перезвонить.
   — Нет! — Потом она немного себя успокоила: — Нет, но… мог бы ты минутку подождать, Клей, пока я надену халат? Я замерзла.
   — Конечно, я подожду. — И он ждал, сжимая трубку влажными ладонями, невольно представляя себе розовый халат с капюшоном.
   Кэтрин подбежала к шкафу и, бросив полотенце, начала рыться в шкафу в поисках халата — неистово, нетерпеливо, на ощупь — и думала: «О Господи, это Клей, Клей! О Господи, проклятье, где мой халат? Он бросит трубку… Где же он? Подожди, Клей, подожди! Я иду!»
   Она пыталась бежать к телефону, на ходу натягивая на себя халат, но молния застегнулась только наполовину. Кэтрин споткнулась и, запыхавшись, наконец добралась до телефона.
   — Клей? — услышал он. В ее голосе чувствовалась озабоченность. Клей улыбнулся, внутри него разливалось тепло.
   — Я здесь.
   Она облегченно вздохнула, застегнула до конца молнию и опустилась на край кровати. Комната была окутана полумраком и только в углу пробивался свет из окна.
   — Извини, это заняло так много времени.
   Он подсчитал, что, вероятно, прошло семь секунд. Теперь он боялся спросить у нее о том, ради чего позвонил, боялся, что она откажет ему, ему стало плохо от мысли, что она может это сделать.
   — Как ты? — вместо этого спросил он.
   Она представила его лицо, которое искала в толпе с тех пор, как в последний раз его видела, представила его волосы, которые, как ей казалось, встречала у сотен незнакомых людей, его глаза, его рот. Много минут прошло, прежде чем она призналась:
   — Чувствую себя не такой счастливой с тех пор, как ты был здесь в последний раз.
   Он сглотнул, удивившись ее ответу, ожидая привычное: «прекрасно».
   — Я тоже.
   Было невероятно, как этим двум простым словам удалось лишить ее дыхания. Она неистово искала, что бы сказать, но ее мысли были заполнены только его лицом, и она размышляла о том, где он сейчас и во что одет.
   — Как голова Мелиссы? — спросил он.
   — О, прекрасно. Она зажила, как будто ничего и не было.
   Они оба нервно засмеялись, а потом на обоих концах провода послышался неестественный звук. Наступила тишина. Клей поднял одно колено, уперся в него локтем и потер переносицу. Его сердце стучало так громко, что, казалось, она могла слышать его в трубке.
   — Кэтрин, я хочу узнать, что ты делаешь завтра вечером?
   Она обеими руками сжала телефонную трубку.
   — Завтра вечером? Но завтра канун Рождества.
   — Да, я знаю. — Клей перестал растирать глаза, начал теребить пальцами складку брюк. — Я хотел узнать, есть ли у вас с Мелиссой планы на завтрашний вечер.
   Кэтрин закрыла глаза. Она поднесла трубку ко лбу, боясь, что он услышит ее прерывистое дыхание. Она с трудом взяла себя в руки.
   — Да… Мы идем к дяде Фрэнку и тете Элле на Рождество… — Она снова поднесла трубку ко лбу.
   — Ты бы хотела поехать со мной в дом моих родителей?
   Она положила руку на голову, боясь, что она оторвется от тела. Она старалась говорить спокойнее:
   — В дом твоих родителей?
   — Да.
   Пока она раздумывала, он ощутил за эти бесконечные минуты физическую боль. Она думала: «А как насчет Джил? Где Джил? Я говорила тебе не звонить до тех пор, пока с этим не будет покончено».
   — Где ты, Клей? — спросила она так тихо, что он едва расслышал.
   — Я в мотеле.
   — В мотеле?
   — Один.
   Каждую клеточку ее тела заливала радость. Ее глаза и горло наполнились влагой, пока она сидела, сжимая трубку, как какой-то лепечущий идиот.
   — Кэт? — Его голос сломался, когда он произнес ее имя.
   — Да, я здесь, — выдавила она из себя.
   Каким-то незнакомым голосом ему удалось сказать:
   — Ради Христа, ответь мне, пойдешь? — И она вспомнила, как Клей вспоминал о Боге, когда был напуган.
   — Да, — прошептала она и тяжело соскользнула на пол.
   — Что?
   — Да, — повторила она громче, широко улыбаясь.
   На долгое время линия погрузилась в молчание, только звуки отдаленных электронных гудков создавали музыку в их ушах, а потом и они исчезли.
   — Где ты? — спросил он, желая сейчас быть с ней рядом.
   — Я в спальне, сижу на полу возле кровати.
   — Мелисса спит?
   — Да, крепко.
   — А медвежонок коала с ней?
   — Да, — прошептала Кэтрин. — Он в кроватке у ее изголовья.
   Опять наступило молчание на линии. Потом Клей сказал:
   — Я буду работать с отцом.
   — О Клей…
   На сей раз она услышала, что он засмеялся, теперь более свободно, а потом вздохнул.
   — Послушай, мне нужно немного поспать, я мало спал вчера, и позавчера, и поза-позавчера.
   — Я тоже.
   — Я заеду за вами примерно в пять.
   — Мы будем готовы.
   Опять наступила тишина, долгая, трепетная тишина, такая же мягкая, как последующие слова:
   — Спокойной ночи, Кэтрин.
   — Спокойной ночи, Клей.
   И снова тишина. Каждый из них ждал, что другой первым повесит трубку.
   — Спокойной ночи, я сказал, — повторил он.
   — Я тоже.
   — Тогда давай сделаем это вместе.
   — Сделаем вместе что?
   Она даже не подозревала, что можно услышать улыбку.
   — И то тоже. Но позже. А сейчас, повесь трубку, чтобы я мог немного поспать.
   — О'кей, на счет три, да?
   — Один… два… три…
   На этот раз они вместе повесили трубки. Но они оба глубоко ошибались, если думали, что смогут хотя бы немного поспать.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

   Следующий день тянулся медленно. Кэтрин временами испытывала головокружение, почти не ощущала себя. Проходя, мимо зеркала, она поняла, что долго, оценивающе смотрит на свое отражение. Она приложила руки к щекам, закрыла глаза, наслаждаясь биением сердца, которое, казалось, распространялось по каждому нервному окончанию, его ритм был похож на быстрый трепет. Она открыла глаза и предупредила себя, что это может оказаться ложной тревогой. Возможно, Клей просто хочет повидаться с Мелиссой, предоставив своим родителям возможность в течение праздника насладиться общением с ней. Но потом Кэтрин вспомнила его голос по телефону и каким-то образом поняла, что это было то, о чем она мечтала. Ее мысли улетали к приближающемуся вечеру. Быстрее, быстрее!
   Наконец, чтобы как-то убить время, она усадила Мелиссу в машину и поехала по магазинам, решив купить что-то новое из одежды. Она проезжала мимо толпы людей и чувствовала себя не так, как вчера. Она улыбалась незнакомым людям. Она ехала, насвистывая рождественские гимны. Она была абсолютно спокойна, когда ей приходилось ждать в медленно движущихся очередях в кассу. Она даже один раз заговорила с женщиной, которая была готова уже выйти из себя — ее лицо покраснело и подрагивало от нетерпения. Новое чувство возбуждения наполняло Кэтрин, когда она увидела, что благодаря ее собственному хорошему настроению исчезло нетерпение женщины. И она подумала: «Посмотри, что может сделать любовь!»
   Вернувшись домой, она уложила Мелиссу вздремнуть, а сама неторопливо приняла ванну в большом количестве пены. Она встала перед зеркалом и начала натирать кожу. Она чувствовала себя до головокружения веселой, по-детски и по-женски одновременно. Она строила рожицы своему отражению, потом приняла соблазнительную позу, частично прикрывая полотенцем свою наготу, потом перепробовала другие позы, другие выражения лица. Она наклонилась ближе к зеркалу, распрямляя завитки волос, придавая себе вид котенка с пучками волос на висках и шее. Она облизала губы, слегка приоткрыла их, опустив веки, глядя на затуманенное выражение, и прошептала: «Привет, Клей». Потом она попыталась стать спиной к зеркалу, глядя через плечо и ехидно говоря: «Привет, Клей». Потом она повернулась, накинула полотенце вокруг шеи, прикрывая краями розовые соски, положила руки на бедра и сказала: «Что скажешь, мальчик Клей?»
   Но вдруг она оставила эти игру; она не подходила ни к одному из этих характеров. Она больше не была маленькой девочкой, она была женщиной. То, что происходило в ее жизни, было реальным, она должна быть с Клеем только искренней. Она стояла прямая, высокая, изучая свое тело, лицо и волосы. Она взяла флакончик лосьона, которым уже пользовалась утром. Не отрывая взгляда от своего отражения, она налила лосьон на ладони и смазала длинные гибкие руки, плечи, шею, запрокидывая голову далеко назад. Потом она надушилась духами, которые очень нравились Клею, их прохладный, елейный запах распространился по теплой, парящей ванне. Она втирала духи в живот, между ребрами.
   Она закрыла глаза, скользя ладонями по грудям, чувствуя легкий дискомфорт от прикосновения к отвердевшим соскам. Касаясь себя руками, она думала и Клее, о предстоящем вечере. «Я хочу тебя, Клей, — думала она. — Я хочу тебя уже так давно». Она представляла, что это руки Клея гладят ее. Она открыла глаза и еще воспользовалась лосьоном, наблюдая, как ее ладони медленно растирали лосьон, потом подняла ногу и поставила ее на крышку унитаза. Она нанесла прохладный, приятного запаха лосьон на ступню, икру, под коленом, бедро, ягодицу, укромное место между ногами. «Я распутница, — думала она. — Нет, я женщина с женскими потребностями…» Запах, который любил Клей, теперь покрывал ее всю полностью. Медленно она вытащила гребень из волос и начала расчесывать их, вспоминая ту ночь их первого свидания, потом вечер, проведенный с девушками в «Горизонте», когда они помогали ей приводить себя в порядок. Это была ночь их второго свидания с Клеем. Сейчас она так же заботилась о своем туалете, как в тот вечер заботились о нем девушки. Она надела сексуальный минибюстгальтер и трусики, которые Клей так и не увидел в брачную ночь. Она накладывала грим до тех пор, пока он не стал похож на утонченную работу художника. Но она не стала делать прическу — ее волосы рассыпались по плечам, точно так же, как в первый раз…
   Ее новое крепдешиновое платье было слегка присобрано от плеча к кромке. Платье было без воротника, с V-образньш вырезом. Когда она затянула узкий ремень, платье приняло форму, подчеркивающую ее стройную фигуру и узкие бедра. Она застегнула манжеты, потом отошла назад и посмотрела на себя в зеркало. Она прижала ладони к своему животу и убрала назад выбившуюся прядь волос. Это движение всколыхнуло запах духов, что сейчас был спрятан под тканью нового платья. Простые золотые серьги, короткая цепочка, которая доходила только до впадины на шее, и скромные черные туфли. Она выбрала их потому, что у них был самый высокий каблук, а Кэтрин знала, как сильно Клей любил, когда на ноге женщины туфли на высоком каблуке.
   Кэтрин поразило то, что она, без сомнения, старалась выглядеть соблазнительной для Клея. На какой-то момент она почувствовала себя виноватой. Но потом проснулась Мелисса, начала: что-то бормотать, и Кэтрин поспешила наверх одевать ребенка.
   Клей тоже выехал на машине, чтобы купить новую одежду. Но теперь, по дороге к дому Кэтрин, он в десятый раз думал о том, не выглядит ли шелковый галстук слишком формально. Он размышлял о том, не будет ли он похож на прилизанного, нервного школьника, весь завязанный узлами. Черт возьми, что с ним? Раньше у него не возникало и тени сомнения в том, какие вещи выбирать. Ожидая в машине перед красным светом светофора, он поправил зеркало заднего вида и еще раз оценивающе посмотрел на свой галстук. Он дернул за виндзорский узел, наполовину его ослабив, потом передумал и опять затянул. Кто-то сзади подал сигнал, Клей чертыхнулся и двинулся на зеленый свет. Вдруг, как будто вспомнив, он вытащил кассету из магнитофона и вставил другую. Салон машины наполнился музыкой Леттермена. «Слишком очевидно!» — заметил он и спрятал кассету подальше.
   Еще оставалось более получаса, а Кэтрин уже была готова. Она представляла себе Клея, как он готовится приехать за ней. Интересно, что он чувствует, о чем думает…
   В дверь позвонили.
   Дважды, пусть он позвонит дважды. Она ругала свои нетерпеливые ноги, в то время как за дверью Клей впихнул руку в карман пальто, чтобы не звонить еще раз.
   «Что мне следует сказать?» — думала она неистово.
   «Что мне следует сказать?» — думал он безумно.
   Дверь распахнулась. Она стояла на пороге в слабо затянутом ремнем платье и от этого казалась стройной, как ива, и великолепной.
   Снег падал на плечи дорогого коричневого кожаного пальто Клея.
   — С Рождеством, — сказал он, глядя ей в лицо и тем временем замечая в подробностях ее стройные ноги, обутые в туфли на высоком каблуке, узкие бедра.
   — С Рождеством, — ответила она, улыбаясь слегка чуть нервно.
   Она отступила в сторону, не отпуская дверной ручки и позволяя ему войти. Он обернулся и посмотрел на нее, стоящую возле двери. Его взгляд скользнул по ее икрам, а потом вверх к волосам на плечах. Когда их взгляды встретились, он сказал:
   — Красивое платье.
   — Спасибо. Оно новое. Я… ну, потратила на него немного твоих денег.
   «Зачем ты это говоришь!» — бранила она себя, но он улыбнулся, говоря:
   — Ты сделала рождественский подарок для самой себя. — Он расстегнул свое пальто, с тем чтобы она бросила взгляд на твидовый костюм «в елочку» цвета кофе с молоком.
   — В коричневых тонах, естественно.
   — Естественно.
   — Но ты действительно лучше смотришься в коричневом… — Вдруг коридор показался слишком маленьким, чтобы вмещать их обоих, и Кэтрин первая направилась в гостиную. — У Мелиссы тоже новое платье. Его подарила когда-то твоя мама, теперь Мелисса выросла как раз для него. Пошли посмотрим на нее.
   — Эй, она затмит нас обоих, — сказал Клей, стоя за ее спиной. — Привет, Мелисса. — И в первый раз при виде его Мелисса не расплакалась.
   Кэтрин подхватила ребенка на руки, повернулась к Клею, тщательно избегая его взгляда, и сказала:
   — Ты можешь сказать «привет» папе, Мелисса? — Их ребенок только смотрел на Клея ясными, неморгающими глазами. Кэтрин прошептала что-то, что Клей не смог разобрать, и слегка подтолкнула маленькую ручку. Продолжая пристально смотреть, малышка один раз растопырила, а потом сжала пухлые пальчики. — Это значит «привет», — вмешалась Кэтрин и быстро уловила довольную улыбку Клея. Потом она села на диван и начала просовывать ручки и ножки Мелиссы в голубой комбинезон. — Клей, ты не возражаешь, если мы поедем на моей машине, тогда мы сможем взять с собой манеж.
   — Нам не понадобится манеж. Мама переделала одну из спален под детскую.
   Удивленная, Кэтрин посмотрела на него.
   — Да?
   Клей кивнул.
   — Когда?
   — Прошлым летом.
   — Она ни разу мне не говорила.
   — У нее ни разу не было возможности.
   — Она… то есть я хочу спросить, они знают, что мы приедем, Мелисса и я?
   — Нет, я не хотел их разочаровывать, если бы это не получилось.
 
   Как в сцене из далекого, знакомого фильма, машина двигалась по улицам вдоль фонарей, которые облегчали путь и предупреждали о приближении темноты. Кэтрин переполняли странные сочетания чувств. Умиротворенное чувство того, что она снова находится там, где по праву должна быть, сочетались с захватывающим дух предчувствием, что они приближаются к месту, где ей еще больше следует быть. Она считала часы до окончания вечера.
   Клей бросал осторожные взгляды в ее сторону. Рождество творит с человеком чудеса, думал он, понимающе улыбаясь, глядя на Мелиссу, которая протягивала ручки к кнопкам приборной доски, а Кэтрин снова и снова убирала их, нежно браня ее. Он еще раз взглянул на профиль Кэтрин, его ноздри расширились, чувствуя легкий, похожий на пудру аромат, исходивший от нее. Он размышлял о том, как сможет дожить до конца вечера, чтобы снова остаться с ней наедине.
   Дорога повернула, и Кэтрин не смогла сдержать легкого вскрика:
   — Я прозевала ее, — сказала она почти самой себе. Но ее выдало выражение удовольствия, которое появилось в уголках рта.
   Они остановились перед дверью. Клей обошел машину, потянулся за Мелиссой, поднял ее и посадил на руку, потом помог Кэтрин выйти из машины. С минуту они стояли в мягком мерцании, на их лица падал свет от подвесных фонарей. Длинная красная лента развевалась на резком ветру, издавая хлопающий звук при свете фонарей. Кэтрин смотрела на него и видела, как ветер поднял со лба волосы и аккуратно уложил их назад. Он играл с ее сережками, и они раскачивались по линии подбородка, куда ему хотелось прикоснуться губами. Но с этим придется подождать.
   — Давай позвоним, — проказливо сказал он.
   — Давай, — повторила она.
   Когда Анжела открыла дверь, она уже говорила: — Я думала, когда… — Но, увидев их, она замолчала и приложила утонченные пальцы к губам.
   — У вас найдется место еще для троих? — спросил Клей. Анжела долго не могла пошевелиться. Ее глаза сверкали, когда она увидела улыбающуюся Кэтрин, Клея, который одной рукой поддерживал ее, а на другой держал Мелиссу.
   — Анжела, — мягко сказала Кэтрин. И вдруг Анжела в бледно-желтом платье сделала к ним движение и обняла всех троих, не в силах бороться со слезами, которые полились у нее по щекам. Она сделала знак рукой Клейборну, взяла Мелиссу с голубым комбинезоном и всем остальным, приняла поцелуи от Клея и Кэтрин.
   Когда Клейборн увидел, кто приехал, он был так же взволнован, как и Анжела. Последовали объятия, Инелла поспешила к Мелиссе.
   Стук трости Элизабет Форрестер из гостиной говорил о том, что она приближается. Она бросила высокомерный взгляд на собравшуюся ассамблею в фойе, не выделяя никого в частности.
   — Давно пора, чтобы к кое-кому вернулся здравый ум… — сказала она, опираясь на трость, и направилась в столовую. Там она налила себе чашку яичного желтка, взбитого с сахаром и сливками, добавила рюмочку рома, потом пробормотала: — О, почему бы и нет, черт возьми, — и с довольной улыбкой выпила рюмку бренди.
   И снова там везде была омела… Кэтрин старалась не избегать ее и не искать, а просто не обращать на нее никакого внимания. Но это оказалось поистине невозможным, потому что, как только она поднимала голову, видела, что глаза Клея ищут ее по комнате. И не нужно было поднимать вверх глаза, чтобы напоминать ей об омеле. Весь вечер ей казалось, что у нее в волосах есть веточка омелы, поскольку в их взглядах был виден намек. Было странно то, что Клей стоял на определенном расстоянии от нее и смотрел таким взглядом. Снова и снова она отвлекалась от разговора, с трудом улавливала мысль, потому что чувствовала на спине силу его глаз. И всегда она первой отворачивалась. Еду подавали на подносах, и они касались друг друга локтями, принимаясь за серию блюд.
   — Ты хорошо проводишь время?
   — Чудесно. А ты?
   Ему хотелось правдиво ответить: «Нет, я чувствую себя ужасно», но вместо этого он солгал:
   — Чудесно, да.
   — Разве ты не поешь чего-нибудь?
   Он посмотрел на свою тарелку и понял, что уже пропустил половину блюд, а его тарелка по-прежнему оставалась пустой. Она пронзила шведскую фрикадельку в винном соусе и положила ее ему в тарелку. Он посмотрел на несчастный кусок мяса, который лежал в одиночестве на тарелке, и улыбнулся.
   — Маленькое средство к существованию, — деловито сказала она, не отрывая глаз от следующего блюда, приготовленного в жаровне. Ему, как и ей, было прекрасно известно, какое средство к существованию ему нужно сегодня ночью.
   Да будет известно, что Мелисса немедленно дала знать, что ей не нравится то, что ее оставили в незнакомой комнате, в этой странной кроватке совсем одну. Кэтрин вздохнула и пошла обратно в комнату. Тотчас ее дочь перестала плакать.
   — Мелисса, мама будет здесь все время. Дорогая, ты не хочешь лечь?
   Она уложила Мелиссу, накрыла ее, но не успела даже дойти до двери, как Мелисса уже стояла, сжимая поручень и жалобно плача.
   — Тебе должно быть стыдно, малышка, — сказала Кэтрин, возвращаясь и снова беря на руки дочку, — ты можешь расстроить бабушку, ведь это она приготовила для тебя эту красивую комнату. — Комната была действительно красивая. В ней было очарование, которое Анжела с такой легкостью могла вложить во все, к чему прикасалась: яркие обои с клетчатым рисунком в пастельных розовых, голубых и желтых тонах, искусно гармонирующих с ярусными шторами, пестрое стеганое ватное одеяло, прелестная набивная подушечка. Повернувшись кругом, чтобы осмотреть комнату при тусклом свете ночной лампы, Кэтрин замерла, увидев в дверях Клея.
   — Она ведет себя беспокойно?
   — Знаешь, это незнакомая комната…
   — Да, я знаю, — сказал он, подошел к ним, встал за спиной Кэтрин и через ее плечо начал разговаривать с Мелиссой. — Мелисса, как насчет музыки? Тебе бы это больше понравилось? — а потом обратился к Кэтрин: — Мама начала играть рождественские гимны. Почему бы не взять ее с собой вниз? Может, музыка поможет ей уснуть.
   Кэтрин повернулась и посмотрела через голову Мелиссы на Клея. Выражение лица Клея заставило пульс Кэтрин участиться. Она поняла, что они одни, снизу к ним доносились звуки пианино и голоса. Клей сделал движение, протянул руку, чтобы дотронуться до нее…
   Но он прикоснулся к Мелиссе, не отрывая глаз от Кэтрин. Он взял ребенка на руки.
   — Пошли, — сказал он. — Я возьму ее. Ты всю ночь проносила ее на руках.
   Пока пели гимны, Мелисса уснула на руках Клея, а когда ее возвратили в кроватку, она тотчас открыла глаза и начала хныкать.
   — Бесполезно, Клей, — прошептала Кэтрин. — Она устала и не перестанет.
   — Тогда нам нужно отвезти ее домой…
   От того, как он произнес слово «домой», как поманил рукой, от задумчивости в голосе она почувствовала, как кровь зашумела в ее голове.
   — Да, мне кажется, так будет лучше.
   — Ты одевай ее, а я извинюсь за нас перед всеми.
   По дороге домой они и словом не обмолвились друг с другом. Он включил радио, по всем каналам передавали рождественские гимны. Убаюкивающая музыка наконец укачала ребенка на коленях матери.
   Кэтрин казалось, что однажды она уже играла в такой сцене: положила Мелиссу в кровать, спустилась вниз, где ее ожидал Клей. Он сидел во вращающемся кресле. На нем по-прежнему было пальто. Одной ногой он упирался в перекладину стула напротив, беспечно облокотившись на край стола. Что-то привлекло внимание Кэтрин, что-то, что он вращал между большим и указательным пальцами, что-то зеленое. Он молча вращал им — назад и вперед, вперед и назад, — это приковывало ее взгляд, как часы гипнотизера. Потом вещь остановилась, и она поняла, что это была веточка омелы.