— Значит, мы — друзья?
   — Вы сами знаете — я вам предан.
   — Легко сказать, месье Шаво.
   — А еще легче доказать, когда это правда. Испытайте меня. Вы в вашей записке сказали, что нуждаетесь во мне. Я здесь. Испытайте меня.
   Алина заметно колебалась — на ее лбу появилась маленькая морщинка. И наконец сказала:
   — Я начинаю чувствовать себя виноватой за то, что послана вам записку. — Молодой человек открыл было рот, собираясь протестовать. — Нет, нет, я верю в вашу искренность. И не поколебалась просить вашего покровительства, но, понимаете, это дело едва ли может быть названо покровительством, поскольку оно потребует большей преданности, чем я вправе ожидать от вас.
   — Мадемуазель, вы раните меня и недооцениваете себя.
   — Нет. Не сердитесь, но я права. — Алина выдержала паузу, прежде чем продолжить. — Давайте забудем об этой записке. Так лучше.
   — Но это невозможно! — вскричал бедный Шаво, чувствуя, что он совершил какую-то оплошность, но какую именно? Потом его вдруг осенило, и он добавил: — Это, очевидно, означает, что вы во мне больше не нуждаетесь?
   — Вовсе нет, — отозвалась Алина. — Я буду совсем откровенна, месье. Мне нужен человек, который любит меня достаточно крепко, чтобы рискнуть ради меня жизнью.
   Шаво прервал ее:
   — Мадемуазель, я вас умоляю! Вы сказали, что вам нужен человек, который вас так любит, что способен ради вас рискнуть жизнью?
   — Да.
   Шаво поднялся и встал перед ней:
   — Я здесь.
   — Но, месье…
   — Я здесь, — повторил молодой человек.
   — Значит… вы любите меня?
   — Так сильно, как только вы могли бы желать.
   — Ах!
   Глаза Алины вдруг наполнились нежностью, и она протянула руку. Шаво принял ее, опустился на колени и покрыл пальчики поцелуями.
   — Вы это знаете! — пылко вскричал он. — Вы отлично это знаете!
   — Возможно, — улыбнулась Алина. — В конце концов, я надеялась на это.
   Ее тон и взгляд заставили молодого человека затрепетать от радости. Вдруг он поднялся со словами:
   — Но я не желаю получать проценты вперед за будущее счастье. Чем я могу вам помочь?
   — Вы так отчаянно желаете рискнуть вашим счастьем?
   — Нет, я мечтаю его заслужить.
   Алина смотрела на него:
   — В конце концов, вы сами можете решить, стоит оно того или не стоит. Если вы решите, что не стоит, я на вас не обижусь.
   Но Шаво нетерпеливо повторил:
   — Расскажите мне.
   Алина снова изобразила нерешительность, потом сказала, не поднимая на него глаз:
   — Начнем с того, что меня оскорбил мужчина.
   Француз пожал плечами:
   — Я поколочу его, а если хотите — убью. Что еще?
   — Это все.
   — Все? — недоверчиво и скептически произнес он.
   — Да.
   Шаво засмеялся:
   — Но, мадемуазель, я думал, вы собираетесь просить меня рискнуть жизнью. Это же нелепо — никто в Маризи не выстоит против меня и пяти минут.
   — Тем лучше; значит, моя месть неотвратима.
   — Этот мужчина… Вы хотите, чтобы я убил его?
   Алина подпустила еще ненависти во взгляд и ответила:
   — Да.
   Как ни странно, месье Шаво был поражен. У него не было иллюзий по отношению к женщинам: он знал, что дьявольского в них порой не меньше, чем ангельского, но он все же не ожидал столь холодного и лаконичного смертного приговора. Сомневаться в искренности Алины не приходилось; она желала смерти какого-то мужчины. Шаво смотрел на нее с любопытством.
   — Значит, он смертельно вас оскорбил?
   — Да. Я не могу рассказать вам всего, месье, но если бы я это сделала, вы разделили бы мой гнев. — Впрочем, удивление Шаво не осталось ею незамеченным, и она добавила: — Но у вас еще есть время передумать…
   Я не сообщила вам его имя.
   — Скажите мне его.
   — Вы уверены?
   — Скажите.
   — Его имя Ричард Стеттон.
   Шаво бросил на нее быстрый взгляд:
   — Стеттон! Американец, который был здесь вчера вечером?
   — Да. Он был здесь вчера вечером… и остался после…
   — Я помню, — прервал ее Шаво. — Я видел его.
   И удивился, какого лешего хочет этот парень.
   — Когда-нибудь, — сказала Алина, — я расскажу вам, что он сделал. Он не только оскорбил меня; он угрожал мне и… признаюсь, я боюсь его. Вот почему нельзя медлить.
   — Я не стану медлить.
   — Нужно сделать это сегодня вечером.
   — Сделаю.
   Алина взяла руку молодого человека и поднесла ее к губам.
   — Ах! — пробормотала она. — Если я еще не полюбила вас, месье Шаво, то только потому, что не осмеливалась. Что я могу еще сказать, разве что напомнить свое правило?
   — Я ни на чем не настаиваю! — воскликнул молодой человек, в сердце его бушевала радость. — Только… сейчас, когда я вижу вас… каждое мгновение моего ожидания — это год.
   Он схватил ее за обе руки и заглянул ей в лицо пылающим взором.
   Алина вдруг выдернула руки, глаза ее холодно блеснули.
   Что ж, ваша любовь будет вознаграждена, когда вы заслужите это. Приходите ко мне завтра и скажите: «Месье Стеттон мертв» — и тогда… увидите.
   Несмотря на всю свою страсть, Шаво после ее слов почувствовал озноб. На какой-то момент он даже испугался ее. Безразличие тона, которым она говорила о смерти человека, огонь ненависти, который, ошибки быть не могло, дважды вспыхивал в ее глазах, — все это заставляло думать, что ее нежность, скорее всего, была фальшивой. На пике своего увлечения Шаво почувствовал мгновенную дрожь отвращения, смешанного с любопытством.
   Что-то в ее глазах, в ее позе, напоминавшей тигриную, призывало его к осторожности. Но он посмеялся над своей слабостью, подбодрив себя тем, что он уже не ребенок и сумеет постоять за себя. Подумаешь, ему случалось рисковать и большим, чтобы получить меньшее!
   А вслух ответил:
   — Вы правы, мадемуазель. Я рассчитываю обрести свое счастье, только когда стану его достойным. Но есть одно обстоятельство, о котором стоит поговорить. Если я убью его, — а я убью, — то мне, может быть, придется немедленно покинуть Маризи.
   — В таком случае я поеду с вами.
   — Клянетесь?
   Алина пожала ему руку:
   — Клянусь!
   Через пять минут месье Шаво ушел, чувствуя, что впервые с момента прибытия в Маризи для него здесь действительно началась жизнь.
 
 
   Тем временем предполагаемая жертва этой милой интрижки готовилась к осуществлению собственных замыслов — нелепое занятие для человека, которому осталось всего несколько часов жизни. Все указывало на близящийся отъезд: был упакован багаж и даже приобретены некоторые необходимые для путешественника мелочи.
   Факт остается фактом, мистер Ричард Стеттон совершенно убедил себя в том, что он наконец добился своего в отношениях с мадемуазель Солини. Накануне вечером, покинув ее дом, он, прежде чем заснуть в собственной постели, тщательно обдумал свое положение и нашел его совершенно удовлетворительным. Он был абсолютно уверен, что Алина не допустит ситуации, которая вызвала бы насмешки и оскорбления в ее адрес, а значит, исполнит любое его требование.
   На следующее утро он впервые за последний месяц поднялся в наилучшем расположении духа и после холодного душа и плотного завтрака начал приготовления к поездке в Париж. Он решил ехать в Париж по нескольким причинам, главная — чтобы его увидели в ресторанах и на бульварах с красавицей женой.
   Алина, несомненно, вызовет сенсацию, и весь Париж будет улыбаться ему, тогда как прежде, — о чем он, впрочем, предпочел бы забыть, — Париж, бывало, над ним смеялся. Он закрыл свой счет в банке, уложил багаж, оставил распоряжения в отеле. Поразительное дело, как легко человек поддается самообману, выдавая маловероятную возможность за несомненный шанс.
   Ближе к полудню Стеттон выскочил на поиски своего друга Науманна и нашел его, к большому своему удивлению, в миссии сидящим за столом перед грудой разложенных бумаг.
   — Надеюсь, ты не работаешь? — позволил себе съехидничать Стеттон.
   — Мой дорогой друг, — ответил, вставая, молодой дипломат, — ты оскорбляешь мою профессию. Ни для чего иного, кроме работы, я сюда не прихожу.
   — И потому, я полагаю, заходишь сюда только раз в месяц. Я искал тебя битый час. И зашел в последний раз.
   — Однако ты недооцениваешь мою колоссальную трудоспособность. Но по какому поводу?
   — Я уезжаю из Маризи.
   Науманн удивленно воззрился на визитера:
   — Уезжаешь из Маризи? Когда?
   — Сегодня вечером.
   — Нет!.. А как же мадемуазель Солини?
   — Она едет со мной.
   — Ну и ну! А другая… мадемуазель Жанвур…
   Стеттон нахмурился; он подумал, что опять, как всегда, Виви в его розовых планах является только помехой.
   — Не знаю. Полагаю, она поедет тоже, — ответил он.
   Было видно, что молодой дипломат ошеломлен этой новостью. Он поднялся, подошел к окну и молча постоял там несколько минут. Потом повернулся, явно желая что-то сказать Стеттону, но не умея подобрать слова.
   Наконец он спросил:
   — И куда ты собираешься?
   — В Париж. — Стеттон взглянул на свои часы и добавил, поднимаясь. — Мне нужно обратно в отель. Я рассчитываю как раз сейчас получить сообщение. Я хотел сказать… ты пообедаешь со мной сегодня?
   — Зачем… то есть… да.
   — Очень хорошо. — Стеттон мгновение колебался, но все же сказал: — Я не знаю… но вполне вероятно, мы будем не одни. Ты не возражаешь?
   — Ты имеешь в виду…
   — Алина и Виви, может быть, присоединятся к нам.
   После короткой паузы Науманн сказал резко и решительно:
   — Я приду.
   — Очень хорошо; значит, договорились. Ровно в семь.
   Стеттон быстрым шагом вернулся в отель, который находился в нескольких кварталах от миссии, и спросил у портье, не поступало ли ему какого-нибудь сообщения. Получив известие, что ничего нет, он был порядочно разочарован. Было уже около двух часов пополудни; он рассчитывал, что Алина даст ему знать о своем решении гораздо раньше. Он поднялся в свою комнату, не заботясь о том, что в вестибюле и коридорах может быть замечено его нетерпение.
   Через час он напомнил портье, что сообщение следует доставить ему немедленно, как только оно поступит. Не поступило. Он хотел бы почитать, но книги были уже упакованы. Он долго сидел в ожидании — самое утомительное из всех прочих занятий.
   Он мерил шагами комнату и, наконец, не в силах бездействовать более, схватив пальто и шляпу, выскочил на улицу. Через минуту он вышел из такси возле дома номер 341 на Аллее.
   Чен открыл дверь. Стеттон, ничего не говоря, оттолкнул его с дороги, но был остановлен голосом дворецкого:
   — Мадемуазель Солини нет, месье.
   Стеттон резко повернулся и после короткого колебания осведомился о мадемуазель Жанвур. Она тоже отсутствует, был ответ Чена.
   — Куда же они направились?
   Дворецкий не знал, и Стеттон ушел в еще большем нетерпении, чем явился. Он опять сел в такси, приказав водителю присоединиться к шеренге экипажей и автомобилей, раскатывающих по Аллее. В течение часа они вместе со всем потоком катались взад и вперед, но экипажа мадемуазель Солини так и не увидели.
   В конце концов Стеттон вернулся в отель. Он бросился к стойке портье. Сообщений не было.
   И только теперь молодой человек вдруг испугался, что Алина предоставила ему ужасную возможность убедиться: ее слово в том, что касается отъезда, тверже, чем его. Потом ему в голову ударила другая мысль: а что, если она решила уехать из Маризи без него?
   Он мог бы пойти к дому номер 341 и силой вытрясти правду из грубой глотки Чена; он мог бы пойти во дворец и потребовать удовлетворения от генерала Нирзанна. Голова его раскалывалась от множества самых мрачных, жестоких и неумолимых финалов, но все эти фантазии испарялись так же быстро, как появлялись. И все это свидетельствовало об одном: мадемуазель Солини пленила его безнадежно; он впадал в безумие при одной мысли о том, что потерял ее.
   Постепенно он заставил себя успокоиться. В конце концов, до полуночи оставалось еще почти семь часов.
   Ведь совершенно непостижимо, чтобы Алина отказалась от человека, который имеет обыкновение делать подарки в сто тысяч франков наличными.
   Эти размышления полностью восстановили его душевное равновесие. Он сел к письменному столу и написал письмо отцу и еще одно — в Париж другу, после чего побрился и вымылся. Больше до обеда делать было нечего. Впрочем, время обеда уже приближалось, скоро должен был прийти Науманн. Он вышел из комнаты и спустился в вестибюль, чтобы дожидаться приятеля там.
   Дипломат появился через четверть часа, и они направились к столику, заказанному Стеттоном в главном зале ресторана. Столик стоял возле окна, из которого можно было наблюдать за толпой на Уолдерин-Плейс.
   В огромном зале было полно элегантно одетых женщин и мужчин в вечерних костюмах — этот ресторан считался самым фешенебельным в Маризи.
   Когда молодые люди проходили по залу, Стеттон направо и налево раскланивался со знакомыми, а Науманн, казалось, знал всех; проход до стола занял у них минут десять.
   — Мы обедаем одни? — спросил Науманн, когда они заняли свои места.
   — Да. Алина занята, она не сможет прийти, — ответил Стеттон, не утруждая себя объяснением истинного положения дел. — Не знаю, какого лешего женщине тратить весь день на упаковку багажа.
   — Дорогой мой друг, я не совсем тебя понимаю, — лукаво заметил Науманн. — Если мадемуазель Солини так занята, почему она здесь?
   Стеттон поднял глаза от меню:
   — Что ты имеешь в виду?
   — Обернись и убедишься сам. Четвертый столик справа, прямо возле фонтана. Я думал, ты видел их, когда мы вошли.
   Стеттон обернулся. То, что он увидел, заставило его с удивленным возгласом привстать.
   За столиком и вправду сидели мадемуазель Солини и Виви, а также месье и мадам Шеб и еще двое или трое.
   За соседним столом Стеттон заметил Жюля Шаво с группой молодых людей, включая месье Фраминара из французской дипломатической миссии и генерала Нирзанна.
   — Не смотрите так пристально, — сказал Науманн, — они на вас смотрят.
   — Но что… — начал было Стеттон и остановился, слишком изумленный, чтобы говорить.
   Его изумление тут же обратилось в гнев.
   Итак, Алина бросила ему вызов! Она пришла сюда обедать, зная, что он ее увидит! Он не ошибся; именно это означал ее направленный на него враждебный и презрительный взор. Какого бы черта это значило? И каким образом она надеялась избежать разоблачения? Зачем? Ведь он мог бы уничтожить ее парой слов, и — видит Бог! — он это сделает! Все эти мысли явственно отражались на его лице, когда он повернулся к другу.
   — Науманн, ты был прав насчет этой женщины. Но я собираюсь увезти ее из Маризи завтра утром.
   Естественно, обед был испорчен. Разговор прервался; Стеттон посчитал недостойным дальше развивать эту тему, а Науманн, очевидно, был занят собственными мыслями, поскольку со своего места отлично видел юное, оживленное личико Виви. Правда, он все же задал Стеттону вопрос, верно ли его предположение, что задуманное путешествие в Париж откладывается? Но в ответ получил только маловразумительное фырканье.
   Шум вокруг становился все громче, веселье обедающих нарастало по мере поглощения еды и вин. Вдруг Стеттон по выражению лица Науманна понял, что кто-то подошел к нему сзади. Он обернулся. Это был Жюль Шаво.
   — Вы, кажется, затолкали всех птичек в одну клетку, — приветствовал его Науманн, кивая на столик, который Шаво только что покинул.
   Подошедший поклонился:
   — Да. Всех, кроме вас и вашего друга Стеттона. Впрочем, так и должно быть.
   Стеттон, коротко кивнув вместо приветствия, отвернулся, не склонный шутить со столь заурядной птицей.
   — А почему мы столь деспотично исключаемся? — с Добродушной улыбкой спросил Науманн.
   Шаво пожал плечами.
   — Возможно, мне следовало подойти избирательно, — согласился он. — Против вас не может быть никаких возражений, сомнения возникают по поводу богатых молодых дураков, лишенных мозгов и происхождения.
   Произнося это, он с презрительной усмешкой на губах глядел на Стеттона.
   Тот делал вид, что не слышит. Науманн, однако, попытался прервать разворачивающееся действо. Он поднес бокал вина к губам и, удивленно глядя на француза, спросил:
   — Шаво! Какого черта?..
   Шаво прервал его:
   — Оставьте, Науманн, какой смысл притворяться? Мне не нравится ваша дружба с этим парнем, вот и все. Признайтесь, вы же испытываете те же чувства к этим проклятым американцам. Просто тошнит от них. Все они хамы и трусы, и в свое время мы им так и скажем.
   Во все время этой речи Науманн, сразу догадавшись о намерениях Шаво, пару раз попытался остановить француза, но без всякого успеха. Понимая, что его вмешательство уже не поможет, он взглянул на Стеттона и обнаружил, что до того явно не дошли слова Шаво.
   — Глупо затевать здесь такое, — вполголоса сказал Науманн французу. Действительно, обедающие за соседними столами уже оглядывались на них. — Вы могли бы…
   В этот момент Стеттон обрел голос:
   — Оставьте его, Науманн. Он просто завистник. Пусть говорит.
   Шаво резко повернулся к нему:
   — Если этим вы хотите сказать, что я желал бы владеть тем, чем владеете вы…
   — Именно это я и хотел сказать, — грубо перебил его Стеттон.
   — Тогда, месье, вы — лжец.
   В ресторане как раз в этот момент стало довольно тихо, и громкие эти слова были услышаны половиной зала. Приглушенный женский возглас донесся от соседнего стола.
   Науманн привстал в кресле, чтобы успеть перехватить руку, которая, как ожидалось, могла бы нанести удар, лицо его внезапно побледнело.
   Шаво все с той же издевательской ухмылкой смотрел прямо в глаза Стеттону, который, кажется, единственный остался недвижим после прозвучавших слов.
   — Сядьте. Пусть говорит. Оставьте дурака. Он сам лгун, — громко произнес Стеттон.
   Но оказалось, что француз не намерен был проявлять подобное великодушие.
   Со всех сторон зала раздались крики, дюжина официантов ринулась к ним. Науманн вскочил на ноги и подался вперед. Но не успел. Стеттон откинулся на спинку кресла от пощечины, которую запечатлела на его лице ладонь месье Шаво…
   Все сразу смешалось. Большинство присутствующих, бросив свои столы, столпились вокруг очага возмущения. Шесть или семь официантов держали за руки месье Шаво, еще больше народу оттаскивало Стеттона, который отбивался изо всех сил и шипел от ярости, не в силах освободиться.
   По всему залу звучали возбужденные голоса: Маризи наслаждался.
   Науманн, державший Стеттона за руки так крепко, что тот перестал кидаться на француза, сказал американцу не допускающим возражения тоном:
   — Пойдем, дружище, ты делаешь из себя посмешище.
   Ради бога, успокойся. Успокойся. — Потом молодой дипломат повернулся к Шаво и холодно сказал: — Месье, совершенно очевидно, чего вы добиваетесь. Я явлюсь к вам от имени моего друга, месье Стеттона, которого вы оскорбили.
   После этих слов официанты отпустили месье Шаво, который поклонился и, ни на кого не глядя, пошел обратно к своему столу, в то время как взгляды всех присутствующих были прикованы к нему. Толпа откатилась и начала отыскивать свои столики. Официанты, деликатно ухмыляясь, обрадованные редким в их монотонной жизни развлечением, подбирали разбросанные салфетки и спешили по своим местам.
   — Давай уйдем отсюда, быстрее, — приговаривал Науманн, прокладывая путь к дверям в лабиринте столов и кресел.
   Стеттон, ошарашенный происшедшим, следовал за ним.

Глава 10
Сады Маризи

   Спустя тридцать минут Ричард Стеттон в полном смятении сидел на краешке кровати в своей комнате, тщетно пытаясь разобраться в том, что же, собственно, произошло в ресторане отеля «Уолдерин».
   Друг его, Науманн. только что покинул комнату, а перед тем они минут двадцать говорили, вернее, Науманн задавал ему странные вопросы и давал инструкции.
   Так что же произошло?
   Стеттон стиснул лоб руками и постарался привести мысли в порядок. У месье Шаво не было очевидной причины называть его лжецом. К тому же он тотчас вернул французу его же эпитет, так что счет сравнялся. Но потом Шаво дал ему пощечину… У него до сих пор лицо горело…
   А потом…
   Так. Потом Науманн привел Стеттона в его комнату и начал задавать самые дурацкие вопросы.
   Во-первых, он предложил другу «действовать». Стеттон согласился, но при том абсолютно не понял, что это может означать. Потом молодой дипломат осведомился, хорошо ли он стреляет из пистолета. Он ответил, что плохо.
   А как насчет рапир? Тут уж Стеттон совсем перестал что-либо понимать и решил, что друг просто рехнулся.
   В конце концов до него с трудом начало доходить, что ему предстоит с кем-то драться не то на шпагах, не то еще на чем-то; он открыл было рот, чтобы решительно отказаться от любых подобных предложений, однако Науманн уже ушел, пообещав напоследок вернуться утром, как только завершит «переговоры».
   И все же цепочка всех этих невероятных событий не слишком потрясла Стеттона. Ему и так было о чем подумать. Он что-то произнес вслух и только потом осознал, что это было слово «дуэль». Оно стало отправной точкой, с которой в его голове стало проясняться.
   В этот момент его пристальный взгляд остановился на чемоданах, составленных в центре комнаты, и рассудок занялся решением другого вопроса. Для чего это?
   Куда я собирался?
   Это вернуло его мысли к Алине., к сцене накануне вечером в ее доме, его угрозе бросить ее и к сообщению, которое так и не пришло. Потом он увидел ее в зале, и там был месье Шаво, который кое-что сделал, и завтра утром он должен отомстить Алине за себя, так что можно распаковывать чемоданы.
   Выругавшись, он поднялся на ноги, механически разделся, лег спать и уснул.
   Утром все изменилось. Он проснулся рано, с гнетущим ощущением грядущего несчастья и чувством, что лицо мира полностью изменилось за последние двадцать четыре часа. Холодный душ оживил его тело и прояснил мысли.
   Если то, что случилось накануне, казалось хаосом и неразберихой, то теперь распадалось на два или три отдельных факта, каждый из которых неотвратимо предстал перед ним.
   Во-первых — поездка в Париж; ее придется отложить — сейчас по крайней мере. Он распаковал чемоданы, развесил одежду, расставил по своим местам некоторые мелочи. На это ушел целый час; тут он почувствовал, что проголодался, и позвонил, чтобы ему в номер принесли завтрак.
   За кофе и фруктами он размышлял над второй проблемой — как исполнить свою угрозу в адрес мадемуазель Солини. Теперь, продумывая детали, он понял, что сделать это весьма затруднительно. Во-первых, он не настолько был вхож в гостиные Маризи, чтобы донести до них информацию о том, что мадемуазель Солини — мошенница и лгунья. А во-вторых, он все еще не совсем верил рассказу Науманна о ней.
   В конце концов он остановился на решении обо всем оповестить принца Маризи, чтобы одним махом расправиться и с Алиной, и с генералом Нирзанном.
   Оставалась еще небольшая неприятность с месье Шаво. От нее он просто отмахнулся, как от дичайшей нелепости.
   В самом деле, даже если допустить, что дуэли считаются хорошим тоном в Маризи, но не в Нью-Йорке же, и у него, как американца, достанет здравого смысла и смелости придерживаться обычаев своей родины. Предположим, рассуждал он дальше, что, находясь в Риме, мы обязаны вести себя как римляне, стало быть, находясь среди каннибалов, мы что, должны жрать друг друга? Очевидная чушь. Quod erat demonstrandum.[4]
   Впрочем, он все же чувствовал, что ступает на опасную почву, хотя сумел подавить в себе желание броситься на поиски Науманна и по-быстрому уладить это дело. Нет, решил он, лучше оставаться в своей комнате и дожидаться Науманна, он же обещал прийти.
   Ожидание было долгим, с девяти утра до одиннадцати. Ровно в одиннадцать портье отеля по телефону сообщил, что месье Фредерик Науманн спрашивает мистера Ричарда Стеттона. Стеттон распорядился проводить гостя к нему наверх.
   Молодой дипломат ворвался как ветер. Вид у него был серьезный, что, как он считал, приличествует серьезности происшествия. На немного смущенное приветствие Стеттона он ответил глубоким поклоном и теплым рукопожатием.
   Он справился о самочувствии Стеттона и поздравил его с тем, что тот выглядит хорошо выспавшимся. Потом уселся в кресло, явно готовясь приступить к важному и очень долгому разговору, и сказал отрывисто:
   — Ну, все улажено.
   Стеттон быстро взглянул на него. Лицо его выражало облегчение.
   — Ага, — воскликнул он, — значит, месье Шаво…
   — Месье Шаво немногое для этого сделал, — прервал его Науманн. — Месье Фраминар, лучший друг атташе французской миссии, подействовал на него.
   Стеттон поднялся с кресла и схватил руку Науманна.
   — Я должен тебя поблагодарить, — с большим чувством сказал он.
   — Не стоит, — сказал молодой дипломат. — Я, конечно, сделал все возможное и провел переговоры с самой большой выгодой для нас, какая только была возможна.
   Месье Фраминар, обсуждавший вопросы как представитель противной стороны, любезно дал согласие на мои требования.
   Речь Науманна показалась Стеттону несколько странной. Он не мог понять, при чем тут месье Фраминар и какие это он «обсуждал вопросы». Можно подумать, что это Фраминар стал жертвой пощечины. В тоне Стеттона, когда он заговорил, прозвучало явное намерение самому отстаивать свои права.
   — Месье Шаво, конечно, извинится?
   Науманна, казалось, изумило такое высказывание.
   — Извинится? — воскликнул он.