VII.
   Мы ехали уже более двух часов. Меня пробирала дрожь и начинало клонить ко сну. Во мраке смутно представлялись - те же неясные предметы: в некотором отдалении черная стена, такие же движущиеся пятна; подле самого меня круп белой лошади, которая, помахивая хвостом, широко раздвигала задними ногами; спина в белой черкеске, на которой покачивалась винтовка в черном чехле и виднелась белая головка пистолета в шитом кобуре; огонек папиросы, освещающий русые усы, бобровый воротник и руку в замшевой перчатке. Я нагибался к шее лошади, закрывал глаза и забывался на несколько минут; потом вдруг знакомый топот и шелест поражали меня: я озирался, - и мне казалось, что я стою на месте, что черная стена, которая была передо мной, двигается на меня, или что стена эта остановилась, и я сейчас наеду на нее. В одну из таких минут меня поразил еще сильнее тот приближающийся непрерывный гул, причины которого я не мог отгадать. Это был шум воды. Мы входили в глубокое ущелье и приближались к горной реке, которая была в это время во всем разливе.<<14>> Гул усиливался, сырая трава становилась гуще и выше, кусты попадались чаще, и горизонт постепенно суживался. Изредка на мрачном фоне гор вспыхивали в различных местах яркие огни и тотчас же исчезали. - Скажите, пожалуйста, что это за огни? - спросил я шопотом у татарина, ехавшего подле меня. - А ты не знаешь? - отвечал он. - Не знаю. - Это горской солома на таяк<<15>> связал и огонь махать будет. - Зачем же это? - Чтобы всякий человек знал - русской пришел. - Теперь в аулах, - прибавил он, засмеявшись: - ай-ай, томаша<<16>> идет, всякий хурда-мурда<<17>> будет в балка тащить. - Разве в горах уже знают, что отряд идет? - спросил я. - Эй! как можно не знает! всегда знает: наши народ такой! - Так и Шамиль теперь сбирается в поход? - спросил я. - Йок,<<18>> - отвечал он, качая головой в знак отрицания. - Шамиль на похода ходить не будет, Шамиль наиб<<19>> пошлет, а сам труба смотреть будет, наверху. - А далеко он живет? - Далеко нету. Вот, левая сторона, верста десять будет. - Почему же ты знаешь? - спросил я. - Разве ты был там? - Был: наша все в горах был. - И Шамиля видел? - Пих! Шамиля наша видно не будет. Сто, триста, тысяча мюрид<<20>> кругом. Шамиль середка будет! - прибавил он с выражением подобострастного уважения. Взглянув кверху, можно было заметить, что выяснившееся небо начинало светлеть на востоке, и стожары опускаться к горизонту; но в ущелье, по которому мы шли, было сыро и мрачно. Вдруг немного впереди нас, в темноте, зажглось несколько огоньков; в то же мгновение с визгом прожужжали пули, и среди окружающей тишины далеко раздались выстрелы и громкий пронзительный крик. Это был неприятельский передовой пикет. Татары, составлявшие его, гикнули, выстрелили наудачу и разбежались. Всё смолкло. Генерал подозвал переводчика. Татарин в белой черкеске подъехал к нему и о чем-то шопотом и с жестами довольно долго говорил с ним. - Полковник Хасанов, прикажите рассыпать цепь, - сказал генерал тихим, протяжным, но внятным голосом. Отряд подошел к реке. Черные горы ущелья остались сзади; начинало светать. Небосклон, на котором чуть заметны были бледные, неяркие звезды, казался выше; зарница начинала ярко блестеть на востоке; свежий, прохватывающий ветерок тянул с запада, и светлый туман, как пар, подымался над шумящей рекой.
   VIII.
   Вожак показал брод, и авангард конницы, а вслед за ним и генерал со свитою стали переправляться. Вода была лошадям по груди, с необыкновенной силой рвалась между белых камней, которые в иных местах виднелись на уровне воды, и образовывала около ног лошадей пенящиеся, шумящие струи. Лошади удивлялись шуму воды, подымали головы, настороживали уши, но мерно и осторожно шагали против течения по неровному дну. Седоки подбирали ноги и оружие. Пехотные солдаты, буквально в одних рубахах, поднимая над водою ружья, на которые надеты были узлы с одеждой, схватясь человек по двадцати рука с рукою, с заметным, по их напряженным лицам, усилием старались противостоять течению. Артиллерийские ездовые с громким криком рысью пускали лошадей в воду. Орудия и зеленые ящики, через которые изредка хлестала вода, звенели о каменное дно; но добрые черноморки дружно натягивали уносы, пенили воду и с мокрым хвостом и гривой выбирались на другой берег. Как скоро переправа кончилась, генерал вдруг выразил на своем лице какую-то задумчивость и серьезность, повернул лошадь и с конницею рысью поехал по широкой, окруженной лесом поляне, открывшейся перед нами. Казачьи конные цепи рассыпались вдоль опушек. В лесу виднеется пеший человек в черкеске и попахе, другой, третий... Кто-то из офицеров говорит: "это татары". Вот показался дымок из-за дерева... выстрел, другой... Наши частые выстрелы заглушают неприятельские. Только изредка пуля, с медленным звуком, похожим на полет пчелы, пролетая мимо, доказывает, что не все выстрелы наши. Вот пехота беглым шагом и орудия на рысях прошли в цепь; слышатся гудящие выстрелы из орудий, металлический звук полета картечи, шипение ракет, трескотня ружей. Конница, пехота и артиллерия виднеются со всех сторон по обширной поляне. Дымки орудий, ракет и ружей сливаются с покрытой росою зеленью и туманом. Полковник Хасанов подскакивает к генералу и на всем марш-марше круто останавливает лошадь. - Ваше превосходительство! - говорит он, приставляя руку к попахе, - прикажите пустить кавалерию: показались значки<<21>> - и он указывает плетью на конных татар, впереди которых едут два человека на белых лошадях с красными и синими лоскутами на палках. - С Богом, Иван Михайыч! - говорит генерал. Полковник на месте поворачивает лошадь, выхватывает шашку и кричит: "Ура!" - Урра! Урра! Урра! - раздается в рядах, и конница несется за ним. Все смотрят с участием: вон значок, другой, третий, четвертый... Неприятель, не дожидаясь атаки, скрывается в лес и открывает оттуда ружейный огонь. Пули летают чаще. - Quel charmant coup d'oeil!<<22>> - говорит генерал, слегка припрыгивая по-английски на своей вороной тонконогой лошадке. - Charrmant! - отвечает грассируя майор и, ударяя плетью по лошади, подъезжает к генералу. - C'est un vrrai plaisirr, que la guerre dans un aussi beau pays,<<23>> - говорит он. - Et surtout en bonne compagnie,<<24>> - прибавляет генерал с приятной улыбкой. Майор наклоняется. В это время с быстрым неприятным шипением пролетает неприятельское ядро и ударяется во что-то; сзади слышен стон раненого. Этот стон так странно поражает меня, что воинственная картина мгновенно теряет для меня всю свою прелесть; но никто, кроме меня, как будто не замечает этого: майор смеется, как кажется, с большим увлечением; другой офицер совершенно спокойно повторяет начатые слова речи; генерал смотрит в противоположную сторону и со спокойнейшей улыбкой говорит что-то по-французски. - Прикажете отвечать на их выстрелы? - спрашивает, подскакивая, начальник артиллерии. - Да, попугайте их, - небрежно говорит генерал, закуривая сигару. Батарея выстраивается, и начинается пальба. Земля стонет сет выстрелов, огни беспрестанно вспыхивают, и дым, в котором едва можно различить движущуюся прислугу около орудий, застилает глаза. Аул обстрелян. Снова подъезжает полковник Хасанов и, по приказанию генерала, летит в аул. Крик войны снова раздается, и конница исчезает в поднятом ею облаке пыли. Зрелище было истинно величественное. Одно только для меня, как человека, не принимавшего участия в деле и непривычного, портило вообще впечатление, было то, что мне казалось лишним - и это движение, и одушевление, и крики. Невольно приходило сравнение человека, который сплеча топором рубил бы воздух.
   IX.
   Аул уже был занят нашими войсками, и ни одной неприятельской души не оставалось в нем, когда генерал со свитою, в которую вмешался и я, подъехал к нему. Длинные чистые сакли с плоскими земляными крышами и красивыми трубами были расположены по неровным каменистым буграм, между которыми текла небольшая река. С одной стороны виднелись освещенные ярким солнечным светом зеленые сады с огромными грушевыми и лычевыми<<25>> деревьями; с другой - торчали какие-то странные тени, перпендикулярно стоящие высокие камни кладбища и длинные деревянные шесты с приделанными к концам шарами и разноцветными флагами. (Это были могилы джигитов.) Войска в порядке стояли за воротами. Через минуту драгуны, казаки, пехотинцы с видимой радостью рассыпались по кривым переулкам, и пустой аул мгновенно оживился. Там рушится кровля, стучит топор по крепкому дереву, и выламывают дощатую дверь; тут загораются стог сена, забор, сакля, и густой дым столбом подымается по ясному воздуху. Вот казак тащит куль муки и ковер; солдат с радостным лицом выносит из сакли жестяной таз и какую-то тряпку; другой, расставив руки, старается поймать двух кур, которые с кудахтаньем бьются около забора; третий нашел где-то огромный кумган<<26>> с молоком, пьет из него и с громким хохотом бросает потом на землю. Батальон, с которым я шел из крепости N, тоже был в ауле. Капитан сидел на крыше сакли и пускал из коротенькой трубочки струйки дыма самброталического табаку с таким равнодушным видом, что, когда я увидал его, я забыл, что я в немирном ауле, и мне показалось, что я в нем совершенно дома. - А! и вы тут? - сказал он, заметив меня. Высокая фигура поручика Розенкранца то там, то сям мелькала в ауле; он без умолку распоряжался и имел вид человека, чем-то крайне озабоченного. Я видел, как он с торжествующим видом вышел из одной сакли; вслед за ним двое солдат вели связанного старого татарина. Старик, всю одежду которого составляли распадавшиеся в лохмотьях пестрый бешмет и лоскутные портки, был так хил, что туго стянутые за сгорбленной спиной костлявые руки его, казалось, едва держалась в плечах, и кривые босые ноги насилу передвигались. Лицо его и даже часть бритой головы были изрыты глубокими морщинами; искривленный беззубый рот, окруженный седыми подстриженными усами и бородой, беспрестанно шевелился, как будто жуя что-то; но в красных, лишенных ресниц глазах еще блистал огонь и ясно выражалось старческое равнодушие к жизни. Розенкранц через переводчика спросил его, зачем он не ушел с другими. - Куда мне итти? - сказал он, спокойно глядя в сторону. - Туда, куда другие ушли, - заметил кто-то. - Джигиты пошли драться с русскими, а я старик. - Разве ты не боишься русских? - Что мне русские сделают? Я старик, - сказал он опять, небрежно оглядывая кружок, составившийся около него. Возвращаясь назад, я видел, как этот старик, без шапки, со связанными руками, трясся за седлом линейного казака и с тем же бесстрастным выражением смотрел вокруг себя. Он был необходим для размена пленных. Я влез на крышу и расположился подле капитана. - Неприятеля, кажется, было немного, - сказал я ему, желая узнать его мнение о бывшем деле. - Неприятеля? - повторил он с удивлением: - да его вовсе не было. Разве это называется неприятель?.. Вот вечерком посмотрите, как мы отступать станем: увидите, как провожать начнут: что их там высыплет! - прибавил он, указывая трубкой на перелесок, который мы проходили утром. - Что это такое? - спросил я с беспокойством, прерывая капитана и указывая на собравшихся недалеко от нас около чего-то донских казаков. Между ними слышалось что-то похожее на плач ребенка и слова: - Э, не руби... стой... увидят... Нож есть, Евстигнеич?.. Давай нож... - Что-нибудь делят, подлецы, - спокойно сказал капитан. Но в то же самое время с разгоревшимся, испуганным лицом вдруг выбежал из-за угла хорошенький прапорщик и, махая руками, бросился к казакам. - Не трогайте, не бейте его! - кричал он детским голосом. Увидев офицера, казаки расступились и выпустили из рук белого козленка. Молодой прапорщик совершенно растерялся, забормотал что-то и со сконфуженной физиономией остановилcя перед ним. Увидав на крыше меня и капитана, он покраснел еще больше и, припрыгивая, подбежал к нам. - Я думал, что это они ребенка хотят убить, - сказал он, робко улыбаясь.
   X.
   Генерал с конницей поехал вперед. Батальон, с которым я шел из крепости N, остался в арьергарде. Роты капитана Хлопова и поручика Розенкранца отступали вместе. Предсказание капитана вполне оправдалось: как только мы вступили в узкий перелесок, про который он говорил, с обеих сторон стали беспрестанно мелькать конные и пешие горцы, и так близко, что я очень хорошо видел, как некоторые, согнувшись, с винтовкой в руках, перебегали от одного дерева к другому. Капитан снял шапку и набожно перекрестился; некоторые старые солдаты сделали то же. В лесу послышались гиканье, слова: "иай гяур! Урус иай!" Сухие, короткие винтовочные выстрелы следовали один за другим, и пули визжали с обеих сторон. Наши молча отвечали беглым огнем; в рядах их только изредка слышались замечания в роде следующих: "он<<27>> откуда палит, ему хорошо из-за леса, орудию бы нужно..." и т. д. Орудия въезжали в цепь, и после нескольких залпов картечью неприятель, казалось, ослабевал, но через минуту и с каждым шагом, который делали войска, снова усиливал огонь, крики и гиканье. Едва мы отступили сажен на триста от аула, как над нами со свистом стали летать неприятельские ядра. Я видел, как ядром убило солдата... Но зачем рассказывать подробности этой страшной картины, когда я сам дорого бы дал, чтобы забыть ее! Поручик Розенкранц сам стрелял из винтовки, не умолкая ни на минуту, хриплым голосом кричал на солдат и во весь дух скакал с одного конца цепи на другой. Он был несколько бледен, и это очень шло к его воинственному лицу. Хорошенький прапорщик был в восторге; прекрасные черные глаза его блестели отвагой, рот слегка улыбался; он беспрестанно подъезжал к капитану и просил его позволения броситься на ура. - Мы их отобьем, - убедительно говорил он: - право отобьем. - Не нужно, - кротко отвечал капитан: - надо отступать. Рота капитана занимала опушку леса и лежа отстреливалась от неприятеля. Капитан в своем изношенном сюртуке и взъерошенной шапочке, опустив поводья белому маштачку и подкорчив на коротких стременах ноги, молча стоял на одном месте. (Солдаты так хорошо знали и делали свое дело, что нечего было приказывать им.) Только изредка он возвышал голос, прикрикивая на тех, которые подымали головы. В фигуре капитана было очень мало воинственного; но зато в ней было столько истины и простоты, что она необыкновенно поразила меня. "Вот кто истинно храбр", сказалось мне невольно. Он был точно таким же, каким я всегда видал его: те же спокойные движения, тот же ровный голос, то же выражение бесхитростности на его некрасивом, но простом лице; только по более, чем обыкновенно, светлому взгляду можно было заметить в нем внимание человека, спокойно занятого своим делом. Легко сказать: таким же, как и всегда. Но сколько различных оттенков я замечал в других: один хочет казаться спокойнее, другой суровее, третий веселее, чем обыкновенно; по лицу же капитана заметно, что он и не понимает, зачем казаться. Француз, который при Ватерлоо сказал: "la garde meurt, mais ne se rend pas",<<28>> и другие, в особенности французские герои, которые говорили достопамятные изречения, были храбры и действительно говорили достопамятные изречения; но между их храбростью и храбростью капитана есть та разница, что если бы великое слово, в каком бы то ни было случае, даже шевелилось в душе моего героя, я уверен, он не сказал бы его: во-первых, потому, что, сказав великое слово, он боялся бы этим самым испортить великое дело, а во-вторых, потому, что, когда человек чувствует в себе силы сделать великое дело, какое бы то ни было слово не нужно. Это, по моему мнению, особенная и высокая черта русской храбрости; и как же после этого не болеть русскому сердцу, когда между нашими молодыми воинами слышишь французские пошлые фразы, имеющие претензию на подражание устарелому французскому рыцарству?.. Вдруг в той стороне, где стоял хорошенький прапорщик со взводом, послышалось недружное и негромкое ура. Оглянувшись на этот крик, я увидел человек тридцать солдат, которые с ружьями в руках и мешками на плечах насилу-насилу бежали по вспаханному полю. Они спотыкались, но все подвигались вперед и кричали. Впереди их, выхватив шашку, скакал молодой прапорщик. Всё скрылось в лесу... Через несколько минут гиканья и трескотни из лесу выбежала испуганная лошадь, и в опушке показались солдаты, выносившие убитых и раненых; в числе последних был молодой прапорщик. Два солдата держали его под мышки. Он был бледен, как платок, и хорошенькая головка, на которой заметна была только тень того воинственного восторга, который одушевлял ее за минуту перед этим, как-то страшно углубилась между плеч и спустилась на грудь. На белой рубашке под расстегнутым сюртуком виднелось небольшое кровавое пятнышко. - Ах, какая жалость! - сказал я невольно, отворачиваясь от этого печального зрелища. - Известно, жалко, - сказал старый солдат, который, с угрюмым видом, облокотясь на ружье, стоял подле меня. - Ничего не боится: как же этак можно! - прибавил он, пристально глядя на раненого. - Глуп еще - вот и поплатился. - А ты разве боишься? - спросил я. - А то нет!
   XI.
   Четыре солдата на носилках несли прапорщика; за ними форштатский солдат вел худую, разбитую лошадь, с навьюченными на нее двумя зелеными ящиками, в которых хранилась фельдшерская принадлежность. Дожидались доктора. Офицеры подъезжали к носилкам и старались ободрить и утешить раненого. - Ну, брат Аланин, не скоро опять можно будет поплясать с ложечками, - сказал с улыбкой подъехавший поручик Розенкранц. Он, должно быть, полагал, что слова эти поддержат бодрость хорошенького прапорщика; но, сколько можно было заметить по холодно-печальному выражению взгляда последнего, слова эти не произвели желанного действия. Подъехал и капитан. Он пристально посмотрел на раненого, и на всегда равнодушно-холодном лице его выразилось искреннее сожаление. - Что, дорогой мой Анатолий Иваныч? - сказал он голосом, звучащим таким нежным участием, какого я не ожидал от него: - видно, так Богу угодно. Раненый оглянулся; бледное лицо его оживилось печальной улыбкой. - Да, вас не послушался. - Скажите лучше: так Богу угодно, - повторил капитан. Приехавший доктор принял от фельдшера бинты, зонд и другую принадлежность и, засучивая рукава, с ободрительной улыбкой подошел к раненому. - Что, видно, и вам сделали дырочку на целом месте, - сказал он шутливо-небрежным тоном: - покажите-ка. Прапорщик повиновался; но в выражении, с которым он взглянул на веселого доктора, были удивление и упрек, которых не заметил этот последний. Он принялся зондировать рану и осматривать ее со всех сторон; но выведенный из терпения раненый с тяжелым стоном отодвинул его руку... - Оставьте меня, - сказал он чуть слышным голосом: - всё равно я умру. С этими словами он упал на спину, и через пять минут, когда я, подходя к группе, образовавшейся подле него, спросил у солдата: "что прапорщик?" мне отвечали: "отходит".
   XII.
   Уже было поздно, когда отряд, построившись широкой колонной, с песнями подходил к крепости. Солнце скрылось за снеговым хребтом и бросало последние розовые лучи на длинное, тонкое облако, остановившееся на ясном, прозрачном горизонте. Снеговые горы начинали скрываться в лиловом тумане; только верхняя линия их обозначалась с чрезвычайной ясностью на багровом свете заката. Давно взошедший прозрачный месяц начинал белеть на темной лазури. Зелень травы и деревьев чернела и покрывалась росою. Темные массы войск мерно шумели и двигались по роскошному лугу; в различных сторонах слышались бубны, барабаны и веселые песни. Подголосок шестой роты звучал изо всех сил, и, исполненные чувства и силы, звуки его чистого грудного тенора далеко разносились по прозрачному вечернему воздуху.
   
   
   <<1>> Курпей на кавказском наречии значит овчина. <<2>> Маштак на кавказском наречии значит небольшая лошадь <<3>> Балка на кавказском наречии значит овраг, ущелье. <<4>> Тордоканье - крик фазана. <<5>> Джигит - по-кумыцки значит храбрый; переделанное же на русский лад джигитовать соответствует слову "храбриться". <<6>> Чиразы значит галуны, на кавказском наречии. <<7>> Кунак - приятель, друг, на кавказском наречии. <<8>> См. ниже в Словаре трудных для понимания слов. <<9>> [Добрый вечер, графиня,] <<10>> [Вы знаете, что я дал обет сражаться с неверными, так остерегайтесь, чтоб не сделаться неверной.] <<11>> [Ну, прощайте, дорогой генерал.] <<12>> [Нет, до свиданья, - не забудьте, что я напросился к вам завтра вечером.]
   <<13>> Лягушки на Кавказе производят звук, не имеющий ничего общего с кваканьем русских лягушек. <<14>> Разлив рек на Кавказе бывает в июле месяце. <<15>> Таяк значит шест, на кавказском наречии. <<16>> Томаша значит хлопоты, на особенном наречии, изобретенном русскими и татарами для разговора между собой. Есть много слов на этом странном наречии, корень которых нет возможности отыскать ни в русском, ни в татарском языках. <<17>>Хурда-мурда - пожитки, на том же наречии. <<18>>Йок по-татарски значит нет. <<19>> Наибами называют людей, которым вверена от Шамиля какая-нибудь часть управления. <<20>> Слово мюрид имеет много значений, но в том смысле, в котором употреблено здесь, значит что-то среднее между адъютантом и телохранителем. <<21>> Значки между горцами имеют почти значение знамен, стою только разницею, что всякий джигит может сделать себе значок и возить его. <<22>> [Какое прекрасное зрелище!] <<23>> [Очаровательно! Истинное наслаждение - воевать в такой прелестной стране.] <<24>> [И особенно в хорошей компании.] <<25>> Лыча - мелкая слива. <<26>> Кумган - горшок. <<27>> Он - собирательное название, под которым кавказские солдаты разумеют вообще неприятеля. <<28>> [гвардия умирает, но не сдастся",]