– Валентин Петрович, а почему до приезда следователя забрали ее сумочку?
   – Видите ли, когда водитель обнаружил Юлю на лестнице, он сразу связался со мной по рации; я находился на работе, заканчивал суточное дежурство ответственным от руководства и, естественно, тут же уведомил начальника Управления и дежурную часть, туда со мной вместе выехали другие руководители Управления. Они тоже не исключали возможности какой-то провокации, как и вы, да и в сумочке у Юли было удостоверение, надо было предотвратить его пропажу, мало ли что.
   – А что, у Юли действительно пропали деньги из сумочки?
   – Да, у нее должно было быть около трехсот тысяч, но в сумочке их не оказалось.
   – А сумочка была закрыта? И где был кошелек?
   – Сумочка лежала рядом с ней, застегнутая, кошелек в сумке, закрытый, – лицо у Боценко дрогнуло. – Простите… Еще пропал перстень с изумрудом, он был у Юли на безымянном пальце, она всегда его носила, не снимала.
   Что же это за грабитель, подумала я, который, достав из сумочки деньги, аккуратно закрывает кошелек и кладет обратно в сумочку? Все, конечно, бывает, но обычно так рано грабители по парадным не промышляют, если только не ждут конкретного человека.
   – А с кем Юля дружила, вы знаете?
   – Самой близкой ее подругой была Катя, я дам вам ее телефон. Были еще знакомые по институту девочки, но с ними она в последнее время меньше общалась.
   – А мужчины?
   – Я же говорил, что у нее никого не было. Меня это даже расстраивало, все-таки ей было уже двадцать три.
   Интересно, знает ли Боценко, что при вскрытии у Юли была обнаружена четырехмесячная беременность – шестнадцать недель?
   – Вы задержите его? – с надеждой спросил меня Боценко. – Если он не признается, с ним по камере нужно поработать, может быть, есть соучастники…
   – Думаю, что задержим, – ответила я.
   Протокол задержания был уже написан. Все равно нужно проводить обыск у Сабирова, искать тех земляков, на которых он ссылается. Три дня наши.
   – Допроси его, Стас, – сказала я, когда мы вышли из кабинета, – а я поеду встречаться с вице-губернатором.

12

   Получение в ГУВД вожделенных пистолетов с помощью Заболоцкого прошло так легко и элегантно, что я задумалась: а если бы у меня не было знакомого вице-губернатора?
   Я представила, как я безуспешно пытаюсь попасть к первому лицу в ГУВД или к его заместителю, как мне предлагают направить бумаги по почте или оставить в приемной, как я часами сижу под дверьми вельможных кабинетов, а слух уже пошел, и когда я наконец (что тоже проблематично) добираюсь до склада, оказывается, что «Михаил Светлов» ту-ту и пистолеты разобраны на запчасти, а их бывшие пользователи потирают ручки…
   А тут меня галантно представили, кофе налили, салфеточку положили, и пока развлекали разговорами, заместитель начальника ГУВД принес искомое оружие прямо в кабинет, после чего меня сопроводили к выходу и заботливо усадили в темно-синюю «тойоту». Я была с комфортом доставлена в родную прокуратуру. И никаких тебе «только через неделю», «где виза?», «не знаю, не могу» и т. д.
   До недавнего прошлого я твердо была убеждена, что рожать, причесываться и лечить зубы нужно только по знакомству. Теперь оказалось, что и преступления лучше расследовать по знакомству.
   Ну что ж, возможные орудия убийств – у нас в руках. Теперь осталось… Как там Синцов выразился? «Привязать стволы к лицам». Я срочно вызвонила Синцова, пусть везет меня с оружием на экспертизу – не поеду же я в общественном транспорте с таким арсеналом. Хотя некоторые мои коллеги не стесняются и не боятся. Возят в трамваях и головы отчлененные, и автоматы изъятые… Один умник кисти рук, найденные в подвале, оставил в своем сейфе и ушел в отпуск. Вся прокуратура неделю задыхалась, пока не установила источник зловония. А с другой стороны, куда девать вещдоки, даже если они вонючие? Если, например, окровавленные простыни посушить надо: влажными, в крови, их нельзя экспертам отправлять; проваляются в упаковке и сгниют, потом никакой группы крови не установишь.
   Сначала выходили из положения, раскладывая кровавые шмотки для просушки в туалете, благо он большой, школьный, размером с класс. Потом кто-то из следопытов недосчитался кожаной куртки, прорубленной топором, – туалет-то общий, граждане, вызванные в прокуратуру, им тоже пользуются. И тот же умник, который ручки отрезанные в сейфе хранил, придумал гениальный ход. На вещах, разложенных в туалете, как на блошином рынке, теперь помещались плакатики: «Не трогать! Заражено чумой!!!» (или СПИДом, как вам больше нравится).
   Синцов покорно повез меня на экспертизу, только уже не на зеленой «ауди», а на жуткой отделенческой колымаге, воображавшей себя «Москвичом». Пока мы добрались, у меня отшибло все внутренности, особенно было горько из-за разительного контраста с плавным и мягким путешествием в «тойоте».
   В баллистическом отделении началось воркование: там работают три эксперта, к которым у меня особо нежное отношение, – такие они все головастые, интеллигентные ребята, и работать с ними одно удовольствие. Сколько мы вместе классных экспертиз провели, уже и не вспомнить!
   И они ко мне тепло относятся, поскольку я имею обыкновение читать не только тот кусок заключения, который называется «Выводы», но и исследовательскую часть. За десять следственных лет я поняла великое значение экспертов для моей работы и много раз благословляла закон за предоставленное мне право присутствовать при производстве экспертизы.
   А ведь есть у меня коллеги, которые считают назначение экспертиз простой формальностью и все, что там написано, принимают как должное, да еще и задания экспертам дают своеобразные; не понимают, что экспертный и следственный язык – это разные вещи.
   А иногда бывает, что следователи считают всех остальных за идиотов и задают экспертам вопросы, которые тех смешат и раздражают. Завморгом как-то в моем присутствии тряс постановлением следователя и кричал, что это издевательство. Показал фабулу: женщина возвращалась домой, мать увидела ее из окошка и пошла открывать ей дверь, а дочь вошла в квартиру уже с ножевой раной – где-то в парадной ударили. Раненая сняла сапоги, попыталась вызвать по телефону «скорую помощь», но не дозвонилась. «Скорая» приехала, когда та была уже мертва.
   Следователь добросовестно описывает, как она с ножевой раной поднималась по лестнице, как снимала сапоги, как звонила по телефону, и заключает свое описание трогательной фразой: «после чего несколько раз вздохнула и умерла». А на обороте ставит вопрос, который вывел из себя заведующего моргом: «Могла ли потерпевшая с полученным повреждением двигаться и совершать иные активные действия?» Завморгом орал: «А если эксперт ему напишет, что не могла, он что, будет считать, что ее нашли в парадной?!» Я, правда, тоже не родилась на свет с комплексом знаний по судебной медицине и криминалистике. Когда мне в производство дали первое убийство, я робко спросила прокурора: «А как написать постановление о назначении экспертизы трупа?» Прокурор, и без меня заваленный работой, посоветовал мне взять справочник следователя и списать оттуда вопросы. Я взяла справочник и списала пятьдесят шесть вопросов. И стала ждать заключения эксперта… А через неделю оказалась в главке на дежурстве вместе с Наташей Пановой. Это было наше первое знакомство. Она с другим экспертом говорила про убийство, и я поняла, что разговор идет о моем деле. И радостно спросила Панову: «А это вы наш труп вскрывали?» А она мне в ответ: «А это вы постановление писали? Я, честно говоря, подумала, что постановление милицейское. Потом посмотрела – нет, прокуратура. И сильно удивилась». Я, заподозрив неладное, предположила: «Вы, наверное, про себя ругались?» На что Наташа ответила: «Зачем же про себя? Я на весь морг ругалась!»
   Но это было давно. У меня, конечно, уйма недостатков, но по крайней мере одно бесспорное достоинство: я учусь на своих ошибках. Сейчас я предпочитаю заключения экспертизы всем другим видам доказательств. Показания свидетелей – они такие: сегодня есть, завтра нету. А экспертиза – она и в Африке экспертиза. Как говорится, наука умеет много гитик.
   Хотя – кто его знает, что будет дальше? Обстановка на пути к правовому государству меняется не по дням, а по часам. Когда я начинала работать, в страшном сне не могло присниться обжалование обвиняемым меры пресечения в суд. Хотя, возможно, это и большое достижение демократии. Правда, суды не всегда грамотно обосновывают это достижение. Мне странно читать в постановлении судьи об изменении меры пресечения вымогателю, что, поскольку в связи с арестом кормильца его семья испытывает серьезные материальные затруднения, нужно помочь семье и изменить ему меру пресечения с ареста на залог в двадцать пять миллионов. Как будто от этого благосостояние семьи сразу резко возрастет.
   Так вот было и с одним моим клиентом, бандитом, который не имел в Питере постоянного места жительства, жил в гостиницах или у случайных знакомых, да еще так немножечко ходил под подпиской о невыезде по не рассмотренному в суде делу – хранению оружия.
   Не прошло и месяца со дня его ареста, как судья решил, что мера пресечения избрана абсолютно законно и обоснованно, только, по его мнению, уже все возможные следственные действия с участием клиента выполнены, поэтому ничто не препятствует его освобождению под залог. (Просто телепатия какая-то: интересно, откуда судья узнал, что все следственные действия уже выполнены? Я так не думала…)
   При этом судья как-то забыл спросить, а куда освобожденному повестки слать?
   И освобожденный почему-то не сообщил мне об адресе своей резиденции и моментально на радостях укатил за границу. Где через месяц был убит. Вот я и подумала тогда: сидел бы – не убили бы…
   А пока он еще был жив, но все равно вне пределов моей досягаемости, я провела все необходимые мероприятия, чтобы установить, что клиент наглым образом скрылся от следствия, и вынесла постановление о его розыске и аресте. По логике, да и по закону, сумма залога в этом случае взыскивается в доход бюджета. Но у адвоката были на залог другие виды. Он пришел ко мне с требованием выдать постановление о прекращении дела в связи со смертью его подзащитного, чтобы это постановление предъявить в суде и забрать залог, как я поняла, в счет гонорара. Я, посмеиваясь в кулак, выдала постановление, в котором было написано, что клиент скрывался от следствия, а значит, залог возвращен быть не может. Адвокат, не глядя в выданный ему текст, помчался в суд и, конечно, был весьма разочарован.
   Как раз тогда я ушла из следственной части в район и удивилась, когда мне позвонила секретарша из городской прокуратуры и сообщила, что приходил адвокат N к начальнице со следующими словами: «Мне тут Швецова выдала постановление о прекращении дела, оно неправильное. Я его переписал от вашего имени; подпишите, пожалуйста!» Так вот, когда я, кипя негодованием, рассказала эту историю знакомому эксперту с баллистики, он тяжело вздохнул: «Ох-хо-хо, Машенька, боюсь, что скоро будут заключения экспертов переписывать…»
   Этому же самому эксперту я и принесла четыре ПМа и пули из трупов.
   – Юлий Евстигнеевич, родненький, можно побыстрее посмотреть?
   Я умоляюще стала заглядывать в глаза эксперту.
   – Очень нужно?
   Он уже вертел в руках пистолеты и пули, рассматривал, чуть ли не обнюхивал.
   – Очень! – горячо подтвердила я. – Я подожду, сколько нужно. Мне бы только результат узнать, письменное заключение не к спеху…
   – Ну, посидите со своим кавалером, кофейку попейте, а я уж, так и быть, сейчас схожу в тир, отстреляю.
   Пока Евстигнеич отстреливал в тире наши объекты, мы с Синцовым не могли сдержать нетерпение, вертелись как на иголках.
   – Андрей, представляешь, сейчас скажут, что пистолеты – в цвет, и тогда можно будет уже конкретно работать: хватать их и лбами посталкивать, в том числе и с Фроловым – получал-то пистолеты он…
   – Ты погоди – «хватать», не забывай, что нам надо их приземлять наверняка. Надо искать должностные составы. Я вот думаю, надо как-то исхитриться изъять журналы учета выдачи документов прикрытия, орудия и спецтехники… Если они этим пользовались, то хотя бы злоупотребление в чистом виде у них есть.
   – Злоупотребление? Бери выше: раз они деньги у Фролова получали за те действия, которые имели возможность совершить по службе, – это взятка! Соответственно и санкция побольше!
   – Да, теперь бы еще все эти документы изъять. Если, конечно, они еще хранятся.
   – А куда они денутся? Срок хранения уж не меньше полугода.
   – Я имею в виду – для нас хранятся. Если не использовать фактор внезапности, нам вполне могут ответить, что журнальчики уничтожены, или в Москву отправлены на проверку, или еще что-нибудь в этом роде. И ведь неожиданно не нагрянешь: все отделы по разным конспиративным адресам раскиданы, никто их и не знает. Надо только начальника брать за хобот, везти в отдел и при нем изымать.
   – Да? А ты не допускаешь такой мысли, что тебя с постановлением на выемку приведут в кабинет к начальнику, он тебя заверит в своей лояльности, вызовет зама и скажет: «Принесите журнал номер пять», а потом ему доложат: «Ой, а он утерян, или сгорел, или по ошибке уничтожен»?
   – Значит, я пойду вместе с замом!
   – Если тебя пустят. Не забывай, это же разведка. Они же все чокнутые на секретности. Скажут «нет», и все. Взвод ОМОНа ты же туда не приведешь…
   – А как ты считаешь, кто из них киллер? Или они все завязаны, трупов-то четыре, и «разведчиков» четверо…
   – А думаешь, сами учредители стариной не тряхнули? Мне кажется, самый там тертый и опасный – Фролов. А вот с Окатовым можно будет попробовать найти общий язык, он, по словам моего источника, самый неустойчивый и, похоже, уже тяготится этими платными услугами. Я тут немножко поизучал его личность, можно будет попробовать поиграть с ним.
   – Интересно, а за что же этих двоих грохнули – Шермушенко и Ткачука? Они, насколько я поняла, на акции не претендовали… Андрей, а это правда, что ты, когда работал по заказнику в гостинице, специально ездил на Урал только для того, чтобы поговорить с друзьями детства киллера, которого собирался брать?
   – Правда. И сидел там неделю, с его другом детства разговоры разговаривал. Зато, когда мы его в Москве взяли, я уже все про него знал, все его слабые места и детские любови, и кто его в песочнице обидел, куличик сломал. Поэтому мы его и развалили.
   – Да, об этом легенды ходят: не только киллера расколоть, но чтобы он еще и заказчика сдал, и еще на эпизод дал показания!
   – Да брось ты, Машка, нормальная работа, хотя в душе я, конечно, горжусь…
   И я невольно сравнила его с Горюновым. Тот бы не сказал «брось», а распространялся бы о своих сверхъестественных способностях до тошноты. Или мне уже так кажется в связи с тем, что я про него знаю, и от обиды за то, как он себя со мной повел?
   Пришел из тира эксперт, бережно неся продукты отстрела.
   – Ну что, давайте посмотрим?
   Он положил под микроскоп пулю, взятую из конвертика с маркировкой «Убийство Мантуева», и стал рассматривать ее со всех сторон, а потом поочередно подкладывать к ней под бочок пули, отстрелянные им из принесенных пистолетов.
   – Нет, Машенька, не из этого оружия стреляли, – наконец сказал он.
   И у меня внутри все оборвалось.
   – Как?! Давайте остальные посмотрим.
   – Ну давайте, смотрите сами.
   Я настроила микроскоп и стала разглядывать объекты, а Юлий Евстигнеевич давал пояснения.
   – Вот видите: здесь след бойка очень похож, а поля нарезов смотрите – ну совсем другие. Правда?
   Я вынуждена была признать, что это так.
   – А вот здесь – наоборот. Поля нарезов почти идентифицируются, но так бывает у табельных ПМов одной серии. Зато боечек не похож. Убедились?
   – Юлий Евстигнеевич, – я еле сдерживала слезы, – ну как же так? По всему же получается, что это – то самое оружие. Может, еще посмотрим?
   – Машенька, милая, что ж вы так расстроились? Большие надежды возлагали на это оружие? Вы же сейчас заплачете, не смейте. Ну что еще сделать? Я сейчас разберу пистолеты, посмотрим на боек – может, он подвергался изменениям? Знаете, бывает достаточно провести напильником, как рисунок следа удара меняется. И на ржавчинку в стволе посмотрим: может, туда вату мокрую пихали, есть умельцы, а коррозия изменила очертания полей нарезов.
   Эксперт ловко разобрал оружие, осмотрел, чем-то смазал, протер лоскутком…
   – Нет, Машенька, к сожалению, ничем не порадую. Но обещаю еще посмотреть повнимательнее, может, придумаю что-нибудь. Ну, не расстраивайтесь; беда с этими женщинами!
   Он достал из кармана огромный накрахмаленный платок и натуральным образом утер мне нос, поскольку слезу я все-таки пустила.
   – Молодой человек, забирайте вашу слабонервную даму, может, ей стопочку налить для успокоения нервов?
   – Нет, – выкрикнула я. – Спасибо, мы пошли.
   Когда мы вышли на улицу, я вздохнула:
   – Жаль, красивая была версия.
   – Ну, Машка, ты даешь! – укоризненно сказал мне Синцов. – Вот уж не ожидал от «железной леди» слез и соплей. Нет, правда, я и представить себе не мог, что ты можешь расплакаться из-за отрицательной экспертизы!
   – Могу. Я вообще плакса.
   – Ой, не смеши меня. Видел бы кто, как правовая экстремистка слезы льет!
   – Хочу и плачу, кому это мешает?
   – Нет, даже забавно… Ну поехали, противоречивая ты моя, надо узнать, как там дела у Стаса.

13

   – Задержал? – строго спросила я стажера.
   – Задержал. Только у меня большие сомнения, что он убийца.
   – Естественно, у меня тоже.
   – А уж у меня-то какие сомнения! – добавил Андрей. – Только знаете что, друзья: пусть этот несчастный посидит хоть три дня, и вообще чем дольше они считают, что мы верим в эту сказочку, тем лучше. Что-то мне неспокойно на душе. Хоть я вас из ЦАБа выкрал, все равно волнуюсь. Мы имеем дело с опасными субъектами, которым нечего терять.
   – Андрей, ну что ты говоришь! По-моему, ничего нам не угрожает, кроме неприятных эмоций оттого, что мы под колпаком.
   – Да? А по-моему, эти люди уже дошли до края.
   – Ты что, не знаешь, что следователей не убивают? Какой смысл, следователь лицо заменяемое: одного убьешь, другому дело дадут. А потом, ты что, не видишь, что в наше время не надо никого убивать? Достаточно дело забрать из производства, и все. Можно в город – там все вопросы решаются как надо, а еще лучше в Генеральную, по крайней мере я у Генерального прокурора уже спросить ничего не могу. И знаешь, у меня такое впечатление, что Горчакова от нас неспроста убрали. Ты же хотел, чтобы я дело Шермушенко ему отдала, переговоры вел об этом? Им это не понравилось.
   – Тогда получается, что у них марионетки в городской прокуратуре? – предположил Стас.
   – Я этому не удивлюсь, – мрачно сказал Синцов. – А куда ты его опустил? – спросил он стажера. – В изолятор ГУВД или в районный?
   – В главковский, – ответил Стас. – Там все было готово к приему, как мне сказали. Мне Горюнов обещал отзвониться, как только будет результат.
   «Интересно, знает Стас о моих отношениях с Горюновым или нет», – подумала я. Вот к нему-то есть все основания поревновать, а не к Синцову…
   Стасу отзвонился не Горюнов, а старый мой знакомый оперативник из главка, который занимался камерной работой. Ему я доверяла как себе.
   Он сообщил Стасу, что азербайджанец в камере рассказывает, что убил девчонку, дочку мента, знал о том, что она дочка мента, так надо было. Потом взял кольцо, деньги из сумочки и ушел.
   – По-моему, это бред, – сказал Стас. – Я не верю, что этот Диамат, или как его там, – убийца. Тут что-то не так.
   Я взяла трубку и перезвонила оперативнику, который принес эту весть.
   – Маша, сам ничего не понимаю, – признался он. – Ерунда какая-то получается, но агент надежный с ним работает. Похоже, он действительно берет убийство.
   – Стас, может, тебе еще раз его допросить? Поехали, допросим, – предложила я.
   И мы поехали и допросили его еще раз… Ничего! Как стоял Сабиров на своем, так и стоял. Не убивал он.
   Когда мы со Стасом вышли из ИВС, он пожал плечами:
   – Не знаю, даже если бы ты мне сказала, что он убийца, я бы не поверил. Но по камере-то идет информация…
   – Неужели довелось на старости лет повоевать с достойным противником? С разведчиками, – мечтательно сказала я. – Скажите, пожалуйста, вы бы поверили, если бы он признался на допросе?
   – Нет, – уверенно сказали мужчины в один голос.
   – Я бы подумал, что на него надавили, – сказал Стас. – Или купили.
   – А у нас какая ситуация: на допросе он все отрицает, а в камере признает. Видишь, Стас, ты засомневался: сам говоришь, информация по камере идет, и не учитывать ее ты не можешь. Мальчики, нам очень повезло: мы имеем дело с тонким противником.
   – Но я не понимаю, зачем такие ухищрения? Эту информацию по камере все равно ведь к делу не пришьешь! Так что все впустую, ведь значение для дела имеет только то, что можно записать в протокол! – Стаса трудно было сбить с толку.
   – Стасик, ты рассуждаешь как следователь, что вполне естественно. А теперь, – предложила я, – подумай о том, что сотрудники милицейской «разведки» никогда не имеют дела напрямую со следователем. Вся информация, которую они собирают, поступает оперативнику – заказчику мероприятий, который и решает, что с ней делать, в каком виде отдавать следователю. То есть у «разведчика» формируется стереотип: убедить надо именно опера. Ты, Стасик, еще не сталкивался с этим, а Андрюша подтвердит: часто опер прибегает с криками: «Я такое знаю, такое!» – а потом оказывается, что «такое» никак не реализовать. Или факт сам по себе бывает интересный, определенным образом человека характеризующий, но состава преступления не содержит. А опер на следователя обижается за то, что тот отказывается реализовать интересную информацию. Бывает так, Андрюша?
   – Бывает, что скрывать, – признался Синцов. – Только я, как вшивый, все про баню. Маше наши противники кажутся тонкими, и она тащится от таких рафинированных оппонентов. Но я повторю: с каждым новым кусочком информации становится все опаснее. Маша думает, что никто нас не тронет, а я боюсь, что это до поры до времени. Как вы думаете, Юля-то Боценко с крупными деньгами завязана не была? Похоже, что убили ее только из-за информации, из-за того, что она узнала что-то опасное для наших фигурантов… А если принять за истину, что Юлю Боценко убили из-за информации, то надо признать, их не остановило, что Юля – работник милиции и что у нее папа – крупный милицейский начальник. Значит, приперло… Когда мы будем обладать этой информацией, наших рафинированных оппонентов тоже не остановят наши регалии… Дай Бог, чтобы я был не прав, – заключил Синцов. – Мы, кстати, Бесова не до конца отработали. Мы ведь хотели уточнить, знал ли кто-нибудь о планах Хохлова на вечер семнадцатого. Если, например, он собирался в театр, значит, его можно было подождать у дома. Давайте я вам вызову близкого друга Хохлова, он же его заместитель, стало быть, сослуживец. Может, каких-нибудь сплетен расскажет…
   – Ну что ж, вызывай, – согласились мы со стажером.
   Друг Хохлова пришел по первому зову.
   – Нет, вы знаете, я и сам был не в курсе Сашиных передвижений, – порадовал он нас. – Он мог позвонить мне на мобильник и сказать, откуда он приехал, но он никогда не говорил, куда едет. И тот роковой день исключением не был.
   И тут в разговор встрял Стас и задал неожиданный вопрос:
   – Как вы думаете, у Хохлова была любовница?
   И свидетель вдруг ответил:
   – Была.
   – А кто, вам известно?
   – Нет, кто она, я не знаю. Ни внешности, ни фамилии, но думаю, что женщина на уровне.
   – Вы видели ее?
   – Нет, никогда не видел, и Хохлов никогда не говорил мне, что у него кто-то есть. Просто он был симпатичным, фактурным мужиком, обращал внимание на женщин и, когда мы вместе шли по улице, провожал взглядами красоток. Ну, жену его вы видели, серая мышка, да еще и безумно ревнивая… Так вот, мужики, у которых нет нормальной бабы, но с потенцией все в порядке, смотрят на женщин не так: они слюной исходят. А Хохлов оборачивался на длинные ноги, но смотрел оценивающе и сравнивал, и при этом в глазах светилось удовлетворение – что-то типа «прошла классная телка, но я имею не хуже». И это было заметно… Но жену он смертельно боялся. Она его зажала деньгами, все было в ее распоряжении; если бы она о чем-то узнала, она бы Сашу голого на улицу выкинула.
   Свидетель распрощался и ушел. А я сказала Стасу:
   – Ну что, будем расширяться концентрическими кругами?
   – Какими кругами? – не понял мой стажер, находясь еще под впечатлением допроса.
   – Сначала проверим наиболее реальных кандидаток, потом, если не получится, будем искать в другом месте. А кто у нас ближе всего к центру, кого нужно проверить в первую очередь? Имеется среди наших фигурантов подходящая кандидатура?
   – Имеется, – сообразил Стас, и в глазах его блеснул огонек. – Юля Боценко?
   – Правильно, Стасик. Завтра позвоню биологам, может, они что-нибудь по плоду установят; группа крови Хохлова-то в морге есть.