Француз чернила якорем назвал,
В Сквамулья был бы понят дикий галл,
Ведь бездны варево черно, как ночь.
 
   Или:
 
Горюет лебедь, потеряв перо,
Овца печалится о шерсти пышной,
Но то, что стало жидкостью чернильной,
Не щипано, не стрижено.
Оно Изъято у совсем других зверей.
 
   Все это приводит его в необычайно веселое расположение духа. Письмо к Дженнаро закончено и запечатано, Никколо засовывает его за отворот камзола и отбывает в Фаджио, по-прежнему, как и Эрколе, пребывая в неведении о перевороте и предстоящем ему законном восстановлении в правах на герцогский трон. Следующая картина показывает Дженнаро во главе небольшой армии, готовой войти в пределы Сквамулья. По пути все пространно разглагольствуют о том, что Анжело – если бы он действительно хотел мира – прислал бы парламентера, прежде чем войско пересечет границу, поскольку в противном случае придется – пусть и с великой неохотой – надрать ему задницу. Действие вновь переносится в Сквамулья, где Витторио, курьер герцога, доносит о нелояльности Никколо. Вбегает стражник и сообщает, что обнаружено изувеченное тело Доменико, вероломного друга Никколо, а в сапоге у него найдена кое-как начертанная кровью записка, раскрывающая истинное положение вещей. Анжело, которого от ярости чуть не хватил апоплексический удар, приказывает догнать Никколо и разорвать на куски. Но приказ этот он отдает вовсе не своим приближенным.
   Собственно, где-то с этого момента в пьесе начинают происходить действительно странные вещи, и в словах появляется некая неуловимая зыбкость и вкрадчивая двойственность. До этого все – либо буквально, либо метафорически – называлось своими именами. Но после того как герцог отдает роковой приказ, манера повествования резко меняется. Пожалуй, точнее всего ее можно определить как своего рода ритуальное умолчание. Зрителю дается понять, что о некоторых известных обстоятельствах не будет говориться вслух; некоторые события не будут показаны на сцене, хотя, учитывая избыточные подробности предыдущих актов, трудно представить, что могли произойти еще более ужасные события. Герцог информировать нас либо не хочет, либо не может. Бешено крича на Витторио, он достаточно ясно указывает, кто не должен преследовать Никколо; свою собственную охрану он прямо называет сбродом, подонками, шутами, трусами. Но кто же тогда отправится в погоню? Витторио это знает, как знают и все придворные лакеи, слоняющиеся в конюшне Сквамулья и обменивающиеся Многозначительными Взглядами. За всем этим скрыта какая-то грандиозная шутка. Публика того времени это понимала. Анжело знает, но умалчивает. Он едва не проговаривается, но так и не проливает свет на загадку.
 
Пусть мчит к своей могиле самозванец,
Что тщетно имя гордое присвоил;
Мы просто примем маску за лицо
И призовем кинжалы скорой мести;
Малейший шепоток о том, что имя
Никколо доброго присвоено другим,
Их пробудит – и самозванца нет,
Настигнут роком, и судьба его Невыразима…
 
   Действие возвращается в стан Дженнаро. Прибывает разведчик из Сквамулья и сообщает, что Никколо уже в пути. Общее ликование, во время которого Дженнаро, не столько разговаривающий, сколько ораторствующий, умоляет всех не забывать, что Никколо по-прежнему выступает под эгидой «Торн и Таксис». Веселье прекращается. И вновь, как во дворце Анжело, начинает веять странным холодом. На сцене все прекрасно осведомлены о возможных последствиях (и режиссура это четко подчеркивает). Дженнаро, еще более загадочный, чем Анжело, возносит молитву Господу и Святому Нарцису с просьбой защитить Никколо, и войско выступает в поход. Дженнаро спрашивает помощника, где они находятся; выясняется, что примерно в лиге от того озера, где в последний раз видели Потерянный Патруль Фаджио перед его таинственным исчезновением.
   Тем временем во дворце Анжело хитросплетения Эрколе выплывают наружу. Витторио и полдюжины других придворных наседают на него и обвиняют в убийстве Доменико. Парадом проходят свидетели, и после быстрой пародии на суд Эрколе просто забивают до смерти – весьма свежее решение.
   В следующей сцене мы в последний раз видим Никколо. Он решает сделать привал на берегу озера, где, как он помнит, пропал отряд рыцарей из Фаджио. Сидя под деревом, он вскрывает письмо Анжело и узнает наконец о перевороте и смерти Паскуале. Никколо становится ясно, что он едет навстречу воцарению, любви всего герцогства и осуществлению своих самых заветных мечтаний. Скорчившись под деревом, он читает отрывки из письма вслух и саркастически комментирует очевидное нагромождение лжи, призванной успокоить Дженнаро, пока Анжело будет собирать войско в Сквамулья, чтобы напасть на Фаджио. За сценой раздается разбойничий клич. Никколо вскакивает на ноги, вперяет взгляд в один из проходов полукруглого зала и застывает, опершись на эфес меча. Он трясется, теряет дар речи и заикаясь произносит, наверное, самую короткую реплику, написанную белым стихом: «Т-т-т-т-т…» Словно выходя из тяжкого дремотного оцепенения и прилагая неимоверные усилия на каждом шагу, он начинает отступать. Повисает жуткая тишина, и внезапно на сцену с грацией балетных танцоров выпрыгивают три женоподобные, длиннорукие и длинноногие фигуры в черном обтягивающем трико, на головах у них черные чулки, на руках – перчатки; они резко останавливаются и пристально наблюдают за Никколо. Лица под чулками искажены и неузнаваемы. Они ждут. Сцена погружается во мрак.
   И вновь действие переносится в Сквамулья, где Анжело безуспешно пытается собрать армию. Отчаявшись, он зовет всех оставшихся прихвостней и шлюх, велит принести вино, традиционно запирает все выходы и устраивает оргию.
   В конце акта силы Дженнаро подходят к берегам озера. Появляется один из воинов и сообщает, что тело Никколо, опознанное по амулету, который он еще ребенком носил на шее, найдено в состоянии столь плачевном, что лучше об этом и не говорить. Снова наступает тишина, и все смотрят друг на друга. Воин протягивает Дженнаро запятнанный кровью свиток пергамента, обнаруженный на теле. Печать указывает на то, что это письмо Анжело, которое вез Никколо. Дженнаро бросает на него взгляд, ловко подменяет и читает вслух. Это уже совсем не то лживое послание, отрывки из которого Никколо нам зачитывал; чудесным образом оно превратилось в длинное и многословное признание Анжело во всех своих преступлениях, завершающееся раскрытием тайны Потерянного Патруля из Фаджио. Они все – кто бы мог подумать – были убиты Анжело и брошены в озеро. Позже их кости были старательно собраны со дна, превращены в уголь, а уголь пошел в чернила, которыми Анжело, обладающий мрачным и непритязательным чувством юмора, писал все последующие послания в Фаджио, включая оглашаемый документ:
 
Но безупречных рыцарей останки
Теперь окроплены Никколо кровью;
Невинность повстречалась с благородством,
Наградой их союзу стал ребенок,
Преобразивший ложь в святую правду,
И эта правда стала завещаньем
Отряда павших Фаджио сынов.
 
   Все падают на колени пред свершившимся чудом, возносят хвалу Господу, оплакивают Никколо и клянутся разорить гнездо Сквамулья. Но Дженнаро заканчивает на ноте еще более высокого накала, которая, вероятно, повергала публику того времени в настоящий шок, так как здесь открывалось наконец имя, которое не назвал Анжело и которое пытался узнать Никколо:
 
Они служили раньше Торн и Таксис,
Теперь у них хозяин – шип стилета
И рог безмолвный общего секрета.
Отступят звезды, не спасет и вера
От той химеры, что зовут Тристеро.
 
   Тристеро. Слово повисло в воздухе, акт закончился, и свет ненадолго погас; слово продолжало висеть в темноте над сбитой с толку, но все же не поддавшейся его власти Эдипой Маас.
   Пятый акт, развязка пьесы, представлял собой кровавую баню, которую учинил Дженнаро во дворце Сквамулья. Были задействованы все способы мучительной казни, известные человеку эпохи Возрождения, включая яму со щелочью, закапывание живьем в землю и дрессированных соколов с отравленными когтями. Позже Метцгер заметил, что это выглядело как мультфильм о Бегунке, [56]переложенный белым стихом. В конце на сцене, густо заваленной трупами, в живых оставался лишь один персонаж – бесцветный управляющий Дженнаро.
   Согласно программке, режиссером «Трагедии курьера» был некий Рэндолф Дриблетт. Он же исполнял роль Дженнаро-победителя.
   – Слушай, Метцгер, – сказала Эдипа, – пойдем со мной за кулисы.
   – Ты там кого-нибудь знаешь? – удивился Метцгер, порывавшийся скорее уйти.
   – Я хочу кое-что выяснить. Мне надо поговорить с Дриблеттом.
   – А, о костях, – понимающе посмотрел на нее Метцгер.
   – Не знаю. Просто мне как-то не по себе. Между этими двумя историями слишком большое сходство.
   – Отлично, – сказал Метцгер. – И что дальше?
   Пикет перед Обществом Ветеранов войны? Марш на Вашингтон? Создатель, – обратился он к потолку маленького театра, и головы нескольких человек, идущих к выходу, повернулись как на шарнирах, – спаси меня от этих либералок, от этих чересчур образованных баб с размягчившимися мозгами и кровоточащими сердцами. Мне тридцать пять лет, и я заслуживаю лучшей доли.
   – Метцгер, – прошептала смешавшаяся Эдипа, – я принадлежу к Молодым Республиканкам.
   – Комиксы про Хэпа Хэрригана, [57]которые она с трудом прочитывает, – заявил Метцгер еще громче, – и Джон Уэйн, [58]воскресным вечером загрызающий зубами десять тысяч япошек, – вот что такое Вторая мировая война для Эдипы Маас, старик. Нормальные люди сегодня ездят на «фольксвагенах» и носят радиоприемники «Сони» в кармане рубашки. Но это не для нее, друзья мои, она хочет исправить то, что кончилось двадцать лет назад. Вызвать призраков. И все из-за пьяного базара с Мэнни Ди Прессо. Она забыла, что ее первостепенной задачей и нравственным долгом является законная защита собственности, которую она представляет. А не наши славные парни в униформе, остающиеся равно галантными, когда бы они ни отдали концы.
   – Это не так, – запротестовала Эдипа. – Мне плевать, что там использовал «Биконсфилд» для своего фильтра. Плевать, что покупал Пирс у «Коза Ностры». Не желаю даже думать об этом. И о том, что было возле озера Оплакивания, и о раке… – Она беспомощно умолкла, не в силах подыскать слова.
   – А что же тогда? – грозно вопросил Метцгер, поднимаясь на ноги и нависая над ней. – Что?
   – Не знаю, – призналась Эдипа в отчаянии. – Метцгер, не нападай на меня. Будь на моей стороне.
   – Против кого? – поинтересовался Метцгер, надевая очки.
   – Я хочу понять, есть тут связь или нет. Мне любопытно.
   – Ей любопытно, – сказал Метцгер. – Я подожду в машине, ладно?
   Эдипа проводила его взглядом и пошла искать артистические уборные; она дважды прошла по кольцевому коридору, прежде чем остановилась перед дверью в темном промежутке между двумя лампами. Она вступила в мягкий изящный хаос излучавших энергию призрачных образов, переплетенных между собой обнаженными нервными окончаниями.
   Девушка, смывавшая с лица потеки кровавой краски, направила Эдипу в сторону ярко сверкающих зеркал. Эдипа, лавируя, проскользнула мимо потных бицепсов и шелестящего занавеса длинных волнистых волос, после чего оказалась перед Дриблеттом, все еще одетым в серый костюм Дженнаро.
   – Это было великолепно, – заявила Эдипа.
   – Потрогайте, – сказал Дриблетт, протягивая руку. Эдипа потрогала. Костюм Дженнаро был сделан из серой фланели. – Я истекаю потом, но ведь иначе его не сыграть, верно?
   Эдипа кивнула. Она не могла отвести взгляда от его глаз. Черные и блестящие, они были окружены невероятно густой сеткой мелких морщин, похожих на лабораторный лабиринт для определения интеллекта блуждающих по ним слез. И они, казалось, знали, что нужно Эдипе, даже если она сама этого не понимала.
   – Вы пришли поговорить о пьесе, – сказал Дриблетт. – Вынужден вас разочаровать. Она была создана для развлечения толпы. Как фильмы ужасов. Это не литература, ничего в ней нет. Уорфингер не был Шекспиром.
   – А кем он был? – спросила Эдипа.
   – Тем же, кем и Шекспир. Это было очень давно.
   – Могу я посмотреть сценарий? – Эдипа сама толком не знала, что надеется найти. Дриблетт показал на картотеку рядом с душевой.
   – А я, пожалуй, приму душ, – сказал он, – пока туда не ворвалась толпа с криками «Эй, бросьте мыло». Все сценарии в верхнем ящике.
   Но там оказались лишь смазанные копии – мятые, рваные, с печатями кофейных пятен.
   – Эй, – обратилась Эдипа к душевой, – А где оригинал? С чего делались эти копии?
   – С книжки в бумажной обложке, – крикнул в ответ Дриблетт. – И не спрашивайте меня об издателе. Я нашел ее в букинистической лавке Цапфа у автострады. Антология «Якобитские пьесы о мести». На обложке изображен череп.
   – Можно ее взять?
   – Ее уже кто-то взял. На вечерние посиделки. После каждого нового представления пропадает не меньше полудюжины сценариев. – Он высунул голову из душевой. Тело его было скрыто облаками пара, придававшими голове жутковатое сходство с плавучим буем. – В лавке был еще один экземпляр, – сказал он, с огромным любопытством уставясь на Эдипу. – Может, и до сих пор есть. Сумеете найти, где это?
   Внутренности Эдипы исполнили короткий танец и успокоились.
   – Хотите, чтобы я туда съездила? Некоторое время глаза в глубоких морщинах неотрывно глядели на нее.
   – Почему, – сказал наконец Дриблетт, – всех так интересует текст?
   – Кого еще? – Слишком поспешно. Возможно, он говорил просто так, в общем смысле.
   Голова Дриблетта качнулась из стороны в сторону.
   – Не впутывайте меня в ваши ученые диспуты, – сказал он и добавил с фамильярной усмешкой: – Кто бы вы там ни были.
   И Эдипа вдруг поняла, с ужасом ощутив на своей коже холодные пальцы мертвецов, что это в точности тот самый взгляд, которым по его указанию обменивались актеры, едва возникала тема убийц из Тристеро. Понимающий взгляд, которым смотрят неприятные люди, являющиеся нам в сновидениях. Эдипа решила расспросить о книге.
   – А там были сценические указания? Были все эти люди, которые прозрачно намекают, что они в курсе? Или это ваше дополнение?
   – Мое собственное, – ответил Дриблетт. – И это, и трое убийц, выпрыгивающих на сцену в четвертом акте. Уорфингер их вообще не показывает, понимаете ли.
   – А вы зачем показали? Слышали о них где-нибудь еще?
   – Вы не понимаете. – Дриблетт начал заводиться. – Относитесь к этому, как пуритане к Библии. Цепляетесь к словам, словам… Поймите, что эта пьеса существует не в сценарии и не в той книжке, которую вы разыскиваете, а здесь. – Из горячего облака высунулась рука и ткнула в окутанную паром, отдельно висящую голову. – Вот для чего нужен я. Облечь дух плотью. Плевать, какие там слова. Это лишь механически заученные шумы, которые показывают линию главного удара путем проникновения через барьеры костей черепа в память актеров, верно? А подлинная сущность находится в этой голове. В моей. Я как проектор в планетарии, вся эта маленькая замкнутая вселенная, ограниченная сценической площадкой, выходит из моих уст, из моих глаз, а иногда и из других отверстий.
   Но Эдипа не собиралась так просто сдаваться.
   – Но почему вы изменили то, что сделал Уорфингер с этим… этим Тристеро.
   И тут голова Дриблетта внезапно исчезла, нырнула в пар. Словно выключилась. Эдипа не хотела произносить это слово. Он и здесь, как на сцене, ухитрился создать ту же ауру ритуального умолчания.
   – Если бы я полностью растворился в материале, – рассуждал голос за клубами пара, – так сказать, просочился бы через канализацию в Тихий океан, то все, что вы сегодня увидели, исчезло бы вместе со мной. А с этим маленьким миром пропала бы – Бог его знает как – и та ваша ипостась, которая так всем этим интересуется. Собственно говоря, осталось бы только то, в чем Уорфингер не соврал. Возможно, остались бы Сквамулья и Фаджио, если они существовали. Почтовая система «Торн и Таксис». Филателисты говорят, что и впрямь была такая. Может, еще что-нибудь. Образ врага, например. Но это были бы лишь ископаемые останки. Мертвые, окаменелые, не имеющие ни ценности, ни потенциала. Вы можете влюбиться в меня, побеседовать с моим психоаналитиком, можете спрятать магнитофон в моей спальне и подслушивать, что я болтаю во сне, где бы я ни спал. Вам этого хочется? Можете собрать улики, выдвинуть один или несколько тезисов о том, почему персонажи реагируют на упоминание о Тристеро так, а не иначе, почему появляются убийцы и почему они в черном. Можете потратить на это всю жизнь и даже не приблизиться к истине. Уорфингер дал слова и общую канву. Я вдохнул в них жизнь. Вот так.
   Наступило молчание. В душевой плескала вода.
   – Дриблетт, – немного подождав, окликнула Эдипа.
   Голова тут же вынырнула.
   – Можно и развлечься, – сказал он серьезно. Глаза в паутине морщин смотрели выжидательно.
   – Я позвоню, – сказала Эдипа. Она вышла и, только оказавшись на улице, подумала: «Я пришла спросить его о костях, а вместо этого мы говорили о системе Тристеро. Она стояла возле опустевшей автостоянки, смотрела, как к ней приближаются фары автомобиля Метцгера и гадала, случайной ли была эта встреча.
   Метцгер в машине слушал радио. Эдипа села и проехала около двух миль, прежде чем осознала, что ночная музыкальная передача идет из Киннерета и что ведет программу ее муж Мачо.

Глава Четвертая

   Эдипа еще раз встретилась с Майком Фаллопяном, попутно кое-что выяснила о тексте «Трагедии курьера», но полученные сведения встревожили ее не больше, чем прочие откровения, которые множились в геометрической прогрессии, словно чем больше информации она получала, тем больше ей предстояло узнать, пока все, что она видела и осязала, о чем грезила и что вспоминала, не будет так или иначе вплетено в Тристеро.
   Для начала Эдипа еще раз внимательно прочла завещание Пирса. Если он действительно хотел, чтобы после его смерти осталось нечто организованное и упорядоченное, то ее долг состоял, видимо, в том, чтобы вдохнуть жизнь в то, что еще сохранилось, попытаться, подобно Дриблетту, стать темным проектором в центре планетария, способным превратить полученное наследство в звездородный Смысл, пульсирующий вокруг нее на искусственном небосводе? Если бы только перед ней не стояло столько препятствий: слабое знание законодательства, инвестиций, недвижимости и главное – самого покойного. Долги, с которыми предстояло рассчитаться в соответствии с решением суда по делам о наследствах, были как бы долларовым выражением того, что стояло у нее на пути. Под символом, который Эдипа срисовала себе в записную книжку со стены в туалете в «Пределе», она написала: «Должна ли я проецировать Вселенную?» Если не проецировать, то по крайней мере скользить светящейся стрелочкой по небесному своду, выискивая среди созвездий своего Дракона, Кита, свой Южный Крест. Все может пригодиться.
   Примерно с таким чувством Эдипа проснулась однажды ранним утром и решила пойти на собрание акционеров компании «Йойодин». Делать там было в общем-то нечего, однако она чувствовала, что ей необходима небольшая встряска. У ворот ей выдали круглый гостевой значок, автомобиль она оставила на огромной стоянке возле длинного – не меньше ста ярдов – здания из гофрированного железа, выкрашенного розовой краской. Это была столовая «Йойодин», где и должно было проходить собрание. В течение двух часов Эдипа сидела на скамье между двумя старичками, похожими как близнецы, чьи руки поочередно то и дело падали на ее бедра (будто пока их владельцы спали, руки в старческих пятнышках и веснушках бродили по ландшафтам сна). Рядом сновали негры с громадными, как корабли, блюдами с картофельным пюре, шпинатом, креветками, цуккини, тушеным мясом и ставили их на длинные прилавки с подогревом, готовясь к полуденному вторжению сотрудников «Йойодина». Обсуждение рутинных вопросов заняло около часа, а еще один час акционеры, доверенные лица и чиновники компании посвятили празднику песни. На мелодию гимна Корнеллского университета они исполнили свой гимн:
 
   ГИМН
 
Над дорогой быстрой, ровной
Он стоит один —
Филиал наш Галактронный
Фирмы «Йойодин».
 
 
До конца трудиться будем
В розовых цехах,
Ветви пальм мы не забудем
В синих небесах.
 
   Запевал сам президент компании мистер Клэйтон Чиклиц по прозвищу Кровавый. Затем на мотив «Ауры Ли» хор запел:
   ХВАЛЕБНАЯ ПЕСНЯ
 
«Авко» делает заряды,
«Бендикс» – к ним прицел.
«Грумман», «Дуглас» помогают —
Будет каждый цел.
«Локхид» с моря, «Мартин» с суши —
Это пуск ракет.
Нам на «Пайпер Каб» заказа
Не доверят, нет.
 
 
Спутник мчится по орбите
С маркою «Конвэйр»;
«Боинг» строит «Минитмсны» —
Нам земля милей.
«Йойодин», «Йойодкн»,
Без контрактов ты.
Министерство обороны – Жадные скоты.
 
   Далее спели еще дюжину добрых старых песен, слов которых Эдипа не запомнила. Затем певцы образовали небольшие группы, каждая размером примерно с пехотный взвод, и отправились в короткую экскурсию по заводу.
   Эдипа умудрилась нечаянно заблудиться. Только что она стояла среди сонных старичков, разглядывая макет кабины космического корабля, а в следующее мгновение оказалась одна в огромном помещении, где под треск флуоресцентных ламп кипела бурная деятельность. В зале преобладал белый цвет и пастельные тона: мужские сорочки, бумага, чертежные Доски. Ослепленная Эдипа надела темные очки, надеясь, что кто-нибудь придет к ней на помощь. Однако никто не обращал на нее внимания. Она пошла по проходам между голубыми столами, время от времени сворачивая направо или налево. Инженеры поднимали головы на стук каблучков и провожали ее взглядом, но заговаривать с ней даже не пытались. Так она бродила минут десять, все больше отчаиваясь выбраться из этого зала. И наконец совершенно случайно (хотя доктор Хилэриус наверняка заявил бы, что она вышла на определенного человека, ориентируясь по намекам, воспринимаемым на подсознательном уровне) Эдипа натолкнулась на некоего Стэнли Котекса, юношу в бифокальных очках в тонкой металлической оправе, в сандалиях и в носках с аргайллским узором. [59]На первый взгляд он казался совсем мальчишкой, и даже не верилось, что такой юнец может здесь работать. Впрочем, в данный момент он и не работал, а лишь задумчиво рисовал толстым фломастером вот этот символ:
 
   – Здравствуйте, – сказала Эдипа, пораженная таким совпадением. И, повинуясь внезапному импульсу, добавила: – Меня прислал Кирби. – Это имя было написано на стене в туалете, и она надеялась, что оно прозвучит заговорщицки, но вышло довольно глупо.
   – Привет, – отозвался Стэнли Котекс, быстро спрятав в стол большой конверт, на котором рисовал. Закрыл ящик и, заметив гостевой значок, спросил: – Вы заблудились?
   Эдипа понимала, что ничего не добьется, если напрямую спросит про символ. И поэтому ответила:
   – Вообще-то я тут на экскурсии. Участвовала в собрании акционеров.
   – У вас есть акции? – Он окинул ее беглым взглядом, подцепил ногой вращающийся стул у соседнего стола и подкатил к ней. – Садитесь. Вы можете влиять на политику компании, вносить предложения, от которых нельзя будет так просто отмахнуться?
   – Да, – солгала Эдипа на всякий случай, чтобы посмотреть, что будет дальше.
   – А не могли бы вы, – сказал Котекс, – заставить их отменить положение о патентах? Лично меня оно больше всего беспокоит.
   – О патентах? – удивилась Эдипа.
   Котекс объяснил, что каждый инженер, подписывая контракт с «Йойодином», отказывается от патентных прав на любое изобретение, сделанное им во время работы в компании.
   – Это душит творческое начало в каждом настоящем инженере, – с горечью произнес Котекс, – где бы он ни работал.
   – А мне казалось, что сейчас уже нет изобретателей, – сказала Эдипа, чувствуя, что это подстегнет его на дальнейшие откровения. – Таких, как Томас Эдисон, например. Сейчас ведь все основано на коллективном труде, верно? – Утром Кровавый Чиклитц в своей приветственной речи особо подчеркнул значение коллективной работы.
   – Коллективный труд, – проворчал Котекс, – так это теперь называется, да. На самом деле это способ избежать ответственности. Симптом вырождения современного общества.
   – Боже мой, – воскликнула Эдипа, – вам, наверное, запрещено вести такие разговоры.