Граф д'Олорон снова испустил серию голосовых раскатов.
   - Трудно даже вообразить, что тут творилось, какие надругательства над человеческой плотью, какие бесподобные половые ужасы и гекатомбы обжорства и пьянства. Кажется мы перебрали и перепробовали все. Мы добрались до тех страниц книги разврата, откуда нам забрезжил свет некоей святости.
   Арман Ги слушал внимательнейше, он даже не заметил, как стала отвисать его нижняя челюсть.
   - Тем временем умирает князь Хасар. Тоже наконец ставший истинным тамплиером и одним из самых углубленных в новой вере. Чтобы не заполучить на престоле княжества человека не готового окунуться в свет нашей неординарной истины, пришлось заплести интригу, подделать кое-какие бумаги. Не буду вдаваться в детали. Новым князем Алеппо стал я. Боюсь, что вы несколько удивлены.
   Бывший комтур с трудом сглотнул слюну.
   - Я потрясен.
   - Не так уж трудно, честно говоря, эта было сделать. И именно потому я велел называть меня сир.
   - А как же мусульманство?
   - Что мусульманство?
   - Вам же приходилось участвовать в обрядах и прочее всякое.
   Граф фыркнул, как четверка боевых коней.
   - Неплохо бы вам, ученику Ронселена, вспомнить такую очевиднейшую истину, что в определенной плоскости понимания все религии мира едины. И для знающего, для посвященного переход из одной в другую не сложнее смены облачения. Вы хотите со мной поспорить?
   - Не смею.
   - И правильно. Наши предшественники хорошо это знали, поверьте мне.
   Рассказчик похлопал пухлопалой ладонью по краю кадки:
   - Собственно, почти все интересное я вам уже рассказал.
   - Я понимаю.
   - Что вы понимаете?
   - Почему так беспечно охраняется крепость. Бояться некого, если Черный Магистр и князь Алеппо это один человек.
   Рука графа, сделала небрежный жест.
   - Чтобы понять это, не надо сильно напрягаться. Но вы, кажется, еще что-то хотите спросить?
   Арман Ги деликатно покашлял.
   - Говорите же!
   - Я о евнухах. Откуда взялись эти дикие слухи, что Рас Альхагу потребны скопцы в больших количествах?
   - Это не дикие слухи, а чистая правда.
   - Да-а?
   - Именно так, и виною всему знаете что? - Нет.
   - Годы. Да, да. Человек, как это не странно, старится. Если плоть год из года разрушать, она разрушается. Посмотрите на меня.
   Арман Ги опустил глаза.
   - Нет, вы посмотрите на меня. Я обладал циклопическим, неестественной крепости здоровьем. На кого я похож сейчас, на кого?
   - Я не...
   - Я похож на кусок прокисшего теста. В печени у меня живет какое-то чудище с сотней клыкастых голов. Мои ноги распухли и отказываются мне служить. У меня двойная кила и громадная грудная жаба. Моя кожа покрыта струпьями. Вы хотите сказать, что это наказание мне за мою прежнюю жизнь?
   - Я не знаю, - одними губами прошептал гость.
   - Именно так. Наказание. Я это понял несколько лет назад. Я давно проник в свою ошибку. Философскую нашел неправильность в своих первоначальных рассуждениях. Надо не умертвлять плоть насильственным утолением желаний, надо вырвать корень желания из тела человека, чтобы он не имел возможности желать. Лишить его даже выбора между желанием и отказом от него. Вы понимаете о чем я говорю?
   - Боюсь, что нет.
   - Боитесь? Бойтесь. А пока я вам объясню, о чем идет речь. Я думал очень долго и пришел к выводу, что вся пирамида вожделений стоит на одной плите. Даже не так, пирамида эта перевернутая и острием своим она упирается в одну точку. Вот так правильнее.
   Арман Ги вяло улыбнулся, он, совершенно не знал, как ему себя вести.
   - А точка эта - половое влечение. Лишенный его человек, постепенно избавляется от всех прочих увлечений. Недаром первое, что заметил Адам, вкусив от змеиного плода, что он мужчина и захотел женщину. Стал плодиться и размножаться с наслаждением. Увеличивать горы греха и моря горя в этом мире. Недаром же считается, что спасшиеся на том свете станут бесполы, даже обладая при этом телами своими. Как же это можно телесно воскреснуть и пол свой не утратить при этом?! Долго, долго и мучительно думал я об этом.
   Голос Черного Магистра гремел под сводами залы и, казалось, сотрясал всю крепость.
   - И нашел выход! Нашел!
   - Оскопление? - прошептал Арман Ги.
   - Правильно! Наконец-то правильно. Лишившись, уда своего, этого гадчайшего из органов, человек начинает преображаться. И полностью очиститься ему мешает знаете что?
   - Что?
   - То, что он продолжает жить среди людей. Скопцов единицы, они втянуты в дела ослепленных страстями человеческих масс, невольно сами начинают интриговать. Иногда даже правят империями. Но хотят - другого.
   - Чего же, сир?
   - Это очень просто, - голос графа вошел в привычные пределы, они должны жить среди себе подобных и, вдали от обычных людей.
   - Но, простите, как же они... род их вскоре пресечется.
   - А не такова ли идея всего священного писания? Род людской не может пребывать вечно. Будет поколение, которое назовется последним. Ведь не расточение семени, а завоевание вечного блаженства цель жизни земной. А иначе бы и не было объявлено о грядущем страшном суде. Вы потрясены?
   - Да, я потрясен, - искренне сознался Арман Ги.
   Граф удовлетворенно облизнулся.
   - И вот я организовал соответствующую обитель.
   - И вам удалось все, что вы ждали от этого начинания?
   Человек в кадке мощно поморщился.
   - В любом, даже святом деле нельзя избежать сложностей. В идеале, конечно, членами моей общины должны становиться оскопившиеся добровольно и даже радостно. Но не всегда этого можно добиться, и более того - весьма редко. Не все догадываются о своей пользе. Но это легко объяснимо. Чтобы открыть духовные очи человека и заставить их узреть истины, приходится прикладывать определенные усилия. И мы их прикладывали не покладая рук.
   Арман Ги напряженно молчал в ожидании новых невиданных откровений.
   - Н-да. Мы скупаем наших несчастных братьев, томящихся по гаремам всего магометанского мира, здесь они находят умиротворение и понимание. Братское участие и отеческую заботу. С моей стороны.
   - Но, сир, простите за, может быть, дерзкий вопрос.
   Граф шумно кашлянул.
   - Ну.
   - А не пытаются ли они бежать, я имею в виду самых неразумных из новообращенных.
   - Не знаю. Наверное, нет. Охранники у меня хороши. Потому и кажется, что крепость плохо охраняется, что копья их обращены во внутрь, а не вовне. И потому братия моя спокойна и довольна. Всем.
   - А сами охранники?
   - Что охранники?
   - Им здесь нравится?
   - Да какое это имеет значение?!
   - Ну, в общем...
   - Они никуда не могут бежать. Сейчас покажу почему. Эй, иди сюда, кто-нибудь.
   Из-за занавеси появился мгновенно человек в покрывале и поклонился.
   - Сними.
   Покрывало шурша взлетело и Арман Ги отшатнулся - на него глядело жуткое, безносое лицо. Рядом с этим человеком Лако, например, даже при всех своих ноздрях, мог сойти за родственника Филиппа Красивого.
   - Так ильханы поступают с осквернителями могил, - сообщил граф д'Олорон. - А правоверные мусульмане отлавливают тех, кто вышел из-под ножа монгольского палача и убивают, как бешеных собак. Открыться безносому человеку совершенно негде, теперь понятно?
   - Так все стражники осквернители?
   - Зачем, я сам им режу носы. Тем кто покрепче и годится носить копье.
   - А они... они не серчают на вас, сир?
   - Ну и пусть. Ну убьют они меня - куда денутся? Лучше уж со мной и без носа, чем без меня и без жизни.
   Граф зевнул, отворив зловонную пещеру. Разговор явно приближался к концу.
   - Ну вот, нормандец и тамплиер, ты узнал все, что хотел, правильно?
   - Да, сир.
   - И я хочу тебя поздравить с прибытием. Надеюсь, ты с открытыми глазами примешь истинную веру.
   Ужасающая догадка вспыхнула в мозгу рыцаря.
   - Какую веру? Вы сказать...
   - Да, - с гордостью заявил Черный Магистр, князь Алеппо и граф д'Олорон, - уже завтра тебе и твоему слуге будет оказана высокая и неизбежная честь, и вы сможете разделить вместе со всеми нами жизнь в истине.
   - А я не могу! А если я не хочу?!
   - Ты можешь отказаться, но тогда тебе придется лишиться носа. И одеть покрывало. Как и твоему слуге.
   Тем более ему, как мне сказали, не так уж много и отрезать-то придется.
   Когда Армана Ги вывели из залы, за его спиной еще долго стоял каменный смех.
   ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
   ПОНТУАЗ
   Когда король охладевает к исполнению, своих обязанностей, жизнь в государстве не замирает и некоторое время продолжает течь также как и текла прежде. Как обманутый муж последним узнает о преступлениях жены, так и, государь (порой) последним осознает, что правит не совсем той страной, которой некогда правил.
   Замок Мобюиссон под Понтуазом был невелик и не слишком роскошен. Он стал королевской резиденцией во времена Бланки Кастильской, бабки Филиппа. Его величеству он нравился своей уютностью и непретенциозностью. Замок находился всего в десяти лье от Парижа, но казалось был отделен от него на сто дней пути.
   Конечно, до Филиппа доходили известия о том, что господин коадъютор Ангерран де Мариньи полностью взял в свои руки управление государством. Он не просто ведает сбором налогов, он замыслил вещь ранее не виданную и непостижимую. Он решил унифицировать денежную систему государства, дабы повсюду ходила одна монета. Сверх того, он замыслил войну с Фландрией, более других противящейся введению единообразного для всех налогообложения. Забегая вперед скажем, что война такая была развязана и с блеском, в самые краткие сроки выиграна. Права верховной власти были подтверждены Маркетским миром.
   Ангерран де Мариньи не останавливался в своих планах переустройства королевства на урегулировании финансовой стороны дела. Он, в глубине души, разумеется, считал истоком всякого зла на земле всевластие царствующей особы. И в стране, где монархическая идея даже еще не полностью восторжествовала, где не до конца была упразднена власть провинциальных владык, он уже придумывал узду для окорачивания абсолютизма. Он думал о народном самоуправлении. Создаваемые в крупных городах ассамблеи граждан по его инициативе получили возможность обсуждения королевских ордонансов. Пока еще только обсуждения, но в перспективе Ангеррану де Мариньи виделась уже французская палата общин.
   Король понимал направление мыслей главного своего администратора, от него не укрывалась исконная враждебность его планов всему тому, что олицетворял он, Филипп Капетинг. Но странный паралич воли и отсутствие вкуса к политической жизни оставляло короля в необъяснимой для окружающих неподвижности.
   И на других фронтах жизни он терпел урон, хотя, до поры до времени, не знал о нем. Его невестки Бланка, Маргарита и Жанна в недрах Нельской башни устроили настоящий вертеп. Король относился к ним с симпатией, даже может быть большей, чем к своим сыновьям Людовику, Филиппу и Карлу. Он рассчитывал, что именно бургундские красавицы родят тех принцев, которым можно будет доверить кормило управления королевством, не слишком опасаясь за его будущее. Когда появились первые намеки, первые неуверенные наветы, он отринул их. То ли счел их происками тех, кто мечтает расколоть королевскую семью, то ли у него не было внутренних сил для нанесения удара. Разумеется, если бы ему были представлены неопровержимые доказательства прелюбодеяния, он был бы вынужден действовать. Но он счел их плодами грязного воображения придворной черни, всегда завидовавшей удачливости короля в житейских делах.
   И, наконец, самой большой непрерывной неприятностью оставалось тамплиерское следствие. Все предпринятые меры (а они были громадны по своим масштабам) не дали ничего. Гора не родила даже мыши.
   Оставалось только поверить в то, что орден обладал только теми деньгами, что числились в его расходных книгах. Но сознание отказывалось в это верить и с этим смиряться. По всем бумагам выходило, что внутренняя жизнь тамплиерских общин мало чем отличалась от жизни обычного ордена, бенедиктинского или доминиканского, например. Тамплиеры не стремились даже к исполнению тех инквизиционных функций, что возложили на себя те же доминиканцы. Ведение таких дел сулило немалые прибыли. Признания в отречении от Христа столь отчетливо попахивало дымом пыточных горнов, что король морщил свой благородный нос читая допросные листы.
   Великий Магистр Ордена и командор Нормандии, покрытые тюремными паразитами, обросшие наподобие диких зверей, медленно сходили с ума в Шинонских подвалах. Они, при ближайшем рассмотрении, скорее походили не на людей с несгибаемой волей, решивших во что бы то ни стало скрыть какую-то тайну, но на примитивных, ни во что не посвящённых дедков, случайно попавших в жернова государственной интриги. Они молчат потому что им просто нечего сказать.
   Дело выглядело настолько безнадежным, что даже Ногаре проявил тенденцию к отдалению от него. Одна лишь церковная комиссия занималась им вплотную. Для вящего контроля над ним, архиепископом Парижским был назначен брат коадъютора Жак де Мариньи. Его работа сводилась в основном и препирательствам с иоаннитами по поводу тех тамплиерских ценностей, что должны были по решению короля и папы, перейти в их владение, но никак переходить не желали. Архиепископ не обладал умом и дальновидностью своего брата, все эти качества ему заменяла жадность, и он торговался из-за каждого серебряного крестика и раки из красного дерева, не понимая, что роет тем самым могилу и Ангеррану и себе.
   Филипп делил свое время между охотой в лесу Пон-сент-Максанс и беседами с братом Анри Контским, который проживал в бенедиктинской обители рядом с Мобюиссоном. Было бы преувеличением сказать, что они проводили вместе очень много времени. Может быть они и встречались всего шесть или семь раз, но дело в том, что с другими людьми, не входившими в непосредственное окружение Его величество встречался и беседовал и того меньше. К тому же ни с кем, кроме этого церковного естествоиспытателя король не говорил на отвлеченные темы.
   - Скажите, святой отец, вы что-нибудь слышали о Раббане Комасе? спросил как-то монарх, наблюдая, как монах пересаживает чахлый росток из одной грядки в другую.
   Анри Контский встал, удивленно глядя на короля. Руки его были испачканы в земле, это странным образом усиливало впечатление его обескураженности.
   - Да, Ваше величество, слышал.
   - И что же именно?
   - Я тогда был еще совсем молодым человеком, ваше величество. Раббан Комас это несторианский архиепископ из Ирана.
   Король покачал головой.
   - Из Китая.
   - Да, да, именно. Его послал иранский ильхан. Это было очень странное событие. Сейчас, когда вы напомнили о нём, оно все отчетливее проступает у меня в памяти.
   Филипп усмехнулся.
   - Да, это был словно визит райской птицы. Посольство из сна. Но, что интересно, иранский владыка предлагал мне конкретное дело. И благородное к тому же.
   - Любопытно было бы узнать, Ваше величество.
   - Союз. Против турок. Пять тысяч войска. Освобождение Гроба Господня. Я почти дословно помню те переговоры. В предложениях потомка их... я забыл как его имя, монголы зовут его Потрясателем Вселенной; так вот в предложениях его не было ничего фантастического. И я почему-то уверен, что ильхан меня бы не обманул, возьмись я за это предприятие. Кажется тогда во мне зародилась эта тяга на восток.
   - И что же помешало свершению этого богоугодного дела, Ваше величество?
   Филипп присел на корточки и потрепал пальцем только что посаженый росток.
   - Мечта моя была похожа на это растение. И Ангерран де Мариньи, впрочем тогда еще не обладавший в своем имени дворянской приставкой, отсоветовал мне.
   - Понятно.
   - Вы знаете, святой отец, какие советы действеннее всего?
   - Не думал об этом, Ваше величество.
   - Те, которых вы не просите. Мариньи как-то в разговоре, в моем присутствии, но не обращенном ко мне, сказал, что для своего времени уже походы Ричарда Львиное Сердце были явлением устаревшим. Он разорил страну дабы прославиться лично. Это не дело государей.
   - Возможно, он был прав, - осторожно сказал монах.
   - Возможно. Но времена меняются. Никогда нельзя сказать заранее, время ли сейчас идти на восток или не время. Есть ли страшнее прегрешение, чем упущенная возможность? Я имею в виду королевские прегрешения. А Ангерран... - король слегка искривил в улыбке губы - когда-нибудь о нем скажут, что он опередил свое время. Не обо мне, заметьте, о нем. И мне его жаль. Что-то есть невыразимо жалкое в этом стремлении опередить время, подтолкнуть его. Насколько величественнее выглядят те, кто от времени отставал. Тот же Ричард.
   Анри Контский молчал, понимая, что король не нуждается в его комментариях к своим речам.
   - Но со временем понимаешь, что не во времени суть. Простите мне этот каламбур, святой отец. Отставание от него, и опережение, одинаково неважно. Как Вам кажется, вы понимаете о чем я говорю?
   - Мне кажется, да.
   Филипп встал с корточек и помассировал затекшие ноги.
   - Тогда, вместе с китайским несторианином прибыл к нам и какой-то монах, учитель их веры. Не несторианский проповедник, а китаец с бритой головой. Он неплохо говорил по-французски. Мне довелось побеседовать с ним. Юношеское любопытство.
   - Как же он смог выучить наш язык в тех краях?
   - Этого я не знаю, но помню, что он рассказывал поразительные вещи. Не только о своей вере, но и о востоке вообще. Поразительные по своей глупости. Так, по крайней мере, мне тогда показалось.
   - Вы не могли бы что-нибудь вспомнить из его речений, Ваше величество.
   - Очень много лет прошло, но главная мысль довольно проста. Аргументы забылись, а она сама вот - душа человеческая не умирает.
   - То же глаголет и Святая Церковь.
   Король поморщился.
   - Не спешите, святой отец. То, да не то. Причем, что интересно, китаец этот рассказывал сие не о своей, желтой, как он сказал вере, она сама меня нисколько не заинтересовала, а о вере какого-то большого соседнего народа. Так вот мысль эта вот в чем. Души не просто бессмертны. Они переселяются из одного тела в другое и так множество раз. Моя душа может влететь после моей смерти в тело какого-нибудь вора, или шлюхи. А ваша вселиться в собаку или в константинопольского патриарха. Разве не чушь?
   - Чушь, ваше величество, - убежденно сказал монах.
   - Более того, он утверждал, что моя душа где-то блуждала, в ком-то жила до вселения в мое тело. И мне не дано постигнуть, где именно она шлялась. Какая дикая идей!
   Анри Контский истово перекрестился, чем побудил Его величество к такому же действию.
   - Еретическая, безбожная и нелепая мысль. Она известна церковным мыслителям издавна, приписывается она одному старинному греку по имени Пифагор и даже его современникам была высмеиваема. Так что ваш монах не сказал вам ничего нового, а просто повторил старинную глупость.
   - Пифагор, - задумчиво произнес король.
   - Наши математики и геометры используют его некоторые практические мысли при возведении зданий и мостов, но ,в целом, Святая Церковь отвергает и осуждает его нелепое учение.
   - Ну и отлично! - сказал резко король и не попрощавшись пошел вон из оранжереи.
   ГЛАВЫ ШЕСТНАДЦАТАЯ
   РАС АЛЬХАГ
   Арман Ги в бешенстве носился по келье, сотрясая воздух самыми непристойными ругательствами на которые только был способен его язык. Его можно было понять, вряд ли бы отыскался на всем белом свете мужчина, способный воодушевится тем, что только что было ему обещано Черным Магистром.
   Лако сидел в углу и тоже, кажется, не блаженствовал. Он выглядел оцепеневшим. Глаза его были закрыты, в то время как ноздри, особенно, как-то отверсты.
   - Лако, а Лако, разрази тебя дьявол, ты что спишь?!
   - Нет, мессир.
   - Надо бежать отсюда Лако. Немедленно!
   - Посмотрите в окно, мессир.
   Арман Ги взобрался на каменный выступ и заглянул в оконный проем.
   - Да, дьявол мне в глотку и печень, высоко. Слишком высоко!
   - А теперь попробуйте дверь, мессир, - сказал слуга все также не открывая глаз.
   Дверь была обита железом и выглядела настолько внушительно, что бывший комтур не стал приставать к ней с испытаниями, а обратил бессильный свой гнев против слуги.
   - И это все, что ты мне можешь предложить?!
   Лако, не открывая глаз, развел руками.
   Арман Ги зарычал от злости и снова стал кружить по келье, пиная время от времени стоптанными сапогами каменные стены.
   - Ты напрасно надеешься, что тебя эта чаша минует, напрасно, Лако.
   - Отчего вы решили, мессир, что оскопление производится чашей?
   - Ты еще смеешь шутить?!
   - Что же мне еще остается?
   Этот впечатляющий обмен репликами был прерван скрипом открывающейся двери. Из темноты коридора в узилище бывшего комтура и его слуги были впихнуты их старые друзья, Симон и Наваз. Проскрипев в обратном направлении, дверь закрылась. Персияне, причитая что-то по-своему и отряхивая изрядно обтрепавшиеся халаты, поднялись с пола.
   Увидев своих недавних спутников по горной прогулке, они повели себя по-разному. Наваз закручинился, предвкушая, видимо, новые издевательства. Симон, наоборот, почти обрадовался. По крайней мере за издевательскую ухмылку на его устах можно было ручаться.
   - Что ты смеешься, негодяй?! - подступил к нему Арман Ги с занесенными кулаками.
   - Я и не думал смеяться, господин! - быстренько совершил крестное знамение зороастрийский выкрест.
   - Ты радуешься тому, что оказался прав? Ты слишком торопишься. Прежде чем над нами произведут то, что... прежде чем... короче говоря у меня еще будет время вытрясти из тебя душу.
   Симон прижался спиной к стене и опять истово перекрестился.
   - Я это знаю, господин. Кроме того, у меня нет особого повода для радости.
   - Не лги! - крикнул бывший комтур и его кулак снова угрожающе замаячил над головой евнуха. - Чего вам быть в печали, вы тут среди своих, хуже вам уже не будет. Эта безногая туша мне рассказала, что еды и прочего здесь вдоволь. Будете сыты и пьяны. Только подштанники свои будете сами стирать и вывешивать на стенах, - сказав это Арман Ги вдруг бешено захохотал, колотя себя кулаками в грудь, как бабуин. Необъяснимая уверенность в благоприятном исходе дела, оставившая его сразу после разговора с Черным Магистром, никак не желала возвращаться.
   - Успокойтесь, мессир, - негромко предложил Лако.
   - Что? - взревел рыцарь. - Что?! Ты смеешь давать мне такие советы! Ты, кусок навоза из-под паршивой коровы!
   И Арман Ги с размаху пнул сапогом своего слугу в бедро. Тот сильно качнулся, но не открыл глаз. Это еще больше разозлило бывшего комтура, он отошел на два шага и решил нанести следующий удар с разбега. Но тут его ждала неудача. В последний перед ударом миг, слуга, все так же продолжая притворяться дремлющим, качнулся в сторону, и сапог Армана Ги пришелся в стену. Рыцарь громко застонал от боли и повалился на солому.
   Евнухи забились в дальний угол. Они опасались самого худшего.
   Лако встал и наклонившись над хозяином негромко произнес.
   - Мессир, очнитесь, вспомните о своем великом предназначении.
   Валяясь туда-сюда по усыпанному соломой полу и скрипя зубами, бывший комтур прорычал.
   - Я начинаю сомневаться, Лако, что тайна тамплиерства стоит той цены, которую я должен буду за нее заплатить.
   - Тише, мессир, тише.
   Бывший комтур уже стал приходить в себя, рыцарская истерика заканчивалась.
   Лако посмотрел в сторону соседей по заключению. Они демонстративно взирали в другую сторону, будто бы их заинтересовали разводы сырости на стене.
   Наконец Арман Ги полностью овладел собой, лицо его сделалось хмурым и сосредоточенным. Он встал с пола и принялся снова расхаживать по каменной пещере от окна к двери и обратно, заметно припадая на правую ногу.
   В келье сохранялось напряженно-обреченное молчание. Нарушил его Симон.
   - Господин, - мягко и осторожно обратился он к рыцарю прижимая руки к груди.
   Бывший комтур остановился над своим бывшим пленником.
   - Чего тебе?
   - Позвольте мне сказать несколько слов. Надеюсь, разумных.
   - Говори свои слова.
   - Я знаю каким образом мы все могли бы выбраться отсюда. Вы могли бы не подвергаться ужасной операции. Ужасной, я знаю что говорю.
   - Это и без твоих заверений понятно. Излагай, что у тебя за план. И почему ты говоришь "мы все". Вам зачем бежать отсюда?
   - Извините, господин, я потом это объясню. Но сначала я хотел бы поговорить о другим, о вашем предназначении.
   - Что-о, - Арман Ги выпучил глаза, а Лако даже открыл.
   - Нет-нет, не думайте, я не подслушивал, но слышал то, о чем вы говорили с вашим благородным слугой. Но не в этом дело. Главное, о вас мне рассказывал еще мой хозяин, Нарзес.
   Арман Ги неуверенно потрогал свой ус.
   - Что именно он тебе рассказал?
   - Немного, но достаточно для того, чтобы сделать вам сейчас хорошее предложение.
   Бывший комтур, молча разъедая взглядом перса, продолжал теребить растительность на верхней губе.
   - Нарзес сказал мне, что Вы странствующий рыцарь-тамплиер. Странствуете вы не в поисках денег или славы. Это было бы заметно сразу.
   - В поисках чего же странствую?
   Симон неуверенно улыбнулся.
   - Хозяин мой, Нарзес, говорил мне, что некогда, и не очень давно, в этих местах, или поблизости от них, были большие христианские царства и Орден Тамплиеров имел в их величии свою блестящую долю.