Знаете, Уиллик, я способен на это, Уиллик. Никогда прежде мне и в голову не приходило, что я способен на нечто подобное. Да, я убью его. Какой из вас получился хороший учитель, Уиллик!
   Но он молчал, не проронив больше ни слова, жребий еще не был брошен, и я продолжал висеть, дрожа, в его кулаке, пока, наконец, он не отпустил мою рубашку и не отодвинулся от меня. Тогда я открыл глаза и увидел, что он опять сидит за столом с потемневшим от гнева лицом. Он посмотрел на меня и хриплым голосом сказал:
   - Сядь!
   Я сел. Дрожь постепенно стала униматься.
   - Сожалею, что потерял терпение, - сказал он. - Ты не должен был так меня злить.
   Ну и ловкач, подумал я, сумел ко всему прочему представить себя пострадавшей стороной!
   - Одну вещь ты сказал, - пробормотал он. Он перелистал пачку бумаг, лежавшую перед ним. - О показаниях миссис Гамильтон. Она продиктовала их, подтвердила под присягой и расписалась под ними. Я готов во многом тебе поверить, но на этот раз я желаю услышать правду. Мне надоело возиться с тобой, я хочу услышать правду и покончить с делом.
   Я ждал. Он все еще мог сказать свое последнее слово. Я ждал.
   - Все, что я хочу знать, - сказал он, - это почему вы не сказали миссис Гамильтон, что вы из профсоюза.
   Так, значит, вот в чем дело. Я действительно почувствовал облегчение и даже сел поудобнее, вытянув ноги. Наконец мы подошли к последней черте. Я в последний раз скажу ему правду, а он скажет мне, что я упустил предоставленную мне возможность, и тогда я перегнусь через стол и сомкну руки у него на глотке, и никакая сила в мире не заставит меня их разжать, пока он не перестанет дышать.
   Я сам удивился своему спокойному, ровному голосу, когда заявил:
   - Первым делом Уолтер сказал миссис Гамильтон, что мы представители Американского союза инженерно-технического персонала и квалифицированных рабочих.
   - Черт тебя подери! - Он пододвинул ко мне бумаги. - Вот читай!
   Почему я должен читать эти измышления? Я не притронулся к бумагам и повторил:
   - Первым делом Уолтер сказал миссис Гамильтон, что мы представители Американского союза инженерно-технического персонала и квалифицированных рабочих. Что дальше?
   Он откинулся в кресле и, подняв брови, смотрел на меня.
   - Ты знаешь, я почти верю тебе, я действительно хотел бы верить. Но только второй партнер уже объяснил, что это не ее дело, кто он и откуда приехал.
   Я помедлил, прежде чем ответить. Сейчас я мог бы изменить свои показания, согласиться с показаниями Уолтера. Возможно, это было бы самое лучшее. Но, не предусмотрев такого варианта с самого начала, я попал в положение, когда отступление было уже невозможно. Я не мог пойти на попятную, даже если бы и захотел.
   - Ну? - спросил он.
   - Уолтер более умный, чем я. Он, вероятно, не хотел, чтобы Джерри его избил.
   Он обдумал сказанное мною, скривил губы и так нахмурил брови, что почти не было видно глаз. Он перебирал документы и некоторое время спустя произнес:
   - Но почему она соврала? Какова была причина?
   Был ли он искренен? Я следил за ним, стараясь понять, и постепенно паническое спокойствие рассеивалось, и я снова мог соображать. Наблюдая за ним, я думал: "Он просто лицемер, страдающий от комплекса вины, больше ничего. И какова будет его защитная реакция, как он сможет себя простить?"
   Если я этого не сделаю, то сделает кто-нибудь другой. А человеку надо зарабатывать на жизнь.
   Что все это для него означало? Я чуть не засмеялся, когда вспомнил, что минуту назад я на самом деле собирался его убить.
   Он секунду смотрел на меня, затем сказал:
   - Подожди здесь. Я вернусь через минуту.
   Я отвернулся от него.
   Он вышел, тяжело ступая, и закрыл за собой дверь. Я закурил сигарету, и у нее был отвратительный вкус. Я не спал уже не помню сколько времени, и с самого утра у меня не было ни крошки во рту. Я скорчился, но продолжал курить, с трудом ухитряясь ни о чем не думать, а докурив, положил окурок в пепельницу.
   И в этот самый момент дверь открылась и вошел Уиллик.
   - Вы свободны, можете идти, - с ходу объявил он. - Ваши вещи у дежурного на входе. Здесь с вами хочет поговорить репортер.
   Я с любопытством взглянул на него:
   - Да неужели?
   - Я бы на вашем месте не стал особенно распространяться перед ней.
   - Перед ней?
   - Она ждет вас в офисе внизу, если вы захотите с ней говорить.
   - Я бы хотел с ней поговорить.
   Я был свободен. Самого страшного удалось избежать. Меня наполнила какая-то сумасшедшая радость. Чем дольше я находился под подозрением в этом здании, тем более неуправляемыми становились мои чувства и тем более сумбурными.
   Уиллик что-то проворчал себе под нос и пропустил меня в коридор. Я шел за ним вниз по лестнице на первый этаж. Он указал на дверь и сказал:
   - Сюда.
   Я задумался над тем, что скажу ей, этой девушке-репортеру, и у меня снова резко испортилось настроение. Я начал злиться, и злость грозила перерасти в ярость. Мне хотелось сказать Уиллику на прощанье что-нибудь этакое, ехидное. Но в последний момент забыл об этом и расстался с ним, не сказав ни слова.
   Глава 8
   Как только я увидел ее, девушку-репортера, я сразу же узнал ее, но не мог вспомнить, где и когда с ней встречался. Ей было лет девятнадцать - двадцать, она была элегантна и красива, разве что красота ее была чуть-чуть вызывающей или чрезмерно броской. Черные волосы подстрижены коротко, по последней моде, и уложены волнами. Глаза слегка подведены. На ней был темно-синий костюм с узкой длинной юбкой и коротким жакетом поверх белой блузки. На ногах - чулки и черные туфли на высоком каблуке.
   Она стояла возле окна у дальнего конца длинного деревянного стола. Кроме этого стола и простых деревянных стульев по обе его стороны, здесь никакой другой мебели не было. Когда я вошел, она обернулась и пошла мне навстречу с характерной для ее профессии холодной улыбкой. Она обошла стол и протянула мне тонкую белую руку жестом, достойным Одри Хепберн.
   - Здравствуйте. Я Сондра Флейш из "Путеводной звезды".
   Моя рука застыла в воздухе.
   - Флейш? Улыбка стала шире.
   - Да, он мой папа. Но я не работаю у него. Я работаю в "Путеводной звезде". И тогда я вспомнил:
   - Да, ну конечно же...
   Тоненькие брови поползли вверх.
   - Простите? - Ее протянутая мне рука тоже застыла в воздухе.
   - Вы учитесь в Монекийском колледже?
   Она опять улыбнулась, но сейчас в ее улыбке сквозило удивление.
   - Да. Учусь.
   - Я тоже там учусь.
   Улыбка погасла, и на лице отразилось разочарование.
   - Вы учитесь?
   - Ну, конечно, учусь. Минутку, я покажу вам свою зачетку. - Я полез было в карман, но вспомнил, что они отобрали ее у меня. - Подождите минуту, я только возьму у дежурного свой бумажник.
   - Ну, что вы, - поспешно сказала она, - я верю вам на слово.
   Я смотрел на нее и улыбался как дурак, затем уселся за стол.
   Мне не пришло в голову связывать фамилию управляющего с Сондрой Флейш прежде всего потому, что в колледже я, в сущности, ее не знал. Она была известна тем, что вела колонку в "Индейце", газете колледжа, поэтому приходилось не раз слышать о ней и даже встречать ее в студенческом городке. Но мы не были знакомы, потому что она водила компанию с богатыми студентами, а я с седеющими ветеранами, и наши пути никогда не пересекались.
   Но теперь, при весьма странных обстоятельствах, мы в конце концов познакомились, и я смотрел на нее как на старого друга. Знакомое - весьма отдаленно - лицо возбудило во мне воспоминания о нормальном, духовном мире, который мне был близок и дорог, а Сондра олицетворяла этот мир. И сейчас я просто сидел и смотрел на нее.
   По-моему, ей нравилось, что я любуюсь ею. Она снова улыбнулась уже не заученной профессиональной улыбкой, а просто тепло, по-человечески, а потом села напротив меня.
   - Вы удивили меня, - сказала она. - Я не ожидала встретить соученика в нашей местной Бастилии.
   - Я и сам не ожидал очутиться здесь, - сказал я. - Но какого.., что, скажите, Бога ради, вы делаете здесь?
   - Прохожу полугодичную практику, - сказала она. - Папа хочет, чтобы я проводила дома хотя бы часть времени, и поэтому я здесь. У меня степень магистра по журналистике, так что эти полгода стажируюсь в "Путеводной звезде". - Она улыбнулась и пожала плечами. - Это не "Нью-Йорк тайме", конечно, но, думаю, с этим можно повременить до окончания колледжа.
   - Господи, - сказал я. Я и вправду сказал "Господи". - После всего этого г.., всего этого абсурда, который я пережил, вы просто услада для моих больных глаз.., в буквальном смысле слова... И больной челюсти, - добавил я, поглаживая себя по лицу, там, где особенно остро ощущалась "зубная боль".
   Сондра нахмурилась.
   - Вы хотите сказать, что они вас били?
   - "Били" - не то слово.
   Из большой черной сумки, висевшей у нее на плече, она достала карандаш и блокнот для стенографирования.
   - Сейчас вы все мне расскажете, - сказала она. Я так и сделал. Я рассказал ей о своей работе, о письме Чарлза Гамильтона и обо всем, что последовало за ним, когда мы приехали в Уиттберг. Она делала записи скорописью, задавая попутно вопросы, уточняя подробности, и все время слушала меня с серьезным, а порой со взволнованным видом. Когда я закончил свой рассказ, она быстро пролистала свои заметки, а затем сказала:
   - Это ужасно, Пол. Я никогда не думала, что полиция в этом городе может быть такой злобной, и я не могу поверить, что это мой папа приказал им действовать таким образом. Должно быть, они действовали по собственной инициативе, и если думали, что это понравится моему папе, то глубоко ошибались. Я расскажу ему об этом, поверьте мне, и поговорю с редактором, чтобы мою статью поместили на первой полосе. Ждите сегодняшнего вечернего выпуска. Им это не сойдет с рук, Пол, поверьте мне.
   - Хотелось бы надеяться.
   - Им не удастся отвертеться. - Она поднялась, очень молодая, очень решительная и очень красивая. - Вот увидите. Вы возвращаетесь в мотель?
   - Скорее всего, да.
   - Я вам туда позвоню. Мы доберемся до самой сути. - Говоря это, она подошла и протянула мне руку, и на этот раз я ее пожал. - Именно для этого существуют репортеры, - сказала она. - Чтобы доносить до народа правду.
   Я улыбнулся ее убежденности.
   - Вот уж мы им зададим, - шутливо заметил я.
   - Держу пари, что зададим. - Она крепко пожала мне руку. - Бегу в редакцию, чтобы успеть подготовить материал к вечернему выпуску.
   - Правильно.
   - Я позвоню вам. Пол.
   - Хорошо.
   Мы вышли в вестибюль, и я проводил ее до входной двери, где на высокой платформе у самой массивной дубовой двери сидел мужчина в форме с нашивками на рукавах. Там мы снова обменялись рукопожатиями, и она снова пообещала позвонить. А я поспешил за своим бумажником.
   - Я Пол Стендиш, - сказала я дежурному. - У вас мой бумажник.
   - Совершенно верно. - Он протянул мне пакет со словами:
   - Проверьте содержимое, напишите вот здесь, что все получили в полной сохранности, и поставьте свою подпись.
   Поскольку все действительно было в целости и сохранности, я подтвердил это в соответствующей форме, потом надел ремень, вдел в ботинки шнурки и убрал бумажник в карман. Затем снова подошел к дежурному:
   - Я хочу поговорить с моим другом, Уолтером Килли.
   - Время для посещения - с двух до трех.
   - Время посещения? Он арестован?
   - Вы сможете поговорить с ним в любое время с двух до трех.
   - Но ведь.., разве они его не отпустили? Меня же отпустили.
   - Мне это не известно, - сказал он. - Время посещения с двух до трех.
   - Я подожду, - сказал я. Он пожал плечами:
   - Как хотите.
   У противоположной стены была скамья. Я подошел к ней и сел. Большие часы над головой дежурного показывали шесть двадцать.
   Уже наступило утро, и, следовательно, я провел в этом здании двенадцать часов. Я закурил сигарету и поерзал, устраиваясь поудобнее на скамье, готовый провести здесь еще двенадцать часов. Мне надо поговорить с Уолтером, понять, что происходит и что мне следует делать дальше. В этой игре я был всего лишь любителем и без Уолтера был обречен на проигрыш.
   Без двадцати пяти минут семь из глубины здания показался Джерри. Ленивой походкой он приблизился ко мне и с ухмылкой проговорил:
   - Известно ли вам, какой срок дают за бродяжничество?
   - Я жду мистера Килли. Он указал на часы.
   - Видите секундную стрелку? Сейчас она на отметке девять. Как только она совершит круг и перейдет эту отметку, вы будете считаться бродягой. И я арестую вас за бродяжничество. И тогда вы проведете здесь тридцать дней. Вам это подходит?
   Бросить Уолтера? Но я пропаду без него. Я не буду знать, что делать. Я следил, как движется секундная стрелка, от двенадцати к одному, потом к двум, к трем, и думал, стоит ли тягаться с Джерри. Я не мог идти один в этот город. Секундная стрелка прошла отметки четыре, пять и шесть, я взглянул на Джерри и понял, что он не шутит и что больше всего на свете он хочет, чтобы, когда секундная стрелка дойдет до отметки девять, я все еще сидел на этой лавке, и тогда у него будет повод снова затащить меня внутрь. Когда секундная стрелка прошла отметку семь, я встал, а когда она подходила к девяти, я открывал уже наружную дверь.
   Небо перед восходом было мрачным, и улицы выглядели убогими и заброшенными. Стоя на тротуаре, я ощущал прохладу утреннего воздуха и некоторое время глядел на здание, пока из дверей не вышел Джерри. Он остановился на верхней ступеньке и с всегдашней своей ухмылкой взирал на меня. И я пошел налево.
   Куда мне идти? Что делать? Они не отпускают Уолтера; мне надо во что бы то ни стало вызволить его отсюда. И немедленно покинуть этот злополучный город. Но как это сделать?
   Мне нужно кому-то позвонить. Проходя мимо закрытой аптеки, я заметил в витрине синюю табличку с надписью, из которой следовало, что в аптеке имеется телефон, которым при необходимости можно воспользоваться, и мне захотелось кому-то позвонить.
   Но куда? Может, позвонить в Вашингтон? Но я там никого не знаю. Я и правда никого не знал в АСИТПКР, кроме Уолтера. Я их не знаю, и они меня не знают. И насколько мне известно, Уолтер находится в городе, где вообще нет никаких проблем.
   Тогда кому? Доктору Ридмену? Эта мысль меня просто покоробила. Какой, черт возьми, от него толк?
   Я дошел до Харпер-бульвара и увидел открытую забегаловку. Я старался сосредоточиться на своих проблемах - ведь Уолтер все еще находится в тюрьме! но яркий неоновый свет сбил меня с толку. Я вдруг понял, что смертельно голоден. Раньше я как-то этого не замечал: голова была забита совсем другим.
   Я попытался пройти мимо забегаловки, чувствуя, что было бы нечестно по отношению к Уолтеру в подобный момент думать о еде, но не смог. Терзаясь угрызениями совести, я тем не менее вошел и заказал две порции яичницы с беконом, ржаную булочку, колбасу и три чашки кофе. Расправившись со всем этим, я почувствовал себя лучше и морально и физически. За последней чашкой кофе я закурил, окончательно расслабился и стал размышлять.
   Как оказалось, все мои мысли заканчивались знаком вопроса. Что в эту самую минуту происходит с Уолтером? Что случится со мной? Каким образом мы с ним сможем убраться прочь из этого ужасного города? Кто в действительности убил Чарлза Гамильтона и связано ли это на самом деле с присутствием в городе представителей АСИТПКР?
   Только теперь мне стала ясна логика событий. Во-первых, Гамильтон был убит. Застрелен. Полиция явилась к его жене, и та рассказала им о нас, но по какой-то причине солгала, сказав, что не знает, зачем мы хотели видеть ее мужа. Тогда они отправились к нам, ворвались с револьверами на изготовку, потому что мы были таинственными незнакомцами, угрожавшими женщине, а потом, вполне вероятно, убившими ее мужа. Как только они выяснили, что мы были представителями профсоюза, Уиллик позвонил Флейшу и получил от него указание: создать парням из профсоюза трудности. Флейш даже не поленился приехать, чтобы взглянуть на нас.
   Я не думаю, что с того момента, когда они узнали, кто мы, Уиллик и компания всерьез подозревали нас в убийстве, но они продолжали выполнять указание Флейша. Они создали-таки нам трудности. А Уолтеру все еще продолжают их создавать. По-видимому, меня отпустили потому, что я оказался слишком наивен, чтобы осознать эти трудности, и через некоторое время мог бы добиться оправдания с помощью междугородного звонка.
   Обо всем этом я додумался сам. Но почему миссис Гамильтон солгала, я не мог понять. Почему был убит ее муж и кто его убил - до этого я не мог додуматься. Как я умудрился дожить до двадцати четырех лет и не знать, что такое возможно, - это выше моего понимания.
   Туша сигарету в блюдце, я взглянул на часы и был удивлен, что уже восемь часов пять минут. Этого не могло быть; ведь когда я вышел из полицейского участка, не было еще и семи часов.
   Время шло, и не оставалось ничего, кроме времени. Ни знаний, ни власти, ни влияния, ни друзей - ничего, кроме времени; и даже оно было ограничено.
   Я вдруг осознал, что должен срочно начать действовать, - сколько времени ушло с тех пор, как меня отпустили, а я до сих пор ничего не предпринял, ничего-ничегошеньки. Необходимо немедленно начинать действовать.
   Я снова подумал, что надо кому-то позвонить, и снова отбросил эту мысль. Помимо того, что я просто не знал, кому можно звонить в такой час, звонок с просьбой о помощи - это пассивный ход, а мне хотелось активных действий. Меня отпустили; и я должен воспользоваться этой благоприятной возможностью.
   Но что же можно предпринять?
   Ведь существует миссис Гамильтон, черт ее подери! Я должен пойти к ней и разобраться, почему она так поступила.
   Заплатив по счету, я вышел из забегаловки и направился в сторону мотеля. Был уже день. Движение на Харпер-бульваре становилось все более оживленным по мере приближения к центру. Я шел, чувствуя на себе случайные взгляды людей из проезжавших мимо автомобилей, и это вызывало у меня желание заорать им: "Знаете ли вы, что ваш город сделал со мной? Знаете ли вы, знаете ли вы?" Я закурил последнюю сигарету.
   Эмоциональное напряжение, вызванное пребыванием в тюрьме, на самом деле еще не улеглось. Множество чувств роилось в моей душе, стремясь выплеснуться наружу, и это мешало мне сосредоточиться. Ярость, страх, жалость к самому себе, самоуверенная радость и паническое спокойствие постоянно сменяли друг друга, и соответственно менялся мой душевный настрой. Тем не менее все это время я продолжал идти, остановившись лишь однажды, чтобы купить сигарет, и все это время я продолжал думать, что прежде всего мне следует повидаться с вдовой Гамильтон.
   Наконец я дошел до мотеля. Проходя мимо стойки дежурного, я взглянул на часы и увидел, что было четверть девятого. Я подошел к двери нашего номера и обнаружил, что она не заперта.
   В номере все осталось по-прежнему, тот же беспорядок, как в момент нашего с Уолтером ареста. Даже ключи от "форда" до сих пор лежали на письменном столе, там, где стояла пишущая машинка, до того как Джерри сбросил ее на пол.
   Я поднял машинку и поставил на письменный стол. Джерри хорошо над ней поработал. Клавиши разбиты, от валика оторваны металлические линейки, а вся станина изогнута. Я знал, что пишущая машинка принадлежала профсоюзу, а не лично Уолтеру, но бессмысленный дикий вандализм все равно вызвал отвращение. Я принялся собирать разбросанные по полу вещи, стараясь навести хотя бы видимость порядка. Я не знал, зачем я трачу на это время, а не иду сразу в дом Гамильтона, но, видимо, мною двигало мое всегдашнее пристрастие к чистоте.
   Мой чемодан, впрочем очень старый, теперь уже никуда не годился. Крышка была наполовину оторвана, и Джерри даже ухитрился оторвать ручку с одной стороны. Я положил бедолагу на кровать и начал складывать в него одежду. На наших белых рубашках, белье и носках были видны следы подошв. - В номере имелся комод, и я как попало, вперемешку, запихал в него все наши с Уолтером вещи. Затем снова положил грязное белье в мешок для стирки, разбросанные по всей комнате канцелярские принадлежности в ящик письменного стола, а простыни и одеяла на кровати. Когда я поднял с пола портфель Уолтера, что-то побудило меня заглянуть внутрь, и я стал перебирать находившиеся в нем документы. Письма от Чарлза Гамильтона исчезли, но я почему-то знал, что так и должно быть. Итак, теперь Уиллик - и Флейш - располагают фамилиями двадцати пяти человек, подписавших второе письмо.
   Их обязательно надо предупредить. Я сел на свою кровать и попытался припомнить хотя бы одну из этих фамилий. Я смогу предупредить этого человека о грозящей ему опасности, а он предупредит остальных. Но ни одной фамилии вспомнить не мог.
   Ладно, миссис Гамильтон, должно быть, знает кого-нибудь из тех, кто подписал письмо, и скажет мне. Пусть она скажет мне это, а также и то, почему она солгала Уиллику.
   Наконец я вышел из номера, закрыл за собой дверь и вскочил в "форд". Я выехал со стоянки и направился на север по Харпер-бульвару.
   Глава 9
   Был жаркий, солнечный день с безоблачным голубым небом: точно такой же, как вчера. И над Четвертой улицей царило такое же спокойствие, создавалось впечатление, что все домохозяйки смотрят телевизор в затемненных шторами гостиных, а их дети где-то играют, плавают или катаются на самокатах. Я припарковал "форд" перед домом Гамильтонов, подошел к входной двери и позвонил.
   Вначале никто не ответил. Я позвонил еще раз и, когда опять никто не ответил, стал звонить, не отрывая пальца от кнопки. Наконец дверь открылась настежь, и миссис Гамильтон посмотрела на меня с выражением смертельного ужаса в глазах.
   - Убирайтесь прочь! Не приходите больше сюда! Оставьте меня в покое!
   - Мне надо с вами поговорить, - сказал я совершенно спокойным тоном. Ее резкость каким-то странным образом заставила меня успокоиться.
   - Убирайтесь прочь! - прошипела она.
   - Из-за вас я провел ночь в тюрьме, - сказал я, повысив голос. - Мой друг до сих пор там, и это все по вашей вине. Вы солгали полиции, и я хочу знать почему.
   Она заморгала глазами, и на лице ее читалось смущение.
   - Я вовсе этого не хотела, - стала она оправдываться, скорее перед самой собой, чем передо мной. - Я вовсе этого не хотела, - повторила она, затем, глядя на меня, произнесла:
   - Мой муж мертв. Неужели вы этого не понимаете? Сегодня днем состоится панихида в похоронном бюро.
   - Я хочу знать, почему вы солгали.
   Нас разделяла внутренняя дверь, затянутая противомоскитной сеткой, и она смотрела на меня сквозь нее, умоляя уйти, но теперь я был слишком зол, чтобы сочувствовать ей. В конце концов она прислонилась к дверному косяку и, тупо уставившись на мой галстук, сказала:
   - Я испугалась. Я не хотела им ничего говорить о профсоюзе, о письме Чака, я не хотела, чтобы они знали. Я испугалась и не подумала, а потом было уже поздно, я уже успела сказать кое-что и уже не смогла бы что-нибудь изменить.
   - Вы можете сделать это теперь, - сказал я. - Мой друг все еще в тюрьме. Вы можете позвонить в полицейскую комендатуру и сказать им...
   - Нет, я не могу, я... - Она посмотрела мне в лицо, затем перевела взгляд куда-то у меня за спиной и внезапно изменилась в лице. - Оставьте меня в покое! - закричала она. - Я не хочу с вами разговаривать! - И она захлопнула дверь.
   Я обернулся и увидел Джерри, который направлялся ко мне, улыбаясь и качая головой. Один из его напарников стоял чуть поодаль.
   - У вас что, совсем нет мозгов в голове? - сурово спросил Джерри.
   - Вы слышали, что она сказала? Он медленно и насмешливо кивнул.
   - Слышал. Она сказала, чтобы вы убирались. Я думаю, что это великолепная мысль. - Он протянул руку, чтобы взять меня за локоть. - Вы продолжаете делать успехи, сынок. Вот уже два раза вы побеспокоили эту женщину.
   Я отдернул локоть от его протянутой руки.
   - Но она сказала мне почему! Она сказала, почему она лгала и продолжает лгать вам. Она боялась упомянуть профсоюз, только и всего. Спросите у нее, она...
   На этот раз ему удалось схватить меня за локоть, и он стал тянуть меня прочь от дома Гамильтонов.
   - Способны ли вы на нормальные человеческие чувства? Эта женщина только что овдовела, разве вы этого не знаете? А теперь оставьте ее в покое.
   - Но она лгала вам.
   Он тянул меня за руку, я сопротивлялся. Вдруг он отпустил мою руку, посмотрел на меня, вздохнул и сказал:
   - Мне позвать Бена, чтобы он помог с вами справиться?
   Я взглянул на другого полицейского:
   - О, это Бен?
   - Совершенно верно, - ответил Джерри.
   - Это тот, который бил меня, не так ли? Джерри ухмыльнулся:
   - Кажется, он действительно стукнул вас пару раз. Я вспомнил беспомощный страх и ярость, которые я испытал, когда Бен ударил меня.
   - Тогда на мне не было очков, - сказал я, - так что я не мог разглядеть как следует, кто это делал. Джерри снова дернул меня за руку.
   - Почему бы вам не подойти ближе и не разглядеть получше? - спросил он.
   Тут я почувствовал, как судорога свела мой желудок, как будто я собирался сделать что-то грубое и старался удержать себя от этого.
   - Охотно, - сказал я.
   Мы подошли к Бену, и я увидел его вблизи. Здоровенный парень, слегка неряшливый внешне, как и все они, смахивающий на опустившегося моряка. Его глаза казались слишком маленькими при таком массивном лице с тяжелым подбородком. Я смотрел на него, а он смотрел на меня без всякого выражения. Но он ожидал, что я сделаю то, чего опасался мой желудок; ему хотелось, чтобы я это сделал. И еще он хотел, чтобы я попытался его ударить или броситься на него.