Атмосфера в Бухенвальде накалялась. Борьба между зелеными и политическими вспыхнула с новой силой.
   После очередной победы Андрея Бурзенко на ринге группа отборных головорезов с криками кинулась на русского спортсмена, когда тот перелезал через веревки. Но на их пути выросли несколько крепких и плечистых русских. Вспыхнувшая потасовка быстро переросла в массовую драку. В нее втягивалось все больше людей. В скором времени на поляне шло настоящее рукопашное сражение, в котором с обеих сторон участвовало более тысячи человек. Эсэсовцы, наблюдавшие драку со сторожевых вышек, направили на заключенных оружие. Они ждали результата. Когда, к их разочарованию, явно обозначился перевес политических, с вышек полоснули из пулемета. Пули засвистели над головами. Узники стали разбегаться. Эсэсовцы спасали зеленых от разгрома.
   Гестаповцы знали, что их злодеяние так или иначе станет известным мировой общественности. Но как сообщить о подлом убийстве? Даже самые тупоголовые фашистские палачи во главе с рейхкомиссаром Гиммлером понимали, что стандартному вранью «Покончил жизнь самоубийством» или «Убит при попытке к бегству» никто не поверит. Гестаповцы трусили, пытаясь вначале замазать следы преступного убийства. И лишь четырнадцатого сентября 1944 года, чуть ли не через месяц, фашистская пропаганда решилась сообщить о смерти Тельмана. Вечером, когда на площади Бухенвальда узники выстроились для вечерней поверки, они услышали, как берлинское радио передало специальное сообщение:
   «При налете англо-американской авиации на окрестности Веймара двадцать восьмого августа многочисленные фугасные бомбы попали в концентрационный лагерь Бухенвальд. Среди убитых заключенных — бывшие депутаты рейхстага Брейтшейд и Тельман».
   Наглая ложь министерства пропаганды была очевидна всякому. Двадцать восьмого августа ни Веймар, ни Бухенвальд не бомбили. Бомбардировка имела место на три дня раньше, двадцать пятого августа. Кроме того, — это знали все узники — ни одна фугасная бомба на территорию концлагеря не упала. Видимо, гестаповцы впопыхах не смогли договориться с министерством пропаганды и хотя бы правдоподобно подобрать дату убийства.
   По рядам пленных прокатилась волна негодования. Дежурный рапортфюрер выключил репродукторы и разразился бранью.
   Блокфюреры, размахивая палками, бросились наводить «порядок».
   А ночью подпольщики приняли специальное сообщение московского радио: «Сегодня немецкое телеграфное агентство сообщило, что при налете авиации союзников якобы погибло много заключенных концентрационного лагеря Бухенвальд. Среди погибших будто бы находятся председатель Коммунистической партии Германии, депутат рейхстага Эрнст Тельман и депутат рейхстага от социал-демократической партии Брейтшейд. Как подтверждает командование союзных войск, 28 августа не только на Бухенвальд, но и вообще на Германию никаких авиационных налетов не производилось. Следовательно, смерть Тельмана и Брейтшейда — дело рук самих гитлеровцев. Это очевидно и из того, что Гитлер начал уничтожать вождей оппозиционных партий. Гиммлер дал приказ арестовать всех бывших депутатов рейхстага, которые не являются членами гитлеровской национал-социалистической партии…» Аналогичное сообщение передало и лондонское радио…
   Утром это известие передавалось из уст в уста. Все понимали, что огненное кольцо фронтов вокруг фашистского логова с каждым днем сжимается все теснее. И в этом кольце мечутся нацистские вожди. Предчувствуя свою неминуемую гибель, они торопятся обезглавить пролетариат, убрать всех возможных руководителей будущей Германии. Спустя три дня геббельское министерство пропаганды передало «уточнение»:
   «В ответ на утверждение противника немецкая сторона категорически констатирует факт, что авиационные соединения союзников двадцать четвертого августа сбросили на лагерь Бухенвальд около тысячи фугасных и несколько зажигательных бомб, в результате чего в лагере была учинена настоящая кровавая баня».
   Неуклюжее вранье выдавало нацистов с головой.
   Подпольный радиоприемник принял следующее заявление лондонского радио:
   «Четырнадцатого сентября официальное немецкое телеграфное агентство сообщило, что двадцать восьмого августа в результате налета британской авиации на концентрационный лагерь Бухенвальд погибли Эрнст Тельман, Рудольф Брейтшейд и многие другие заключенные. Спустя три дня, семнадцатого сентября, немецкое информационное бюро опубликовало новый вариант своей сказки, по которому налет авиации союзников имел место двадцать четвертого августа. Этим налетом британские и американские авиасоединения якобы учинили в концентрационном лагере кровавую баню. Не долго думая, нацисты на четыре дня назад перенесли дату налета, причем они двадцать дней размышляли, прежде чем решились сообщить общественности о событиях в Бухенвальде.
   По имеющимся у нас данным за июль — август в Бухенвальде было зверски убито семь тысяч узников, в том числе Тельман и Брейтшейд. Эти убийства являются новой попыткой нацистов устранить всех вождей оппозиции в Германии и Австрии».
   Подпольный интернациональный антифашистский центр вынес решение провести в бараках вечера памяти Тельмана и организовать общелагерный траурный митинг. На этот митинг каждая из девятнадцати национальных подпольных организаций должна прислать своих представителей по два человека от барака.
* * *
   После вечерней поверки Альфред Бунцоль вызвал Андрея и Григория Екимова.
   — Пора.
   Они, осторожно обходя полицейские посты, направились к дезинфекционному блоку. Перед низким каменным бараком расхаживала ночная охрана — лагерные полицейские, специально назначенные старостой лагеря из числа политических. Проникнуть в блок, минуя их, было невозможно. Лагершутце чех Владек узнал подпольщиков.
   — Быстрее входите.
   Андрей, Бунцоль и Екимов спустились по каменной лестнице в небольшое подвальное помещение. Здесь под низким каменным потолком стоял запах сырости и дезинфекционного раствора. Электрический свет проникал сверху через небольшие окошки.
   Когда глаза освоились с полутьмой, Андрей стал различать узников, пришедших на траурный митинг. Он узнал Валентина Логунова, обменялся крепким рукопожатием с Левшенковым и Симаковым, дружески кивнул бельгийцу Анри Глинеру, поздоровался с Гельмутом Тиманом. Тиман беседовал с французом Полем Марселем, о котором Андрею много рассказывали как о бесстрашном коммунисте.
   Гарри Миттильдорп подвинулся, освобождая место рядом с собой, и позвал:
   — Андре, иди к нам.
   Миттильдорп познакомил Андрея с двумя товарищами — голландцем и норвежцем. Норвежец долго тряс руку Андрея и говорил по-немецки:
   — Гут, боксмайстер! Гут!
   Гарри пояснил Андрею, что на митинг собрались профессиональные революционеры, коммунисты. Многим из них неоднократно приходилось встречаться с Тельманом.
   На стоявший у стены ящик поднялся Вальтер Бартель.
   — Товарищи, траурный митинг, посвященный памяти Эрнста Тельмана, считаю открытым.
   Кто-то чиркнул спичкой и зажег два сальных огарка, установленных на перевернутых кадках. Их дрожащий свет озарил небольшой портрет Тельмана, нарисованный, как потом узнал Андрей, русским художником — заключенным Романом Ефименко. На родине в Донбассе ему неоднократно приходилось писать портреты Тельмана с фотографий. А этот рисунок Роман сделал по памяти куском древесного угля на листе грубой бумаги.
   И участники траурного митинга увидели хорошо знакомое мужественное лицо вождя немецкого пролетариата, его упрямо сжатые губы и пристальный взгляд из-под козырька фуражки, взгляд, выражавший ум, суровость бойца и теплоту большой человеческой души.
   Первым взял слово пожилой седоголовый человек в полосатой куртке с красной полоской над номером. Такой знак носили узники, находившиеся в концлагере более десяти лет. Андрей узнал оратора. Это был старейший немецкий коммунист Роберт Зиверт.
   — Накануне плебисцита в Саарской области наша рабочая делегация прибыла в Берлин на свидание с товарищем Тельманом, — говорит Роберт Зиверт. — Нацисты не посмели отказать нам и открыли перед делегацией двери Маобитской тюрьмы. Один из наших товарищей, горняк, спросил Тельмана, не издеваются ли над ним. Помню, в глубоком волнении Эрнст ответил: «Да, издеваются!» И рассказал, что к нему в камеру неоднократно являлся сам Геринг и приводил с собой гестаповских громил. Они стремились побоями вырвать у Тельмана «признания»… Долго нам беседовать с Тельманом не дали. Как только он стал рассказывать об издевательствах, гестаповцы запретили продолжать беседу. Они грубо вытолкали делегацию из камеры. Товарищ Тельман крикнул нам: «Расскажите об этом саарским рабочим!»
   Один за другим выступают ораторы. Воспоминаниями о встречах с Тельманом в Москве поделился Иван Иванович Смирнов. Альфред Бунцоль рассказал о том, как гиммлеровские молодчики глумились над Тельманом в Ганноверской тюрьме. В тот день, когда ему исполнилось пятьдесят два года, они конфисковали многочисленные письма, открытки и телеграммы, пришедшие на имя Тельмана. Обнаглевший гестаповский чиновник язвительно сказал товарищу Эрнсту, что его уже забыли, что он никому не нужен и его никто не помнит. Тельман ничего на это не ответил. Он отвернулся от гестаповца, давая понять, что не желает с такой гадиной разговаривать. Но тот не уходил. Немного помедля, он предложил Тельману написать брошюру, в которой бы тот отрекся от коммунистического мировоззрения и объявил бы, что навсегда порывает с красной Россией. Тельман резко повернулся к гестаповцу и сказал: «Запомните, вы… как вас там, господин тюремщик, что Советский Союз существует уже двадцать лет. Ваша третья империя столько не просуществует!»
   Андрея, как и всех участников митинга, потрясло выступление поляка Мартина Зденека, который оказался невольным свидетелем неслыханного злодеяния, совершенного в Бухенвальде.
   — В тот роковой день, восемнадцатого августа, — взволнованно говорил Зденек, — меня заставили перевозить трупы из двора крематория к печам. После обеда во двор крематория въехала крытая гестаповская машина. Вы знаете ее. Заключенных из команды крематория не выпустили во двор. Старший фельдфебель Гельбиг, этот зверь, погрозил нам кулаком: «Сидите, как крысы, и не высовывайте поганого носа!» Мы забились в дальний угол. Я пробрался к окошку. Через открытую форточку мне было все слышно. Из черной машины вывели человека, высокого, широколобого, с ясными глазами. Он прошел в пяти шагах от меня. Лицо его показалось мне очень знакомым, но я не знал, товарищи, что это был Тельман. Гестаповцы повели его вниз, в подвал крематория. У меня сердце дрогнуло от жалости. Позади шли двое с пистолетами в руках. Одним из конвойных был Вилли — помощник палача. Только они спустились в подвал, я услышал выстрел. Потом, немного погодя, раздались еще два… Через несколько минут оба гестаповца вышли из подвала. Один из них сказал: «С Тельманом покончили!» Вот как это было…
   Наступила тягостная тишина.
   — Товарищи! Геноссе! — на ящик снова поднялся Вальтер Бартель. — Одиннадцать с половиной лет нацисты держали нашего вождя Эрнста Тельмана в одиночных тюрьмах. Затем они тайно привезли его в Бухенвальд и здесь зверски убили. Товарищи, если бы фашисты не творили никаких других злодеяний, не совершали массовых расстрелов и не грабили целые страны, то одной только этой смерти, этого подлого трусливого убийства вполне достаточно, чтобы они на вечные времена покрыли себя черной грязью несмываемого позора. Подлая рука нацистов вырвала из наших рядов дорогого и любимого вождя немецкого пролетариата, пламенного бойца революции, страстного проповедника коммунизма, Председателя Коммунистической партии Германии. Он отдал всю свою жизнь за светлое будущее трудящихся, он до конца дней своих горячо верил в неистощимую силу немецкого пролетариата, верил в окончательную победу и торжество идей коммунизма. Почтим память дорогого товарища Тельмана пятиминутным молчанием.
   Узники — делегаты блоков — встали. В напряженной тишине медленно тянутся минуты. Андрей стоит, склонив голову, и мысленно дает клятву быть таким же стойким и мужественным, каким был Тельман, так же высоко нести над землей красное знамя, обагренное кровью погибших коммунистов.
   Неожиданно в тишине возникает грустная, но мужественная мелодия. Она звучит так тихо, что ее едва улавливает слух, и вместе с тем она кажется такой громкой, такой призывной, нарастающей, что от нее сильнее колотится сердце.
   Андрей, сдерживая волнение, смотрит поверх голов в дальний угол, туда, откуда плывет мелодия. Там, в полутьме, стоят пятеро заключенных чехов из лагерного музыкального взвода, Они стоят бледные, плечом к плечу, и выводят на поблескивающих никелем немецких губных гармошках русский революционный траурный марш.
   Участники митинга чуть слышно поют:
 
Вы жертвою пали в борьбе роковой.
В любви беззаветной к народу…
 
   Андрей присоединяет свой страстный шепот к бесконечно грустной и вместе с тем зовущей к борьбе песне.
 
…Вы отдали все, что могли, за него,
За жизнь его, честь и свободу…
 

Глава тридцать вторая

   О тайном митинге стало известно гестаповцам. Днем последовал приказ Шуберта.
   — Канцелярия, слушай! Срочно сообщить, где работают заключенные Вилли Блайхерт, Григорий Екимов, Ярослав Либерцайт и Франц Лайтнер. Данные, содержащие полные характеристики, представить непосредственно коменданту. Живо, свиньи!
   К вечеру на территорию лагеря вошла большая группа солдат и блокфюреров. После повального обыска они арестовали старосту дезинфекционного барака Вилли Блайхерта, рабочих этого блока Григория Екимова и Тимофея Сивина, а также Ганса Бургарда, Губерта Мюллера, Франца Лайтнера и других.
   Ярослав Либерцайт, не надеясь на то, что сумеет вынести пытки, покончил жизнь самоубийством: он бросился на колючую проволоку…
* * *
   Сквозь сон Андрей почувствовал прикосновение чьих-то рук. Кто-то настойчиво тормошил его. Бурзенко с трудом открыл глаза. Это был Мищенко. Он шептал:
   — Иди в уборную. Скорее.
   В туалетной уже находилось человек пятнадцать. Многие были из других блоков. Все были встревожены. Их волнение передалось и Андрею. Об арестах он уже знал.
   Пришел Николай Кюнг. Его сразу обступили подпольщики.
   Он объявил приказ центра:
   — Организация в опасности. Гестаповцы запустили в лагерь большую шпионскую группу. Необходимо срочно уничтожить все, что может в какой-то мере скомпрометировать организацию. Прием новых людей временно прекратить. Принять все меры к выявлению шпионов и уничтожить их. В первую очередь взять под контроль всех вновь прибывших в бараки, — закончил Кюнг. — Будьте осторожны и бдительны. Промах одного может стоить жизни многим.
   После ухода Кюнга разошлись представители других бараков. Оставшимся староста сорок второго блока Альфред Бунцоль сказал:
   — Друзья, обстоятельства требуют усиления конспирации. Отныне ко мне будете обращаться только в самых необходимых случаях, и то через Андрея Бурзенко.
   Подпольщики по одному покинули туалетную. За окном глубокая ночь, Андрей попытался уснуть, но сна не было. Он чувствовал, что его сосед Мищенко тоже не спит.
   — Алексей! — тихо позвал Бурзенко.
   Мищенко зашевелился.
   — Послушай, Андрей. Не могу решить, как быть. Натолкнулся я сегодня на однополчанина. И сейчас после приказа центра ломаю голову. Запутанная история!
   — Выкладывай.
   Иду я по зоне Малого лагеря и вдруг слышу меня кто-то окликает: «Алексей! Алексей! Мищенко!» Я сначала хотел оглянуться, но вовремя спохватился. Ведь товарищи по Малому лагерю никогда не звали меня по имени или фамилии. Значит, думаю, окликнул меня человек, не знающий обстановки в лагере. Кто он? Зачем я ему понадобился? Я добавил шагу и, не оглядываясь, свернул за угол барака. Слышу, за мной побежали. Я приготовился к схватке. И вот выбегает человек, которого я ожидал встретить везде, где угодно, но только не в Бухенвальде.
   Мищенко немного помолчал.
   — Это был летчик штурмовой авиации майор Таламанов. Мы с ним служили в одном полку. Он попал в плен раньше меня, и я с ним столкнулся в Ноймаркском концлагере. В Ноймарке он решил пойти служить к немцам в гражданскую авиацию, чтобы при первой возможности перелететь к своим.
   — Как же он попал в Бухенвальд? — спросил Андрей.
   — Говорит, представилась оказия, и он попытался совершить перелет. Его поймали и отправили сюда.
   — А может, специально забросили?
   — Не думаю, кажется, он не из таких. У Таламанова на Урале дом, семья, дети… Но что с ним стало! Какой у него вид! Он хнычет, просит поддержки и помощи. Концлагерь довел его до безумия. Глаза ошалелые, весь трясется. Противно и жалко.
   Андрей задумался.
   — А что о нем говорят?
   — Я уже кое у кого справлялся. Таламанов целые дни на свалке копается, выискивает крошки съедобного, попрошайничает… Ухватился за меня, дрожит. Он знает, что в Ноймарке я был в подпольной организации, догадывается, что и здесь существует подполье. Просит ввести, познакомить с товарищами, обещает выполнять любые задания. Что с ним делать, не знаю.
   — Не верю таким.
   — Мы с ним из одного полка. Воевал он, был неплохим летчиком, — Мищенко размышлял вслух. — Немецкий самолет увести хотел! Значит, жизнью рисковал.
   — Такие только выжить хотят, а не бороться.
   — Как же быть с ним?
   Бурзенко ответил не сразу. Жизнь в плену научила его быть осторожным. Он понимал товарища, но в таких делах лучше десять раз проверить, чем один раз доверить.
   Андрей вытащил кусок хлеба, тот, что ему передали друзья из кухни, и протянул Мищенко:
   — Вот, отнеси ему пайку. А знакомить не надо ни с кем.
   Так они и порешили.
* * *
   Ни Андрей, ни Мищенко, ни другие рядовые подпольщики даже и не подозревали, какая смертельная опасность нависла над их организацией. В ту ночь, когда Андрей и Мищенко разговаривали о Таламанове, гестаповцы пытали активных подпольщиков: восемнадцатилетнего комсомольца Тимофея Савина и коммуниста Григория Екимова.
   Нацисты догадывались, что в лагере существует тайная коммунистическая организация. Они подозревали, что двое русских с ней связаны, и стремились вырвать у них признания. Но те молчали.
   Особенно большое подозрение у эсэсовцев вызывал Григорий Екимов. У него была гордая осанка и прямой колючий взгляд. Он молча переносил пытки и на все вопросы отвечал одно:
   — Не знаю!
   Ничего не добившись, гестаповцы отправили Екимова в город Веймар — в руки более квалифицированных палачей.
   О мужественном поведении Григория Екимова и Тимофея Савина подпольщики узнали от немецкого коммуниста, арестованного вместе с ними. Его после пыток в гестапо вернули в лагерь. Конвоир по ошибке, вместо того. чтобы вести политзаключенного в карцер, привел его в барак, где тот пробыл несколько часов и успел рассказать друзьям о допросах.
   Напряжение в лагере не ослабевало. Допросы в веймарском гестапо продолжались, и судьба подпольной организации зависела от стойкости Григория Екимова, который знал очень многое.
   Гестаповцы прижигали ему губы раскаленными углями, били резиновыми дубинками, вздергивали на дыбу. Но никакими побоями они не могли заставить его говорить. Тогда, взбешенные упорным молчанием русского, палачи применили усовершенствованную пытку. Они связали непокорного пленника и втолкнули в так называемую «камеру признания».
   «Камера признаний» — это продолговатый железный ящик, размером семьдесят на сто сорок сантиметров. Его заднюю стенку составляли две трубы паровозного отопления. Они нагревали воздух в ящике до шестидесяти градусов. Помещенный туда человек без пищи и воды мог выдержать не более пяти суток.
   На третий день гестаповцы открыли дверь «камеры признаний», выволокли полуживого подпольщика и продолжили допрос…
   Три недели пытали Екимова. Три недели подпольщики ждали начала массовых репрессий.
   Ничего не добившись, гитлеровцы умирающего Григория вернули в Бухенвальд. Его было трудно узнать. На теле не оставалось места, где бы не было кровоподтеков и синяков. Подпольщики уложили героя в больницу, старались сделать все возможное, чтобы спасти ему жизнь. Антифашисты различных национальностей восхищались русским коммунистом. В больницу тайно приходили многие узники и с благодарностью отдавали Григорию лучшие продукты из своих посылок. Ведь это благодаря его мужеству и стойкости Бухенвальд спасен от кровавой бани…
   Спасти жизнь героя оказалось невозможно. Все усилия врачей были тщетными.
   Бурзенко дежурил у кровати товарища, не отходя ни на минуту. На третий день Григорий Екимов ненадолго пришел в себя. Он открыл глаза и прошептал окровавленными губами:
   — Ну что вы так смотрите на меня?.. Не надо… Мы снова вместе… Что-нибудь делайте… Пойте!
   Николай Симаков отвернулся и украдкой вытер слезу. Бурзенко, подавив волнение, осторожно взял руку Григория и шепотом запел:
 
Вставай, проклятьем заклейменный
Весь мир голодных и рабов…
 
   Подпольщики обступили кровать героя, обнялись и, смотря на проясняющееся лицо умирающего, дружно чуть слышно пели:
 
Добьемся мы освобожденья
Своею собственной рукой…
 
   В палату вбежал Гельмут Тиман.
   — Что вы делаете? Больному нужен воздух и покой… Отойдите!
   Но его никто не слушал.
   Выглянув в дверь и что-то сказав дежурным, Тиман вернулся к кровати Екимова. Он обнял за плечи Симакова и Бакланова и стал тихо подпевать по-немецки:
 
Это есть наш последний
И решительный бой…
 
   Екимов дышал прерывисто. Жизнь покидала его. Собрав остаток сил, он прошептал:
   — Если бы у меня было две жизни… я бы, не задумываясь, отдал их Родине… Ведь мы — русские… Ленинцы!

Глава тридцать третья

   Зеленые решили, наконец, покончить с Андреем. Они натравили на русского боксера одного из главарей преступного мира, бывшего боксера-профессионала Вилли. Вилли обладал страшной силой. Для потехи эсэсовских офицеров помощник главного палача часто демонстрировал свое «искусство» в подвале крематория: с одного удара убивал узников. Вилли, или, как его называли зеленые, боксмайстер Вилли, считался одним из самых жестоких и коварных головорезов. Заключенные Бухенвальда знали, что боксмайстер Вилли вместе с гестаповцами принимал участие в убийстве товарища Тельмана… И вот этот известный садист изъявил желание встретиться с Андреем.
   О предстоящем поединке арийца с русским боксером уголовники раструбили по всему Бухенвальду. Они превозносили силу и мастерство немецкого боксмайстера и пророчили неминуемое поражение Бурзенко:
   — Боксмайстер Вилли решил посчитать русскому ребра!
   — Андрей, готовь гроб, боксмайстер Вилли убьет тебя, как котенка!
   — Приходите смотреть, как боксмайстер будет демонстрировать класс бокса на живом мешке!
   — Боксмайстер Вилли обещает показать такой нокаут, после которого уже не поднимаются никогда…
   Подобными разговорами зеленые буквально преследовали Бурзенко. Они всюду, где только встречали Андрея, заводили «беседу» о предстоящем матче. Одни говорили сочувственно, другие — с сожалением, будто им жалко русского, третьи — со злорадством: посмотрим, как затрещат косточки непобедимого… Никто из них не сомневался в победе Вилли.
   Сначала Андрей отмалчивался, насмешливо улыбался, но постепенно его стала охватывать злоба и негодование.
   Он весь проникся одним желанием: устоять, победить…
   Посмотреть встречу Вилли с Андреем Бурзенко собралось несколько тысяч узников Бухенвальда. Над тесными рядами сидящих на земле зрителей пронесся одобрительный гул, когда Андрей появился на ринге.
   Бурзенко прошел в свой угол и сел на табуретку. Гарри Миттильдорп, бессменный секундант, старательно бинтовал кисти рук боксера.
   — Не туго?
   — Хорошо, — Андрей несколько раз сжал и разжал кулаки. — Пойдет!
   Все ждали выхода боксмайстера Вилли. Уж больно много разговоров было о нем. Но тот не появлялся. Публика начала волноваться.
   — Ты не обращай внимания, — Гарри шершавыми ладонями массирует мышцы рук Андрея. — Типичный профессиональный трюк! Хочет, чтобы ты понервничал.
   Андрей, «обстрелянный» в Бухенвальде во многих встречах, старался быть спокойным. Он знал: сейчас перед ним должен появиться враг. Враг в образе боксера. И он должен его сразить, сразить во что бы то ни стало!
   Приход Вилли зрители встретили коротким молчанием. Они с удивлением смотрели на ринг.
   Через веревки перешагнуло что-то громадное, волосатое и устрашающее. Это был не человек, а какое-то звероподобное существо. Квадратное тело плотно сидело на жилистых волосатых ногах. Покатые плечи, длинные, свисающие до коленей, руки, покрытые буграми тугих мышц, волосатая выпуклая грудь. Лицо Вилли — большая, выступающая вперед челюсть, крючковатый нос, рот почти до ушей и маленькие, глубоко сидящие в глазных впадинах глаза — усиливало неприятное впечатление.