– Что тебе нельзя?
   – У меня никтофобия…
   – Фобия, фобия, хватит чушь нести!
   Асакава скрючился в три погибели и не двигался с места. На дне колодца колыхалась вода.
   – Нет, не могу!
   Рюдзи схватил его за грудки, дернул вверх и влепил пару хороших оплеух.
   – Ну, очухался? Что ты не можешь? Дурака не валяй! У него смерть перед носом маячит, шанс спастись представляется, а он сидит и палец о палец не ударит, как урод последний! Ты же не только свою шкуру спасаешь! Забыл, что по телефону сказали? Прекрасно, ты сиди, а бэйби твоих любимых пусть злые тетки в темное место волокут!
   Мысль о жене и дочери привела его в чувство – действительно, нечего сидеть тут, поджав хвост. Их жизнь полностью зависит от него. Но тело никак не хотело слушаться.
   – Слушай, а смысл-то есть в том, что мы делаем? – бессильно промямлил Асакава, прекрасно понимая, что смысла как раз нет в том, чтобы задавать подобные вопросы.
   – Хочешь, расскажу поподробнее, что профессор Миура думал на этот счет? После смерти человек может оставить в этом мире мощный заряд ненависти. Для этого нужны три условия: замкнутое пространство, вода и определенный промежуток времени до смерти. Короче, если в замкнутом пространстве кто-то долго и мучительно умирал, и вдобавок вокруг была вода, то все это место будет насквозь пронизано негативной энергией. А это что? Правильно, колодец – замкнутое пространство есть – раз, вода есть – два. А теперь вспомни, что бабка та говорила!
   …И как теперь самочувствие? Смотри, будешь с водой баловаться, нежить накликаешь.
   С водой баловаться… Именно! Садако Ямамура и сейчас хлюпается здесь, в этой самой грязной воде. И это баловство с подземной водой длится уже невесть сколько лет.
   – Садако была еще жива, когда упала в колодец. И пока ждала смерти, наполняла, пропитывала его ненавистью. Все три условия налицо.
   – И что?…
   – Что-что… Миура говорит, что снять проклятие проще простого. Нужно только дать духу освобождение. Короче говоря, надо достать из тесного колодца останки Садако Ямамуры, отслужить панихиду и захоронить ее на родине – вот и всё. Вернуть ее надо, в просторный и светлый мир…
   Асакава вспомнил чувство освобождения, которое было у него, когда он лазил наружу за ведром. Выходит, Садако нужно то же самое? Именно этого она и хочет?
   – Думаешь, это и есть то самое заклинание?
   – Допускаю. Может, конечно, и нет.
   – Как всегда, ничего определенного?
   Рюдзи снова взял Асакаву за воротник.
   – Ты сам-то думать совсем разучился? В нашем с тобой будущем вообще ничего определенного нет и быть не может, понял? Да, все в нем вот так – туманно и непонятно. Но ты все равно живешь, правильно? Что же теперь, из одного страха неопределенности всякую жизненную активность прекращать? Тут, старик, одни вероятности… Заклинание? Откуда я знаю, может Садако и чего другого хочет. И все равно велика вероятность того, что проклятие исчезнет, если выкопать ее отсюда, правда?
   Лицо Асакавы было перекошено, он беззвучно кричал о чем-то…
   Замкнутое пространство, вода и отрезок времени перед смертью? И если все эти три условия присутствуют, то негативная энергия будет сильнее всего? И из чего следует, что все это не бредни полоумного псевдоученого?
   – Понял? Ну и прекрасно. Вот и полезай-ка вниз, дружок.
   Что «понял»… Ничего я не понял!
   – Все, нет времени сопли размазывать! У тебя уже скоро час "Ч", – голос Рюдзи с каждой секундой «добрел», – И не думай, что без борьбы удастся жизнь прожить.
   Идиот! Это твоивзгляды на жизнь, и сунь их себе…
   Но Асакава наконец нашел в себе силы залезть на край колодца.
   – Ну вот, так-то лучше.
   Асакава вцепился в веревку повис в дыре. Лицо Рюдзи было прямо перед глазами.
   – Все нормально, нет там ничего. Сейчас твой главный враг – больное воображение.
   Он посмотрел вверх: фонарь неизменно ярко светил прямо в глаза. Прислонился спиной к стене, чуть ослабил руки. Ноги скользнули по камням, он тут же провалился на метр вниз. Руки обожгло.
   Некоторое время Асакава болтался над самой водой, не решаясь опуститься. Вытянул ногу, как будто пробовал воду в ванне, погрузил до лодыжки. От холодного прикосновения воды тело тут же покрылось гусиной кожей, Асакава отдернул ногу. Но руки уже все равно уже не держали. Под весом собственного тела он постепенно сползал вниз и наконец, не выдержав, коснулся ногами дна. Слой мягкой грязи тут же затянул по колено, крепко ухватив за ноги. Асакава что есть силы вцепился в болтавшуюся перед ним веревку. Его охватила паника – казалось, сотни рук протянулись к нему, и тащат, стараются утопить в грязи. Сзади, спереди, слева и справа давили стены, криво улыбались извилинами камней: «Не уйдешь, не уйдешь…»
   …Рю-у-дзи-ииии!
   Хотел закричать, но голоса не было. Безумная духота. Из горла вырвался только сдавленный хрип. Как тонущий ребенок, Асакава задрал голову вверх. По внутренней стороне бедра потекла теплая струйка.
   – Дыши, Асакава, дыши!
   От непомерного ощущения сдавленности Асакава сам не заметил, как остановил дыхание.
   – Я тут, все в порядке, – донесся до него разносящийся эхом голос Рюдзи, и Асакаве удалось наконец вдохнуть.
   Только бешеное сердцебиение никак не прекращалось. Какая работа в таком состоянии! Изо всех сил он попытался подумать о чем-нибудь другом, о чем-нибудь веселом… Если бы наверху было обычное небо со звездами, наверняка дышать было бы легче. Всему виной этот чертов Б-4, закупоривший колодец со всех сторон. Этому состоянию некуда улетучиваться. Даже без бетонной крышки – сверху только затянутый паутиной дощатый пол. Двадцать пять лет Садако Ямамура обретается в этом кошмаре… да, наверняка она где-то здесь, прямо под ногами. Здесь могила. Могила, где лежит мертвец. Ничего иного на ум не приходит. А вообще не думать, блокировать сознание – то же самое, что лететь со связанными крыльями. Здесь Садако Ямамура закончила свою жизнь, закончила трагически, и сцены, промелькнувшие у нее перед глазами в момент смерти, обрели плоть, стали проклятием этого места. Проклятие выжило, затаилось в этой тесной дыре, настаивалось как тесто, дышало как море приливами и отливами, временами сильнее, временами слабее. И вот однажды, случайно совпав с частотой радиоволн случайно оказавшегося наверху телевизора, проклятие выползло на свет божий. Садако все еще дышит. Хаа… хаа…, – звук ее тяжелого дыхания слышится ниоткуда, просачивается в тело. Садако Ямамура, Садако Ямамура… ее имя непрерывно звучит где-то на задворках сознания, жуткое и одновременно красивое лицо выплывает из фотографии, грациозно, соблазнительно кивает. Садако здесь. Ее нужно найти. Асакава принялся раскапывать дно колодца. Он представлял себе ее прекрасное лицо, ее тело, пытаясь удерживать образ в голове… Останки этой прекрасной женщины здесь, прямо внизу, под слоем грязи и его же собственной мочи. Налегая на лопату, Асакава старательно выгребал грязь. Время уже не беспокоило. Часы он снял, прежде чем спускаться сюда. Тяжелая физическая работа и волнение парализовали боязнь, заставили позабыть о лимите времени – его течение вообще не ощущалось. Оно измерялось теперь только биениями сердца, количеством поднятых ведер с грязной водой.
   Наконец Асакава наткнулся руками на большой округлый камень. Приятная на ощупь, гладкая круглая поверхность, под ней два больших углубления. Асакава вытащил находку из воды, смыл набившуюся в углубления землю. Держа руками там, где раньше были уши, развернул череп к себе. Представил, как он обрастает плотью. В глубоких глазницах проступили большие, блестящие глаза, над двумя продолговатыми отверстиями снизу появился прямой, идеальной формы нос. Длинные волосы были мокрыми от воды, которая стекала за ушами и каплями падала вниз. Садако посмотрела на него с каким-то беспокойством, два-три раза моргнула, пытаясь смахнуть воду с век. Ее лицо в руках Асакавы исказилось от стеснения. Но это совсем не безобразило ее. Она улыбнулась Асакаве, но тут же прищурила глаза, словно настраивая фокус…
   …Я искал тебя.
   Асакава прошептал эти слова и сел, где стоял. Откуда-то сверху донесся голос Рюдзи…
   – Асакава! У тебя же крайний срок был в десять ноль четыре, да ведь? Можешь радоваться, уже десять-десять… Эй, Асакава, ты слышишь? Ты как, живой? Все, считай спасены, проклятье снято. Асакава! Ты если прямо там загнёшься, будешь «Садако номер два». Только на меня проклятий не накладывай, если помрешь! Слышь, Асакава! Откликнись, если живой.
   Даже голос Рюдзи не внушил уверенности, что все кончено. Асакава витал где-то в другом измерении, в стране снов, прижимая к груди череп Садако Ямамуры.

Глава IV. КРУГИ ПО ВОДЕ

1
    29 октября, пятница
 
   Асакаву разбудил экстренный звонок с вахты: «Расчетный час у нас в одиннадцать утра, и не желают ли уважаемые гости остановиться еще на одни сутки?». Не выпуская трубки, он потянулся за часами, лежавшими у подушки. Из-за слабости даже руками шевелить не хотелось. Пока все нормально, но уж завтра-то боль в мышцах будет по полной программе. Без очков он не мог разобрать, сколько времени, и поднес часы к самым глазам. Двенадцатый час. Асакава несколько секунд не мог сообразить, что ответить. Он даже с трудом представлял, где находится.
   – Будете продлять проживание? – поинтересовался администратор, который уже явно начинал нервничать… Под боком мычал во сне Рюдзи. Ясно, он не у себя в комнате. Спали и не заметили, как кто-то перекрасил мир. Прошлое, настоящее и будущее связаны воедино прочной нитью, и только сон прерывает ее…
   – Алло… – администратор забеспокоился, слушает ли его собеседник. И тут, безо всякой причины, Асакава ощутил необъяснимый прилив радости. Рюдзи заворочался и приоткрыл глаза, на губах выступила пена. Все в памяти Асакавы перемешалось, он как будто на ощупь пробирался в потемках. Последнее, что он более-менее помнил – это как они выехали в сторону Минами-Хаконэ из клиники Нагао, а дальше все было затянуто пеленой. Какие-то темные образы лезли отовсюду, в груди было тесно. Как будто видел сон, полный тревожных намеков, но стоило открыть глаза, как все тут же исчезло, и ничего уже не вспомнить. И все же, как-то удивительно светло и безоблачно было на душе.
   – Алло, вы меня слышите?
   – Что? Да-да… – ответил наконец Асакава и переложил трубку в другую руку.
   – В одиннадцать – расчетный час!
   – Понял вас. Немедленно собираемся и выходим. – Он нарочно подстроился под конторский тон администратора. Было слышно, как из крана на кухне тонкой струйкой льется вода. Наверное, перед сном забыли затянуть вентиль. Асакава повесил трубку.
   Глаза Рюдзи, еще минуту назад подглядывавшие за ним, были закрыты. Асакава тронул его за плечо.
   Сколько они проспали? Обычно Асакаве удавалось поспать от силы пять-шесть часов, но по теперешнему своему состоянию он понял, что на этот раз провалялся гораздо дольше. Причем спал безмятежно, как младенец, о чем в последние годы вообще мог только мечтать.
   – Слышишь, Рюдзи! Ехать уже надо, а то за вторые сутки деньги сдерут.
   Асакава потормошил Рюдзи посильнее, но тот не просыпался. Поглядел на обеденный стол: там лежал виниловый пакет – белый, непрозрачный. «Что это там, внутри?» – мелькнуло в голове Асакавы. Что-то связанное с тем, что он видел во сне. Кажется, звал Садако по имени… Вытащил ее из влажной холодной земли где-то под полом, и теперь она здесь, вся уместилась в небольшом пластиковом пакете. Вода из крана… Вчера вечером они начисто отмыли ее над раковиной, Рюдзи отмыл. А вода продолжает течь… Это было уже после обещанного срока. И даже сейчас Асакава все еще жив. Смерть уже маячила перед глазами, но отпрянула, позорно бежала, и теперь жизнь сверкает перед глазами всеми своими красками, кажется еще насыщеннее, чем всегда. А череп Садако Ямамуры светит мраморной белизной, как изысканное настольное украшение.
   – Эй, Рюдзи! Вставай!
   Что-то неладно… На душе стало неспокойно. Асакава поднес ухо к груди Рюдзи – хотел удостовериться, бьется ли сердце под его толстой водолазкой, но не успел коснуться ухом его груди, как две здоровенные ручищи сграбастали за шею и припечатали к матрацу. В панике Асакава только и мог, что беспомощно барахтаться.
   – Гы-гы-гы, что? Купился! Думал, я мертвый, да?
   Рюдзи разжал тиски и заливисто, по ребячьему, загоготал во весь голос. После всего, что произошло, было уже не смешно. Сейчас всего можно ожидать. Даже если бы сейчас там, у стола, стояла Садако, а Рюдзи рвал на себе волосы в смертных судорогах, Асакава так бы и принял все, как есть, за чистую монету. Но он сдержался – все-таки был перед Рюдзи в порядочном долгу.
   – Шуточки у тебя дурацкие.
   – Ладно, будем считать, что мы квиты. Ты, признаться, вечером меня тоже порядком напугал, – прохохотал Рюдзи, сладко потягиваясь.
   – Я? Чем же это?
   – Так ты же на дне слетел с катушек, я и думаю: все, петля, помер мужик… Я ж тоже волнуюсь – как-никак лимит времени-то вышел, все – аут!
   – …………? – Асакава захлопал глазами.
   – Что, не помнишь? Х-хе! Беда с тобой, ей богу!
   По правде говоря, Асакава не помнил, чтобы сам выбирался из колодца. Только сейчас смутно припоминал, как его, вконец обессилевшего, тащили вверх на веревке. Рюдзи, даже с его мускулами, вряд ли было легко поднять шестьдесят килограмм веса с пятиметровой глубины. Наверное, в таком подвешенном состоянии Асакава чем-то смахивал на каменную статую Энно-Одзуну, поднимаемую со дна морского. Только Сидзуко в награду за свой подвиг получила ясновидческий дар, а поднявшему Асакаву бедолаге Рюдзи досталась только боль в мышцах.
   – Рюдзи, – голос Асакавы зазвучал странно торжественно.
   – Чего?
   – А ведь я у тебя в долгу.
   – Чушь не городи! Слушать противно.
   – Но если б не ты, я бы уже… Спасибо тебе.
   – Ой, заткнулся бы, а? Рвать тянет. Да и толку-то с твоей благодарности!
   – Слушай, ну хоть пошли, пообедаем! Я угощаю.
   – Ну, это-то по любому!
   Рюдзи поднялся резво, но при ходьбе заметно покачивался. Еще бы, с такой слабостью во всем теле даже Рюдзи ноги не слушаются.
 
   Из ресторана «Пасифик Ленда» он позвонил жене в Асикага и передал, что в воскресенье, как и обещал, возьмет машину и приедет за ними с Ёко.
   – Ну, как, распутал свое дело? – спросила Сидзука, но Асакава не смог ответить ничего, кроме: «Возможно…». Конечно, сам-то он был жив, и естественно предполагал, что проблема решена, но, уже положив трубку, поймал себя на мысли, что в этом деле и сейчас остается гораздо больше неясного. И это не дает покоя. Понятно, что если сам остался в живых, то по-человечески хочется верить, что вопрос закрыт окончательно. Вполне может быть, что и Рюдзи испытывает те же сомнения, поэтому, вернувшись за стол, Асакава первым делом спросил:
   – Слушай, а ты и вправду уверен, что все кончено?
   Пока Асакава говорил по телефону, Рюдзи успел без остатка умять свой обед.
   – Ну, и как твоя… бэйби, рада ли? – он явно не торопился отвечать на вопрос.
   – Ага. Нет, серьезно, что думаешь? Что-то не дышится легко, правда?
   – Сомнения грызут?
   – А тебя?
   – Ну, в общем… да.
   – На предмет?
   – На предмет бабкиных слов… " Даасень ёгора мати те" – «В том году рожать тебе». Она ж не просто болтала – предсказывала!
   Стоило убедиться, что Рюдзи терзается теми же вопросами, как Асакава тут же активно занялся самоуспокоением.
   – Хм… а что, если старуха обращается к Сидзуко?…
   – Быть этого не может. – Отрезал Рюдзи, – на видео запечатлелось увиденное и пережитое Садако Ямамурой, так что бабка обращается именно к ней. К ней и ни к кому другому.
   – А может, врут ее предсказания?
   – Зато предсказания Садако подтверждаются на все сто.
   – Да не могла она родить, физически не могла!
   – Неувязочка получается. По всем законам биологии Садако – не женщина, а мужчина, и ребенка родить не может. Вдобавок, до самой смерти девочкой была… Плюс еще…
   – Что еще?
   – Первый партнер не кто-нибудь, а этот Нагао… последняя жертва оспы в Японии. Странное, однако же, совпадение.
   …Говорят, что когда-то, в незапамятные времена Бог и Дьявол, клетка и вирус, мужчина и женщина, свет и тьма были одним, безраздельным, и не знали противоречий.
   Асакаву охватила тревога. Если речь идет о структуре генов, о Вселенной до того, как родилась Земля, то где уж тут разобраться одному человеку. Тогда ничего и не останется, кроме самоутешения. Во что бы то ни стало нужно развеять сомнения, пусть даже доводы трещат по швам.
   – Слушай, но ведь я же жив! Значит, разгадана таки тайна стертого заклинания. Все кончено, и дело…, – тут Асакаву осенило. А может, все дело в том, что статуя Энно-Одзуну сама хотела, чтобы ее достали со дна? Этот зов передался Сидзуко, побудил ее к действию, и в результате она получила свой необычный дар. Очень уж все похоже. Останки Садако поднимают со дна колодца, статую отшельника поднимают с морского дна. Одно смущает: чудесные способности, дарованные Сидзуко Ямамуре, за всю жизнь не принесли ей ничего, кроме сплошной вереницы несчастий. Хотя, если говорить о результатах, то избавление от проклятия – чем не «особый дар». Асакаве попросту хотелосьтак думать.
   Рюдзи скользнул взглядом по его лицу и плечам, удостоверился, что человек, сидящий перед ним, действительно скорее жив, чем мертв, покачал головой.
   – Ну, с тобой-то, пожалуй, все в порядке, – сказал Рюдзи, глубоко вздохнул и откинулся на стуле. – И что? – спросил он сам себя и снова выпрямился, – Что же тогда родила Садако?
2
   Они распрощались на вокзале Атами. Асакаве нужно было отвезти прах Садако ее родственникам, чтобы те отпели ее, как полагается. Хотя, конечно же, останки племянницы, от которой тридцать лет не было ни единой весточки, не значат для них ровным счетом ничего, кроме лишних хлопот. Но они есть, и что-то надо с ними делать. Личность официально не установлена, и можно захоронить ее как «невостребованного покойника» на муниципальном кладбище, но уж доколе им самим известно, что это Садако Ямамура, то придется везти ее в Сасикидзи. Все сроки давности уже вышли, и возбуждать дело об убийстве себе дороже выйдет, поэтому Асакава собирался сказать, что скорей всего, это было самоубийство. Он хотел передать останки и сразу же вернуться в Токио, но как назло, на катер уже не успеть, так что придется заночевать в Идзу-Осима. Взятая напрокат машина осталась в Атами, поэтому самолетом улететь тоже не удастся, иначе потом хлопот не оберешься.
   – Ну, уж кости-то, надеюсь, ты и без меня довезешь! – слегка насмешливо сказал Рюдзи, вылезая из машины перед станцией. Останки Садако лежали на заднем сиденье, уже не в пакете, а аккуратно завернутые в черный фуросики [7]. Такую маленькую посылку в Сасикидзи и ребенок доставит без труда. Главное, чтобы адресаты от нее не отказались. А то, чего доброго, придется с ними таскаться. Почему-то казалось, что панихиду обязательно должны отслужить родственники, иначе заклинаниебудет неполным, может не подействовать. Хотя, если через двадцать пять лет людям предъявить кучку костей и сказать, что это, мол, ваша родственница Садако Ямамура, то с какой стати они обязаны в это верить? Асакава чувствовал легкое беспокойство.
   – Все. Встречаемся в Токио.
   Рюдзи сделал ручкой и прошел за турникет.
   – Я б с тобой поехал, если бы не работа.
   У него скопилась целая куча статей, которые нужно закончить как можно скорее.
   – Ну, еще раз спасибо.
   – Да ладно, мне самому интересно было!
   Асакава провожал Рюдзи глазами, пока тот шел к лестнице, ведущей на платформу. Уже почти скрывшись из виду, Рюдзи оступился и чуть не упал. Он чудом удержался на ногах, но Асакаве показалось, что коренастое тело Рюдзи как будто раздваивается. Почувствовав усталость, Асакава пальцами потер воспаленные глаза, а когда открыл их, Рюдзи уже растворился в толпе. В эту секунду возникло странное ощущение в груди, а в нос ударил резкий запах цитрусовых…
 
   Во второй половине дня Асакава благополучно доставил останки Садако в Сасикидзи и передавал их Такаси Ямамуре. Только что вернувшийся с лова Ямамура с первого взгляда догадался о его содержимом черного платка в руках Асакавы. «Прах Садако-сан», – сказал Асакава и протянул сверток. Некоторое время старик недоверчиво смотрел на сверток, затем решительно подошел и принял его обеими руками, низко склонив голову и учтиво произнеся: «Мне право неловко, что невольно заставил везти вас это в такую даль»… На душе Асакавы тут же полегчало: он и не думал, что сможет так легко отделаться от своей ноши. Ямамура понял его удивление и твердым голосом сказал
   – Садако. Без всякого сомнения, это она.
   Садако жила в усадьбе семьи Ямамура до трех лет, потом еще год с девяти до десяти. Кем она была для Такаси Ямамуры, недавно разменявшего седьмой десяток? По тому, как он принимал ее прах, было видно, что к ней он питал большую привязанность, чем можно было ожидать. Даже проверять не стал. Наверное, шестое чувство подсказало ему, что останки, завернутые в черный платок, принадлежат именно ей. Ведь, стоило ему увидеть сверток, как глаза его заблестели. Какая-то удивительная «сила» чувствовалась во всем этом…
   Покончив с делами, Асакава хотел тут же, не медля ни минуты, бежать прочь от самого имени Садако Ямамуры, сославшись на то, что «на самолет опаздывает». Еще не хватало, чтобы родственники одумались и потребовали доказательства принадлежности останков, тогда вся работа насмарку. А если его начнут расспрашивать о ней, попросят рассказать всю подноготную? Должно еще пройти немалое время, прежде, чем это можно будет кому-то рассказывать, тем более, кровной родне.
   По пути навестив Хаяцу и поблагодарив за неоценимую помощь, Асакава направился в отель «Осима-онсэн». Хотелось вдоволь попариться на горячих источниках, а заодно в тишине подытожить свои великие достижения.
3
   В тот самый момент, когда Асакава переступал порог отеля, Рюдзи спал, уронив голову на стол, у себя в квартире в Хигаси-Накано. Губами и носом он уткнулся в неоконченную статью, в лужице слюны переливались темно-синие чернила. Он настолько вымотался, что так и задремал, зажав в руке свою любимую ручку «Монблан» (до сих пор не удосужился купить ничего электронного и писал по старинке).
   Плечи его дернулись, прижатое к столу лицо неестественно исказилось. Он невольно подскочил. Резко выпрямил спину и так вытаращил глаза, будто и не спал еще секунду назад. Когда человек, который обычно прикрывает глаза веками, вдруг распахивает их до отказа, он всегда выглядит неожиданно забавно. Глаза налились кровью. Он видел сон… Рюдзи, всю жизнь кичившийся своим бесстрашием, теперь дрожал всем своим существом. Конечно же, увиденного во сне он не помнил. Но дикая дрожь во всем теле лучше всего показывала, насколько этот сон был ужасен. Почувствовав удушье, он взглянул на часы. Девять сорок. В первый момент даже не понял, что означает это время. Люминесцентная лампа на потолке и светильник на столе поблекли – они по-прежнему горели, но тусклым, неровным светом. Инстинктивный страх темноты… А ведь и там, в его сне, безраздельно господствовал мрак, ни с чем не сравнимая тьма.
   Рюдзи повернулся на крутящемся стуле и впился глазами в видеодвойку у стены. С того самого вечера он так и не вытащил кассету. Он не мог отвести глаз, смотрел, смотрел и смотрел. Дыхание стало прерывистым. На лице застыло недоумение. Отчетливый образ возник в сознании, не оставив места для логических измышлений.
   – Приперлась, сука…
   Рюдзи схватился руками за край стола, прислушался: за спиной кто-то был… Квартира находилась в тихом закоулке, и шум автострад почти не долетал сюда. Только изредка слышался рев двигателя и визг покрышек резко рванувшейся с места машины, а звуки улиц сливались в единый гул и еле слышно витали в углах комнаты. Хорошенько прислушавшись, можно было даже угадать источник некоторых из них, вплоть до жужжания насекомых. Теперь этот рой бесчисленных звуков превратился в единое целое, что-то туманное, колыхающееся как привидение. Рюдзи почувствовал, что утрачивает чувство реальности… И чем дальше уходила реальность, тем больше возникало в теле щелей и лазеек, в которые упорно просачивался бесплотный, призрачный дух смерти. Промозглый вечерний воздух и оседающая на коже неприятная влага превратились в подобие тени, обволакивали со всех сторон. Биение сердца участилось и уже обгоняло мерное тиканье секундной стрелки. Призрак подступал, сдавливая грудь. Рюдзи снова взглянул на циферблат. Девять сорок пять. Каждый взгляд на часы заставлял его с шумом сглатывать слюну.
   …Сколько было времени, когда неделю назад у Асакавы я впервые посмотрел эту дрянь? Вошли мы около девяти, я еще спросил, спят ли его бэйби… потом включил видео… а во сколько кончил смотреть?
   Рюдзи не помнил точного времени, когда он досмотрел видеокассету, но было примерно столько же, сколько сейчас, это однозначно. И еще он абсолютно точно знал, что призрак, присутствие которого чувствовалось в комнате – никакой не розыгрыш. Это не страх, подстегнутый больным воображением – случай не тот. Мнимой беременностью тут и не пахнет. Этоуже совсем близко, подступает как вода, заполняя собой всю комнату.
   …А почему только ко мне? Вот вопрос.
   …Почему только ко мне, почему не к Асакаве? Эй, какого черта, что за дискриминация!
   Неудержимый поток вопросов.