— Я сказал, не буду. Я такое не ем.
   Зверюга медленно опустила ложку.
   — И что именно тебе не нравится, Мистер Хуесос?
   — Нормальный человек это не ест. Нормальный человек не отрезает от животного кусок мяса и не кладет прямо себе в тарелку. Он просто грязный.
   Зверюга поперхнулась смешком, шмыгнула носом и зачавкала через стол. — Блин, наармальный чииловек! Чииловек нормальный! Ой, смотрите на этого пизденыша, какой он теперь умный! Ух ты, целый день нас дома не было! Мы теперь, похоже, все знаем!
   Стивен сжимал вилку ладонью до тех пор, пока рука не заныла.
   — Ебнутый ты идиот, Стивен. Думаешь, на денек вышел из дома и уже стал, как все? Думаешь, за сегодня стал большим и сильным? Ну-ка, покажи мне, мудачок, какие мы сильные. Уебывай отсюда, ищи себе, где жить… Ты дебил. Без меня, без этого дома, в котором ты живешь по моей милости, насколько тебя хватит?
   Ему казалось, его кишки превращаются в какую-то жижу. Он хотел завопить, что он может быть как все и однажды он встретит свою любовь, найдет себе жену и все остальное. Но знал, что су-чара права: уйти из этого дома он не может. Он кое-что себе планировал. Ему нужно быть в безопасности, чтобы сымитировать жизнь, которую показывают по телевизору. Мечты о том, чтобы переделать себя, без этого будет невозможно осуществить.
   — Если будешь слишком охуевать, выблядок маленький, я сама тебя выставлю. Ну что, будешь тогда рад? Кучи людей вокруг тебя все время, ни минуты покоя, и никуда от них не денешься? Что, клево будет?
   —Нет.
   Было трудно дышать, на грудь ему что-то давило.
   — Что ты говоришь? Мамочка не слышит.
   — Не клево. — Не клево, да, ты думаешь? Тогда жри свою блядскую пищу.
   Стивен отрезал кусок от органа, лежащего на его тарелке, и положил кусочек себе в рот. Чтобы прожевать, потребовалась целая вечность. Резиновая плоть проскользнула между зубами, и он ощутил рвотный позыв.
   — Вот так, хороший мальчик. Вот так мы все скушаем, потому что мы хороший мамин мальчик.
   Но Стивен не слушал. Охваченный несчастьем, подобным океану блевотины, он усиленно думал о том, что она хотела сказать.
   Квартира принадлежала ей, и она могла его выгнать, когда захочет. Так было всегда, но никогда раньше она не пользовалась этим напоминанием в качестве угрозы. А сегодня почему? Неужели то, как бесстрашно он отправился первый раз на работу, дало ей понять, что он связывает с будущим какие-то надежды? Если это так, ему надо быть осторожнее, ведь эта сука предпочтет убить его, если решит, что он может освободиться из ада, который она так долго вокруг него возводила. Вероятно, усиление отвратности еды было ее первым шагом.
   Он работал челюстями и заставлял овечье брюхо проваливаться в его собственное. Зверюга из-вернуЛась, чтобы отлепить кровоточащую задницу от стула.
   Той ночью Стивен долго смотрел телек, выискивая разрозненные тут и там пиксели, чтобы сковать себе из них броню от Зверюги. С помощью экрана было легко найти кучу моделей, но методы создания, как всегда, были скрыты. Его вырвало обедом в углу спальни, и'пес это подъел. Падаль и желчь были для Пса священны после того, как они побывали внутри его хозяина; поедая их, он вбивал себе в голову, что станет человеком. Воздух до сих пор оставался кислым, перепонка в носу Стивена горела.
   Люси поднялась наверх; под ее ногами скрипели доски пола, когда она откуда-то куда-то еще шла. Стивен мысленно представил, какую бы картину он увидел, если бы она была голой, а потолок стеклянным.
   Он потрогал негнущимися пальцами живот, чтобы определить, нет ли в нем чего-нибудь твердого и ядовитого, что может быть причиной его ненормальности. Но нашел он только неясные очертания рабочего мяса, от прикосновения к которому вдруг вспомнил покачивающихся коров с мешковатыми, испещренными жилами внутренностями, болтавшимися на груди.
   Он уставился в черный потолок, не в силах заснуть. Он слышал, как скрипят ржавые пружины на кровати Люси, и воображал, как ждет ее в двуспальной постели в просторной отделанной сосновыми панелями спальне и как она ложится к нему. Он ощутил, как прогибается матрац под ее тяжестью, как ее смуглая кожа слегка касается его, она прижимается к нему… и облегчение, которое приносит любовь.
   Тут Пес залаял и прервал его грезы. Наверху было тихо, тело Стивена успокоилось под собственной пустотой.
   И ночь все тянулась.

Глава седьмая

   Завтрак был ужасен, он напоминал ужин. 3 рюга стояла над ним, пока он пытался запихн это в себя, она брала его за голову своими кри ми руками и заталкивала еду ему в рот пальца если ей казалось, что он ест медленно.
   — Стивен, я тебе сегодня ночью снилась?
   Она прижалась ртом к его уху, от ее дыха исходило зловоние. Он слышал, как мокрота бирается у нее в глотке на задней стенке.
   — Утром я обнаружила, что ты обкончал стель. Пес собрался было это подлизать, но и думал, когда я вошла в комнату. Сперма была денькая. Тебе надо больше кушать того, что 1 вит мама, эта дрянь потекла у меня по руке молоко. Мама ведь хочет, чтобы мы были сил ми, да. Ей хочется, чтоб когда ты кончал, сп была густой и вязкой. Кушай, кушай, слав] кий мой, вот какие мы славные мальчики. Да глотай, вот, правильно.
   Стивен отдернул голову и вытер лицо.
   — Ты сука, ебнутая наглухо. Я не обкончался, и ты мне не снилась.
   — Раз ты так настаиваешь. Но мне кажется, мама-то знает, что говорит.
   Зверюга села напротив и принялась за свою порцию.
   — Во, видишь? Не знаю, отчего ты бузишь. Я ем то же самое, что и ты. Что кушает мой мальчик, то и я. И поэтому мы с тобой на пару станем сильными, да ведь?
   Она вытолкнула пищу изо" рта через щербатые зубы, блестящей от слюны трубочкой вытянула губы, засосала обратно и проглотила.
   — Тебе не хочется, чтобы я был сильный. Ты меня убиваешь этим дерьмом.
   — Блин, Стивен, ради бога!
   — Посмотри, что у меня с кожей, она серая.
   — У всех мальчишек что-нибудь да не так с кожей.
   — Мне, еб ты, двадцать пять лет.
   Зверюга скрипнула зубищами.
   — Я-то знаю, сколько тебе лет. Уж поверь мне, я считаю годы. Уже давно их считаю и вижу, как плодятся твои отвратительные привычки. Ты хоть знаешь, как от тебя несет, когда ты срешь?
   Стивен задохнулся от ярости. Он жаждал убить ее, жаждал, чтобы его тело взорвалось и уничтожило эту кухоньку, которая душила его. Но тело этого не сделало. Оно сидело, парализованное заложенным в него от природы страхом что-то сотворить против этой жирной туши, и ничего не делало. Казалось, у него работает только рот.
   — Как ты вообще можешь что-то чуять, когда у тебя между ног так воняет?
   Зверюга треснула по столу и поднялась. Челюсти у нее тряслись, кулаки уперлись в жир на бедрах.
   — Ах ты, сука! Мудак ты сраный! Как ты вообще что-то вякаешь про мою кровь? Моя кровь — это след от раны, нанесенной твоим появлением на свет. Она так и не зажила, Стивен, и пусть она идет, чтобы я никогда не забывала о кошмаре того дня. Ты нассал на меня, падла. Мне надо было тогда и убить тебя…
   И все в таком духе, пока Стивен не выскочил из-за стола и не выбежал из квартиры.

Глава восьмая

   Рабочие стояли толпой, курили и попивали кофе из пластиковых стаканчиков, пускали изо рта пар в охлажденный воздух перерабатывающего цеха. Балагурили, обсуждали женщин, чесали яйца, хватали товарищей за шею. Даже убивая время, они были гораздо более живыми, чем Стивен мог надеяться когда-нибудь стать.
   Он сидел на своем табурете у дробильной установки и ждал, когда начнется смена. Рядом никого не было, и он засмотрелся на вентиляционные решетки, сделанные в нижней части стен, рядом с полом, задумался о том, что может быть за ними. Неподалеку у пресса для черепов Гамми капал масло на движущиеся части.
   За две минуты до гудка шесть человек в ослепительно белых халатах важно промаршировали по цеху и, пройдя через шторы из пластиковых полосок, вошли в убойный. Их движения были энергичны и точны, они не имели ничего общего с другими рабочими. Это были боги, свободные от суеты и царящие в небесах, силы этого мира были им не указ. Стивен смотрел им вслед, пока не почувствовал чью-то мозолистую руку на затылке.
   — Убойная бригада.
   Он обернулся и обнаружил Крипса, который задумчиво провожал взглядом группу.
   — Господи, красота-то какая…
   Он бросил на Стивена строгий взгляд.
   — С них начинается всё. Они создают то, с чем потом работают остальные. Они не заблуждаются насчет себя. Заглядывают внутрь и не боятся вытаскивать то, что там находят. Вот что бы ты нашел внутри себя, хотел бы я знать?
   Рука скользнула с шеи к плечам.
   — У нас у всех это есть, эта темная сердцевина.
   Она делает нас людьми. И если мы узнаем, что это, если нам хватит духу поднести ее к себе и признать своей, мы станем больше, чем людьми. Убойный цех — это то место, где мы достигаем совершенства.
   На прощание Крипе потрепал Стивена по плечу и отправился дальше, весь такой стройный и ясноглазый. Прозвенел звонок. Стаканчики и окурки попадали на пол. Работяги пошли к своим установкам, и мертвые коровы стали выкатываться из-за пластиковых жалюзи.
   Стивен измельчал мясо целое утро и был полностью захвачен скоростью и мощью дробилки. Машина выплевывала мясную массу с такой силой, что та залепляла бока загрузочной воронки, и Стивен старался притормозить ее, перегружая установку самыми тяжелыми, самыми жесткими глыбами говядины. Это не срабатывало, все различия в размерах и фактуре уничтожались под крутящимися дисками и валами с острыми выступами.
   К полудню работа потеряла привлекательность, и Стивен выполнял ее машинально, поворачиваясь всем телом, чтобы быстро взять мясо, швырнуть его в машину, чтобы под действием движущейся силы оно попало из его рук в пасть мясорубки, затем опять повернуться, описать дугу в противоположную сторону, чтобы взять еще мяса … взять — положить, взятьположить.
   Взгляд Стивена блуждал по деталям механизированного кровавого избиения, устроенного на линии, отдельно останавливался на руках, рубящих мясо электрическими ножами, на тушах, стремительно распадающихся на куски. То, что потроха сваливали на тележки, а конечности отрубали от туловища, не возмущало его настолько, чтобы он уверился в своей нравственной чистоте. Как легко, в любое время дня с ним может произойти несчастный случай, в результате которого он будет разорван, раздавлен, покалечен еще до того, как у него появится малейший шанс на счастье. А если не несчастный случай — то Зверюги-на отрава. Он был убежден, что прошлой ночью она достигла некой вершины самообладания и теперь приближается к тому времени, когда он будет лежать, остывший и неподвижный, на кухонном столе, и все, что останется от последней фатальной трапезы, будет размазано по его груди.
   Что-то мелькнуло на краю поля зрения, какая-то тень между сетью проводов. Он резко обернулся, чтобы посмотреть на находившийся за ним вентилятор, но за решеткой стальной проволоки был только мрак. Не успел он слезть с табурета, зазвенел звонок обеденного перерыва, и проход между ним и стеной внезапно оказался заполнен людьми, которые неслись к раздевалке за бутербродами, завернутыми в фольгу их преданными женушками. Так что Стивен выбросил это из головы и подождал, пока люди пройдут, а когда перерабатывающий цех опустел, побрел в обратную сторону к лотку с кишками, стоявшему одним из первых в ряду, неподалеку от убойного цеха.
   Линия не двигалась. Покачивалась корова, подвешенная за копыта к подвесному рельсу и направляющаяся в никуда. Ее высунутый язык переваливался из стороны в сторону, и потоки слюны выводили узоры в крови в сточном желобе. Стивен протянул руку, остановил покачивание и на мгновение задержал руки на широких боках животного, чувствуя, что жизнь еще призрачно присутствует в остывающей шкуре.
   Брюхо было вспорото, и мешковатые внутренности, еще не удаленные, вывалились, повисли тяжелым грузом, марая грудную клетку. Он глубоко дышал через нос в попытке уловить ароматы полей, где много травы и полевых цветов, где животное, наверное, паслось. Но все перекрывали сухой запах навоза, шкуры и гнилостная вонь извлеченных потрохов, и Стивену пришлось закрыть глаза и заставить себя представить, как прекрасно было то место, где жила корова. Он нашел кривой нож для нутровки и опробовал его на животном. Он был вынужден залезть внутрь брюшной полости, от тепла, которое он там неожиданно нашел, его потрясла волна сострадания. Но это быстро прошло.
   Внутренности соскользнули по вытянувшейся коровьей шее и приземлились ему на ногу со звуком, словно кого-то вырвало на кафельный пол. Он стоял и пытался угадать разные органы. Сердце и легкие, разумеется, не вывалились, они до сих пор держались в груди, зато там были селезенка и почки. А еще огромная печень и — это было легче всего узнать — клубок серо-голубых кишок, перепутанных и скользких, блестевших в резком освещении. Среди этих, основных, органов присутствовали более мелкие куски внутренностей неровной формы, и'он не знал, как они называются.
   Крови было очень мало. Коровы умирали быстро, и в основном кровь оставалась у них в тканях, это была последняя их собственность, которую им удавалось вырвать из загребущих рук человека. Еще темная желчь капала из вспоротых желудков, и жидкая бахрома прозрачной внутренней слизи собиралась по ее краям. Стивен нагнулся и рассмотрел то, что лежало перед ним, — плотные пучки жесткого желтого жира в складках почек, мягкую коричневую покатость печени, кармашки с вязкой розовой массой…
   Там, на жестком полу, масса выглядела нелепо, но сама по себе она не имела несоответствий, все в ней выросло по единому замыслу. И в естественных извивах ткани не было черных кристаллических вкраплений. Похоже, Люси заблуждалась, по крайней мере, насчет коров. Но он должен удостовериться.
   На ощупь внутренности, в которые он засунул руки, были неприятными. Он ожидал мягкости, но они оказались жесткими и слегка царапались. Он стремительно копался внутри коровы, пальцы бегали по складкам и разрывам, залезали в клапаны и в сфинктер, если была возможность, ощупывали изнутри.
   Мясные крошки набились ему под ногти, все издавало хлюпающие сосущие звуки. Он тщательно искал, но не обнаружил ничего, что могло бы порадовать Люси, чем она могла бы воспользоваться в качестве доказательства.
   — Чувак, ты ищешь бога?
   Стивен подпрыгнул, и кожаная сумка камеры желудка коровы выскользнула из его руки. Крипе, ухмыляясь, шагнул вперед и пошевелил внутренности носком ботинка.
   — Любуешься на Его творение?
   — Чего?
   — Здесь одна часть — это то, что можно съесть, чувак, а другая — то, что говно. Не больше.
   — Я кое-что искал…
   Стивен замолк. Он испугался, потому что не знал, как отреагирует Крипе на его копание в кишках.
   Крипе засмеялся и обхватил его рукой.
   — Тогда я тебе, может, помогу.
   Он повел Стивена в убойный цех, на мгновение задержался на пороге, с наслаждением принюхиваясь к чему-то в воздухе. Занавеска из пластиковых полос затушевывала углы и очертания, приглушая издаваемые коровами звуки, так что слышалось только нервное ворчание.
   — Заходь.
   Крипе говорил ласково, и они прошли в помещение.
   Стивен ожидал увидеть храм во имя смерти, но бетонная пещера, несмотря на свою огромность, казалась убогой и неприглядной. В глубине находился загон из тусклой стали, куда со скотопригонного двора, расположенного снаружи, поступали животные. Коровы со вздутыми животами, ожидая возвращения убойной бригады, толкались там боками и пытались напевать колыбельные мертвоглазых равнин из своей прошлой жизни. Но то, что мычали их матери низкими нежными голосами, осталось слишком далеко, умиротворение к коровам не приходило, и они были вялыми.
   От загона тянулись два огороженных прохода к пневматическим установкам, которые рабочие называли «рвачами», — жестким железным решеткам, которыми зажимали коровьи бока, чтобы животное не могло двигаться. На другой стороне стояли низкие платформы с перилами для убойной бригады. Над входом висела лебедка, крепящаяся к подвесному конвейеру.
   Освещение в месте, где коровы прощались с жизнью, было тусклым. Ниши и выступы, разбросанные по стенам вроде бы бессистемно, затемняли пространство. Лестничный пролет вел к каменному стеллажу, который проходил по периметру помещения и на десять футов возвышался над полом — это была смотровая площадка.
   — Посмотри по сторонам, чувак.
   Крипе сделал широкий жест рукой.
   — Сейчас тут тихо, но ты можешь уловить силу этого места. Представь себе смерти, которые оно видело, фантазии, которые жили и становились здесь реальностью. Бог ты мой, как здесь пахнет…
   Крипе прошел вдоль одного из проходов к загону и ударил одну из коров в лоб. Он заговорил громче, и животные беспокойно зашевелились.
   — Вот твое будущее, если духу у тебя хватит. Их выращивают в бетонных боксах под ультрафиолетовым светом, кормят их пилюлями их же смерти. Это городские коровы, искусственна выращенные, без секретов, и у них есть для нас подарок, который стоит гораздо больше, чем мясо или шкура. И они любят этим нас одаривать. За просто так.
   — Что за подарок?
   — Опыт, как совершить убийство. Вышибить им мозги и забрать самое ценное. Это сокрушает стены, которые ты возводишь вокруг себя, стены, которые другие люди возводят вокруг тебя, чтобы помешать тебе творить то, что ты хочешь. Сечешь? То, что бы ты делал, если бы ничто не могло тебя остановить. Убийство — это акт самореализации, оно показывает человеку его истинную власть. И когда, чувак, ты это поймешь, та ничтожность, которой нас пытаются опутать, слезет, как говенная шкура. Крипе распростер руки, словно был распят на кресте.
   — Убийство дает тебе свободу делать то, что ты должен.
   За стеной цеха заревел гудок.
   — Иди на свое место, парень. Иди туда, где коровы — это только мясо. Но помни о том, что происходит здесь, помни о тайнах, которых здесь не может не быть. И, может быть, скоро, в один прекрасный день, посмотрим, что это даст тебе, если ты немного поубиваешь.
   У мясорубки Стивен таскал мясо и думал, как побыстрее попасть в будущее. Крипе — наглухо ебнутый на всю голову, это ясно как день, но может ли быть так, как он говорит? Можно ли сделать что-то, что сделает тебя не таким, как сейчас? Если все так элементарно, как же просто будет справиться со Зверюгой?
   У него немного кружилась голова, его стала раздражать кровавая дымка из мясорубки. Люси, которая считает, что несчастье связано с тем, что содержится в твоем организме, Крипе, утверждающий, что можно мгновенно подчинить себе жизнь, если убьешь кого-нибудь… Как интересно. Стивен раньше не думал, что можно своими силами привнести в бытие счастье. Ему всегда казалось, что это вопрос везения, чего-то, что он не может контролировать, приходящее из внешнего мира. Ко всем другим людям.
   Он ходил с места на место, в вечерней бойне ему было неуютно. Кто-то за ним наблюдал, он это чувствовал. Но он трудился в стороне от других рабочих, а Крипе после обеда не выходил из убойного цеха. Он посмотрел через плечо. В темноте за вентиляционной решеткой мигнули и погасли два мягко мерцающих глаза. Он спрыгнул с табурета, но было слишком поздно, пространство за решеткой опустело. Он прижался к ней лицом и где-то вдалеке туннеля услышал удаляющийся звук вяло покачивающихся вздутых животов.

Глава девятая

   В тот вечер ужин был ничего — какие-то мясные консервы. Зверюга ела молча, но пристально разглядывала его. После первого же куска Стивен понял, что она пересолила мясо. Он заставил себя невозмутимо жевать.
   — Тебе нравится на работе?
   — Нет.
   — Девчонкой я работала на гусиной ферме. Тоже, блин, работка. Их засовывали вверх ногами в жестяные конусы с дырками внизу. И в сараях были сплошные ряды гусиных голов, свисающих из конусов. Нам надо было бежать с ножом вдоль Л отрезать их, и все было в кровище. Мы были вечно мокрые насквозь. И головы, срезанные вместе с шеей, были похожи на члены, когда они валялись на земле, все в кровище.
   У Стивена в желудке что-то дернулось. Слова на него никак не подействовали — он переслушал все ее рассказы, когда ему еще восьми не было, о том, куда она, бывало, засовывала себе эти шеи, —но каждый кусок был солонее предыдущего, и внутренности собрались в ближайшем времени опорожниться. Он заставил себя проглотить еще немного, назло ей. В коридоре Пес тащил свое тело посрать. Стивен сделал выпад в сторону Зверюги.
   — Не напрягайся. Я это уже слышал.
   — Ладно, извиняюсь. Прошу, блядь, прощения. Матерям ведь полагается разговаривать со своими детьми, Стивен. Не знаешь разве? Только так тебя можно чему-то научить.
   Он расхохотался ей в лицо.
   — И чему ты меня хоть раз научила?
   Игра в мамочку отвалилась от Зверюги, как кожа от змеи. Она перегнулась через стол, ухватилась за его края, суставы пальцев у нее побелели.
   — Мудила ты неблагодарный. На всем, что принадлежит тебе, есть моя отметина.
   В желудке снова начались спазмы. Стивен привстал навстречу ей, но он был еще не готов дать себе волю. Собственная ненависть парализовала его, и на секунду он замер, чтобы перевести дыхание.
   А когда он был меньше и она представляла собой огромную тушу в голубом платье из набивной материи, которую он безрезультатно пытался ударить, высоко задирая колени, слабый в своей детской ярости, выхода из положения не было, и всегда кончалось тем, что он с визгом убегал и невидящими от слез глазами искал кукурузные поля, в которых все киношные детишки спасаются от взрослого мира. Теперь он вернулся.
   — И что я из себя представляю, ненормальная ты сука? Непонятно что, что ты так основательно заебала, что никогда не сможет измениться и жить среди других? Господи, все, на что я способен — это пройтись по улице.
   И он, изможденный, стал блевать на стол, уцепившись за него руками. Зверюга тихо засмеялась, тяжелыми шагами пересекла кухню и встала над Псом, который сидел на своем сральнике.
   — Ну, тогда время не прошло даром.
   Она подняла юбку и помочилась на захныкавшее животное.
   В мягком монохромном свете телевизора шкура Пса выглядела темной и промасленной. Волоски собрались неровными волнами, когда Стивен провел по шерсти полотенцем взад-вперед, открывая трогательную узкую полоску белой кожи и кучки блох то там, то сям. Жестокая вонь Зверюгиной мочи горела в мертвом воздухе, сносила укрепления в мокрых спорах, черневших по углам, и собиралась навсегда поселиться в комнате. Пес ворчал от удовольствия, что ему уделили внимание, но в его глазах светился тот печальный огонек жертвы предательства, что появлялся после каждой жестокой выходки Зверюги, от которой Стивен не смог его защитить.

Глава десятая

   Раньше он уже бывал на пятом этаже. Долгие годы, пока он рос, это было частью пути, ведущему к временному избавлению от безумных бочек, которые катила на него мамаша. По ступенькам, которые вечно не освещались и скрипели так, что ноги мальчика начинали трястись от страха, мимо лестничной площадки, где изоляция была такой надежной, что тени должны были, просто обязаны скрывать что-то омерзительное и зубастое, что жаждет детской кровушки, к лестнице в конце, по которой взбираешься к квадрату разбитого стекла, потом на крышу, задыхаясь, выходишь на дневной свет, глотаешь пыльный воздух города, казавшегося черным, — чтобы затем вдохнуть всей грудью и нырнуть вверх, прочь, в мир, где нет ни чудовищ, ни матери.
   Сразу за пределами кольца отчуждения сверкали огни и разбрасывали по миру краски. И краски тогда имели большое значение — каждая неоновая тень тянула его к себе, обещая новый способ жить, каждый сияющий изгиб стеклянной лампы был целым миром, который сомкнётся вокруг тебя, если заблаговременно к нему устремишься, и пронесет тебя через теплые фиолетовые ночи туда, где играет музыка и смеются люди.
   Постоять у перил на краю крыши, попинать валяющиеся рядом кирпичи и помечтать спуститься в городские огни — это искупало визги и побои, которыми его неизбежно приветствовали по возвращении в квартиру.
   Но когти времени побывали на фонарях, и те потускнели. У них появился новый смысл, не радовавший сердце Стивена. Когда-то они были топливом для его мечтаний, теперь стали разъедающим дух напоминанием о том, что эти мечты не осуществились. Так Стивен перестал лазить по лестнице по ночам, и вместо этого принялся искать на менее переменчивом телеэкране дороги к мирам, виденным с крыши.
   Теперь пятый этаж стал иным. Сорок ватт горели над пыльной серой ковровой дорожкой, и в ярко-коричневом свете Стивен увидел только копию собственной лестничной площадки. Слабенькая электрическая лампочка и ход времени разоблачили ложь огромной призрачной тьмы, которую он воображал себе, будучи ребенком. Больше не существовал таинственный и страшный проход к мечтам, так манившим его в детские годы.
   Но стоя там, молча набираясь храбрости перед квартирой Люси, он не мог не надеяться, что это место снова станет отрезком на дороге к счастью. Не к настоящему счастью, которое по бедной его комнате так метко разбрасывает телевизор — на это он не мог надеяться — но как-то приблизит к этому идеалу, создаст копию частокола, построенного только из тех материалов, что имеются под рукой, за которым его одиночество будет неглубоко захоронено.