- Шампанское, - уважительно сказал Клим, принимая тяжелые, двухлитровые бутыли и передавая одну из них Кронину. Белое, безградусное. И настоящее! Ты не боишься, командир, что с непривычки мы буянить начнем?
   - Подарок космонавтов-ветеранов из Цимлянского пансионата, - пояснил Лобов. - Они не только виноград выращивают, но и бутылки сами делают. И даже пробки.
   - Тогда это не шампанское, а цимлянское, - с видом знатока заметил инженер, уважительно взвешивая на руках бутыль с зеленой пробкой.
   - Точно ребенка нянчишь! - при общем смехе заметил Клим.
   - Это и есть ребенок, три годика, - невозмутимо ответил Кронин, проводя пальцем по надписи, глубоко прорезанной на темном стекле. - Трехлетняя выдержка! Полагаю, этого ребеночка мы прибережем, на всякий случай, не возражаете?
   - А белое выпьем сегодня. - Штурман торжественно поднял воображаемый бокал. - За избавление из лап Орнитерры и встречу здесь, на Земле. За нашу дружбу!
   - И за тех, кто на Орнитерре остался, - негромко добавил Иван.
   - За всех, - поддержала Лена.
   - А это значит, - к некоторому ее смущению счел нужным расшифровать Клим, - что и за того, кто вызволил нас с Орнитерры. Виват Ивану Лобову!
   - Почему же только виват? Целых три вивата: от тебя, от меня и от Лены, - флегматично уточнил инженер и обернулся к девушке. - Ты не возражаешь, крестница?
   - Не возражаю, - не сразу ответила Лена.
   Она привыкла к общению с Иваном, к его доброжелательной, немногословной близости. И эта дружеская близость размыла в ее памяти то, что сделал Иван Лобов на Орнитерре. И пожалуй, только сейчас она со всей определенностью поняла, что не будь на свете Лобова, не видать бы ей теперь ни уставшего, расплывшегося под собственной тяжестью солнца на горизонте, ни золотистой речки, ни самого Ивана с его друзьями. Ничего бы этого не было! Не было бы и ее самой, как нет теперь на свете Виктора Антонова.
   - Целых три вивата! - усомнился между тем штурман. - Не много ли?
   - По-моему, в самый раз. - Алексей обернулся к девушке. Как по-твоему?
   Лена отвела взгляд от Ивана, он садился в это время в кабину глайдера, чтобы набрать задание для его автопилотного возвращения на базу южно-уральской резервации, подняла глаза на инженера, пытаясь осмыслить его вопрос, но так и не сумев сделать это, спросила с виноватой улыбкой:
   - Что?
   Кронин с улыбкой махнул рукой.
   - Сущие пустяки! Суета сует, Леночка. - Он чуть приобнял ее за плечи. - Не будем мешать командиру. Вперед, к месту пиршества!
   Ужин и впрямь получился царским, но прошел несколько скованно и с приключениями. Скованность исходила от Лены: она заново застеснялась Ивана Лобова. Иван конечно же тотчас подметил это, а поэтому был молчаливее, а по отношению к Лене и церемоннее обычного. Алексей, прекрасно понимая суть происходящего, терпел все это и с присущим ему флегматичным юмором незаметно смягчал время от времени возникавшую неловкость. Клим же до поры ничего не замечал, не замечал даже того, что Иван и Лена обращаются друг к другу на вы. А когда, наконец, заметил и, с удивлением понаблюдав за ними, понял, что не ошибается, то возгласил:
   - Послушайте, вы же не высокие договаривающиеся стороны на симпозиуме по внеземным контактам!
   - Им так нравится, - поспешно вмешался Кронин.
   Клим мельком взглянул на инженера, а потом уже более внимательно посмотрел сначала на Лену, потом на Ивана.
   - Вам действительно так нравится?
   Кронин сделал неловкое движение, выронил бокал, и белое шампанское, которое позже причислили к лику росников, с шипением залило брюки штурмана. Поднимая бокал и рассыпая сожаления по поводу своей неловкости, Алексей взглядом показал Климу, что им нужно поговорить с глазу на глаз. Подыгрывая ему, Клим сказал:
   - Так и быть, чтобы не портить царский ужин, прощаю тебя. Пойдем, посветишь мне, пока я буду менять костюм. В моей палатке освещение барахлит.
   Когда они остались наедине, Клим положил руку на плечо инженера.
   - Ну?
   - Разве ты не видишь, что они влюблены?
   - Они?!
   - Они, - флегматично подтвердил Алексей.
   - Сразу видно, что ты ни черта не понимаешь в любви! Да разве так ведут себя влюбленные?
   - Люди бывают очень разные, Клим, - терпеливо втолковывал Кронин. - И любовь бывает разная.
   - Но я знаю Ивана! И ты его знаешь. Он бы просто сказал этой девочке: я вас люблю. И все! Разве не так?
   Алексей вздохнул:
   - Ты ведь, кажется, пришел сюда, чтобы сменить штаны. Так и меняй их между делом!
   Клим включил в палатке свет, Алексей торопливо прошипел:
   - А свет у тебя - барахлит!
   Клим тут же выключил свет и громко констатировал:
   - Вот опять! Что я говорил? Зажигается - и тут же гаснет!
   - Я завтра посмотрю, - так же громко пообещал Алексей.
   - Ты уж посмотри, непорядок! Фонарик у тебя есть? Посвети!
   Пока штурман переодевался, их приглушенный до шепота диалог возобновился.
   - Ты серьезно?
   - Этим не шутят, - вздохнул Кронин.
   - Не похоже!
   - Ты взгляни на ситуацию с другой стороны. - Алексей был само терпение. - Подумай, почему вдруг, не посоветовавшись с нами, Иван привез Лену на бивак?
   - Ну? Будь он влюблен, как тебе чудится, он бы десять раз посоветовался с нами! А так... Взял и привез! Пожалел девочку и принял такое решение. Знаешь ведь Ивана!
   Алексей вздохнул:
   - Я-то знаю.
   - Хочешь сказать, что я не знаю?
   - Знаешь. Но ты по натуре петух, тебе трудно понять его.
   Клим даже одеваться перестал.
   - Петух? - раздельно переспросил он.
   - Извини, это всего лишь образное сравнение.
   - Если я петух, кто же тогда ты?
   - Я олень, Клим, - грустно сказал Кронин. - Одинокий олень с большими ветвистыми рогами!
   Клим положил ему руку на плечо и покорно сказал:
   - Ладно, я петух. Что дальше?
   - Дальше все очень просто. Ты петух, я олень, а Иван и Лена - это лебеди, понимаешь? Воплощение верности в мире быстротекущих любовных страстей.
   - Все это сказки! Образец верности - вовсе не белоснежные красавцы, а гуси, обыкновенные серые гуси. Неужели ты не слышал об этом?
   - Глубоких истин нам дороже нас возвышающий обман, - философски заметил Алексей.
   - Ох, не всегда!
   - Не всегда, - легко согласился инженер. - Я убедился в этом на собственном опыте. Вернемся к нашим баранам, виноват, к гусям. Итак, Иван и Лена, если следовать глубоким истинам, - это гуси. Иван - гусак, а Лена, соответственно, гусыня.
   Клим подавился смехом, инженер толкнул его в бок кулаком, дабы он вел себя потише.
   - Ты меня не убедил, - сказал Клим, задергивая вход в палатку. - Но задуматься заставил! - Он приобнял товарища за плечи. - Но если ты прав, надо помочь им сдвинуться с мертвой точки!
   - Не надо, - после паузы ответил Алексей, уже на пути к костру. - Настоящая любовь должна созреть. Что толку срывать красивый, но еще незрелый плод? Я обжегся как раз на этом и до сих пор морщусь от кислого.
   - Как же узнать, что любовь созрела?
   - Никак. Она сама упадет к ногам жаждущих ее, источая благоуханье и истекая хмельным соком. - Кронин, конечно, паясничал в своей обманчивой, флегматичной манере, но глаза его смотрели серьезно.
   Из того, что Клим задумался над взаимоотношениями Ивана Лобова и Лены Зим, ничего особенно хорошего, как на то надеялся Кронин, не получилось. Если прежде штурман был естественен в своем шутливо-приподнятом настроении, то теперь и он начал следить за тем, как бы не сказать невзначай чего лишнего, и веселье у костра окончательно потускнело. Царский ужин в праздник так и не превратился. Может быть, поэтому и спать легли пораньше, уговорившись поутру отправиться за грибами.
   Выкупавшись в заводи при зеленоватом свете зари еще до восхода солнца, - вода поверху была теплой, но стоило нырнуть поглубже, как она ощутимо холодела, - наскоро закусив и выпив по кружке чая, отправились в лукоречье. Грибы в лукоречье водились, хотя не так обильно, как в более северных лесах. Главное внимание кулинар бивака Алексей Кронин приказал уделить поиску рыжиков, которые понадобились ему для какого-то фирменного блюда, что еще больше осложняло грибную охоту. Шли широкой цепью: слева по течению реки Лена, рядом, стараясь не упускать ее из виду, Иван, а справа от него Алексей и Клим, осуществлявшие, по выражению штурмана, свободный поиск.
   В лесу было не так сухо, как в заречной степи, но и настоящей росы не было: лишь чуть повлажнели за ночь трава и уже начавшие осыпаться листья. По вершинам деревьев уже вовсю гуляло золотое утреннее солнце, там суетились и шумели птицы, а у земли лес еще дремал: тут царили голубой свет, тишина и покой. Лишь на поляны прорывалось солнце: косыми лучами и целыми потоками, в которых вспыхивали, будто на мгновение загорались, пролетающие птицы.
   Синяя в этот ранний час речка то появлялась в поле зрения Лены вместе с ленивыми, синекрылыми стрекозами над водой, то пряталась за неровным, изрезанным нахоженными тропами массивом кустарника, из которого, точно свечи, там и сям поднимались молодые деревья, а местами и раскидистые лесные патриархи - все больше ивы и тополя, но иногда и дубы. Рыжики Лене не попадались, они жались к соснам, которые росли в глубине леса, но под дубками она нашла несколько белых грибов, по сравнению с настоящими боровиками их портили бледные, точно выцветшие шляпки. Подгоняемая грибным азартом, Лена свернула на поляну, где, окунувшись вершиной в солнечный луч, сиротливо пригрелась береза. Услышав слева шевеление, Лена обернулась и замерла. На нее строго смотрели круглые зеленые, почти человеческие, но все-таки звериные, а поэтому своею человечностью особенно страшные глаза! Качнулось пестрое лицо с крючком-носом, шевельнулись кисточки ушей... Почти бесшумно, с бархатным вздохом вскинулись гигантские крылья.
   - Иван! - С захолонувшим сердцем, прикрыв локтем лицо и царапая о ветки руки, Лена пробилась сквозь чащу кустарника и повисла на шее Лобова. - Там!
   - Успокойся, - негромко сказал Иван, приглаживая ее спутанные волосы; он успел заметить пеструю тень и догадался в чем дело. - Это филин, только и всего.
   Лена, не отрывая лица от груди Ивана, затрясла головой:
   - Нет! Он очень большой. И страшный!
   - Это филин, - повторил Лобов. - Большущий филин, с пигмея ростом! Мы зовем его лешим. Не бойся!
   - Филин?
   Лена приподняла голову и недоверчиво взглянула на Ивана. Он первый раз видел так близко ее еще испуганные, но уже робко улыбающиеся глаза.
   На опушку леса выскочил Кронин, бежавший на отчаянный крик девушки. Разом остановившись, Алексей помедлил и тихонько пошел обратно. Он жестом успокоил показавшегося из-за деревьев Клима. Штурман с любопытством разглядывал грустное, чему-то улыбающееся лицо Алексея, шедшего ему навстречу. Отвечая на немой вопрос товарища, Кронин вполголоса сказал:
   - Они перешли на ты.
   Клим засмеялся:
   - Да, на вы так отчаянно не закричишь!
   - Ее напугал леший, - пояснил инженер и вздохнул. - Наш старый знакомый, леший!
   - Любовь редко обходится без нечистой силы. - Штурман шутливо толкнул Алексея в плечо. - Гляди веселее, товарищ. И зорче! Если, конечно, тебе и в самом деле нужны рыжики. На влюбленных надежда плохая.
   В этот вечер Клим долго не мог уснуть. Может быть, дело было в том, что все горел и горел костер, хотя его, вообще говоря, следовало бы давным-давно загасить. Но у костра, Клим узнал об этом, на секунду выглянув из-за полога, закрывавшего вход в палатку, - сидели Иван и Лена. Точнее, когда Клим выглянул, у костра сидела одна Лена. И слышался тупой, с металлическим призвоном стук топорика: Иван рубил сушняк для костра из того штабелька, что был заранее заготовлен, но еще не порублен на дубовой колоде до нужной кондиции. Никто ведь не думал, что костер будет гореть до полуночи, а когда Клим высунул из палатки нос, по времени уже начались следующие сутки. Костер горел жарко, дров для него требовалось много, поэтому понятно было, почему Иван так долго тюкал своим топориком.
   К вечеру похолодало, - из Арктики обрушилась на евразийский континент и докатилась сюда, до Оренбуржского планетарного резервата и до Елшанки, волна чистого, как родниковая вода, настоянного на снеге воздуха. Вечернее солнце было ясно-золотым, любовно начищенным до своего полного, истинно солнечного блеска. Четко обозначилась линия горизонта, степные дали прописались со всеми своими неброскими деталями, заря была короткой, полной льдистой зелени и сини. Высоко поднялся купол неба с разгорающимся серебром звезд, - обитаемый мир точно вздохнул полной грудью, расширился, да так и застыл в этой звонкой, чуткой ко всему происходящему предночной дреме. А теперь царила ночь, это мир крепко спал, изредка поеживаясь и своими вздохами тревожа жесткую листву дуба и перепелов, которые металлическим звоном своих голосов еще и еще раз напоминали всем, что давным-давно спать пора. Умиротворенно дышал костер, звонко похрустывая без разбора пожираемой древесной пищей, и упрямо тянул к небу языки пламени и шлейф дыма с багрово-золотистыми искрами, - все пытался и никак не мог забросить их к самым звездам. А звезды этой холодной и ясной августовской ночью сверкали на черном с просинью бархате небес так ярко, что неровный свет костра был не в состоянии их притушить. Видимый земной мир сузился до костра и тускло-багрового света вокруг него, до кожаной листвы дуба вверху и травы с опавшими листьями и желудями внизу. Лена сидела возле костра, подтянув к груди охваченные руками плотно сжатые колени и положив на них голову, и, глядя на огонь, думала о чем-то своем. Кого-то Лена напомнила Климу. Кого-то близкого, понятного, знакомого с самого раннего детства, но кого? Клим так и не мог догадаться. И эта блуждающая на самой грани разрешимости, но никак не разрешающаяся воспоминанием догадка, так же как свет костра и тюканье топорика, мешала штурману окончательно утонуть в дреме и заснуть. Когда тюканье топорика прекратилось, Клим не удержался и снова выглянул из палатки. Из багрового полумрака выплыла фигура Ивана с охапкой полешков и хвороста. Аккуратно опустив свою ношу на землю, Иван присел на корточки и подбросил свежей пищи ненасытному огненному хищнику. Костер забеспокоился, было присмирел, но потом, сердито пыхнув снопом дымных искр, снова потянул к небу свои пляшущие в нетерпении, длинные огненные пальцы, опять пытаясь добраться до самых звезд. А звезды, как ни в чем не бывало, нежились в бархате небес и мерцали так сильно, смеялись, наверное, над усилиями обжоры-костра, что Клим забеспокоился, - как бы они не сорвались и не попадали на землю. Иван сел рядом с Леной и осторожно обнял ее за плечи. Только теперь Лена изменила позу, подняла голову и спросила о чем-то Ивана. Иван ответил, и Лена засмеялась, все еще продолжая глядеть на него. Иван улыбнулся и плотнее, но очень бережно, это сразу было видно, сжал ее плечи. Улыбнулся и Клим. Теперь, когда Лена изменила позу, он вдруг понял, кого она напоминала ему раньше. Васнецовскую Аленушку! Странно успокоенный этой догадкой, Клим сразу же начал засыпать. И уже барахтаясь в баюкающих круговертях одолевающего сна, продолжал с улыбкой додумывать пойманную мысль. Аленушка и ее бедный братец Иванушка! Только совсем не бедный, совсем не братец и вовсе не Иванушка, а просто Иван. Иван Лобов, со своей Аленушкой, с Леной Зим, найденной им там - среди звезд, на удалении в десятки световых лет от Земли - и сидящей теперь рядом с ним у костра на берегу очень русской и чем-то сказочной реки - Елшанки.
   ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
   10
   Снегин, да и весь дальний космофлот пережили томительные недели ожидания, пока "Магистраль", следуя на максимальной гиперсветовой скорости, сближался с потерпевшей катастрофу "Денеболой". Ну, а что пережил за это время Иван Лобов, Всеволоду даже и думать не хотелось. Все равно ведь ничем не поможешь! Так как черный ящик "Денеболы" передал кодовый сигнал о вводе программы "Голубой сон", надежд на спасение ее экипажа практически не было. И все-таки!
   Программа "Голубой сон" была принята в дальнем космофлоте как чисто условная мера спасения экипажей, попавших в очевидно безвыходное положение, когда медицинская наука пришла к выводу, что в течение ближайших десятилетий проблемы глубокого анабиоза и последующей реанимации будут скоро решены. Проще говоря, ожидалось, что здорового человека, подвергнутого охлаждению до температуры, близкой к абсолютному нулю, можно будет оживить и вернуть к полноценной психической жизни. Оговорка о психической полноценности реанабиотированных в этом медицинском прогнозе была очень важной. Мозг, а точнее кора его больших полушарий, неопаллиум - наиболее тонко организованная и уязвимая часть человеческого организма. Собственно, проблема глубокого анабиоза с последующим оживлением на уровне примитивных позвоночных, рыб и амфибий, была решена еще в двадцать первом веке. Двадцать второй век принес успехи по реанимации пресмыкающихся, простейших млекопитающих и некоторых птиц. Но на уровне высших млекопитающих медицина натолкнулась на специфические трудности, связанные с утратой оживленными животными высших психических функций.
   Далее всего опыты по реанабиозу были продвинуты на собаках. Оживлять собак после глубокого анабиоза научились со стопроцентным успехом. Но пробуждавшиеся собаки становились не хорошо известными всем и каждому, по-своему умными друзьями человека, а собаками-придурками с психическим уровнем то ли барана, то ли овцы. Эти собакоподобные твари были либо остервенелыми хищниками, либо добрейшими существами, способными лишь раболепствовать перед человеком и пугаться его малейшего недовольства. Ни те, ни другие совершенно не поддавались дрессировке! Лишь в начале XXIII века был получен первый обнадеживающий результат: пробудившийся от ледяного сна пес узнал своего хозяина. Именно тогда и была принята программа "Голубой сон", а гиперсветовые корабли были оборудованы соответствующей аварийной аппаратурой. Решение на участие в программе "Голубой сон" принималось добровольно: каждый член экипажа был волен отказаться от программы и принять естественную смерть. За тех, кто находился без сознания или не мог здраво контролировать свои действия, решение принимал командир корабля. При введении "Голубого сна" экипаж погружался в наркоз непосредственно на рабочих местах. А затем вместе с боевым креслом опускался в термостатическую камеру, где и погружался в глубокий анабиоз. Программа получила свое "голубое" наименование из-за того, что наркоз, предшествовавший анабиозу, благодаря специальному подбору нейролептиков сопровождался лиричными, добрыми снами. По свидетельству добровольцев, испытавших на себе наркоз "Голубого сна", без последующего анабиоза, разумеется, свидетельству шутливому, после таких дивных сновидений не только не страшно помирать, но и жить-то прежней жизнью не очень хочется!
   Параллельно с оборудованием гиперсветовых кораблей аппаратурой "Голубого сна" на юге обратной стороны Луны в кратере Аполлон был выстроен "Голубой колумбарий", где в термостатах при температуре, близкой к абсолютному нулю, спали ледяным сном анабиотированные в ходе корабельных катастроф и ждущие своего воскрешения космонавты.
   К сожалению, наука поторопилась с оптимистическими прогнозами. Даже на собаках разработанный комплекс "Голубого сна" не всегда давал полноценные результаты. Переходить в такой ситуации к пробному реанимированию космонавтов, спящих голубым сном в своем лунном колумбарии, было конечно же недопустимо - кощунственно! Был в реанабиозе некий секрет, природная тайна, никак не дававшаяся в руки некроторной и восстановительной медицине. Приходилось искать и надеяться, и ждать.
   Состыковавшись с аварийной "Денеболой", "Магистраль" подтвердил сообщение бортового черного ящика. Отсеки жизнеобеспечения рейдера оказались разрушенными, по этой причине и была введена в действие программа "Голубой сон". Введена тотально: в жилых отсеках не осталось ни одного человека - ни живого, ни мертвого. Но когда началась эвакуация анабиотированных на "Магистраль", выяснилось, что их не шестнадцать, как значилось в судовой роли, а всего четырнадцать! Двух членов экипажа не оказалось вообще на борту корабля. Тайна исчезновения двух человек открылась, когда один из патрулей, инженер Джеймс Бартон, с помощью лучевого резака проложил себе дорогу в бортовой эллинг "Денеболы". И обнаружил, что один из двух малых исследовательских кораблей отсутствует. Выяснилось, что вместе с малым кораблем, шлюпом, пропали специалист по проходу подпространственных каналов лоцман Мир Сладки и бортовой врач рейдера Лена Зим. Ни в самом пространстве, ни в подпространственном канале никаких следов малого исследовательского корабля обнаружено не было. Очевидно, гравитационный удар кумулировался фронтом своей волны на шлюпе и раздавил его, растер в молекулярную пыль. О том, что в момент гравитационного удара шлюп с лоцманом Сладки и врачом Зим выполнял самостоятельное поисковое задание, свидетельствовали данные черного ящика рейдера. Поэтому сомнений в том, что Мир Сладки и Лена Зим погибли - пропали без вести, сомнений не было ни у кого, в том числе и у командующего дальним космофлотом Всеволода Снегина. Без вести люди пропадали и на Земле. Что уж говорить о космосе! Был человек - и нет его. Совсем нет - ни праха, ни могилы!
   Всеволод хорошо знал историю любви Ивана и Лены, это позволяло ему видеть и в их поздних, уже супружеских отношениях то, чего не видели другие, более далекие от них люди. И в двадцать третьем веке, в эпоху галактической экспансии земной цивилизации, настоящая любовь встречалась не часто. Непросто найти настоящую любовь! Надо заметить ее ломкие ростки и сберечь их - расцветут они сами, всякий раз по-своему, неповторимо. Надо любить не саму любовь, а то высокое, истинно человеческое, что стоит за ней. Всеволод ясно понимал все это еще и потому, что так и не сумел воплотить в жизнь эти очевидные его холодноватому разуму истины.
   В космофлоте и его земных "окрестностях" Лобовых немного шутливо, немного завистливо называли примерными супругами. И очень редко - влюбленными! Считали, что их связывает не столько сама любовь с ее взлетами и падениями, изменами и раскаяниями, ссорами и примирениями, сколько дружба, похожая на ту, что связывает юношей и девушек в пору ранней молодости. Искушенные в коллизиях любви знатоки обоего пола поначалу предсказывали, что кто-нибудь из этой пары, может быть, Лена, может быть, Иван, - это дело случая, рано или поздно влюбится по-настоящему. Влюбится, потеряет, что называется, голову, и тогда вся эта супружеская идиллия, как это несчетное число раз уже случалось в истории рода человеческого, рухнет, истекая страстями хмеля и горечи. К числу такого рода искушенных скептиков относился поначалу и сам Всеволод Снегин. Хорошо зная Ивана, в его мужской верности Всеволод, вообще-то говоря, был уверен, а что касается Лены, то вот здесь-то его и одолевали сомнения, - Лену он знал хуже. К тому же собственный опыт нашептывал ему, что сердце любой, увы, красавицы склонно к измене и к перемене. Всеволод все пытался представить себе, как поведет себя Иван Лобов, если с Леной случится такая беда, - и не мог. Не мог, как ни изощрял свое воображение! А поэтому тревожился и за Лобова, и за весь экипаж "Торнадо", с известной иронией отмечая про себя, что тревожится он не только как их друг и товарищ, но и как администратор, озабоченный кадровыми проблемами дальнего космофлота.
   Шли годы, прошло целое десятилетие, потянулось второе, а громы и молнии любовных страстей и неурядиц по-прежнему почтительно обходили Лобовых стороной. Искушенные в коллизиях и тонкостях любви скептики примолкли. Если они и говорили, то теперь уже о том, что нет правил без исключений, а любовь мужчины и женщины - это как раз та самая область человеческих отношений, где правило запросто становилось исключением, а исключение - правилом. А тревога за Лобовых у Всеволода, это ему и самому было любопытно, тревога полудружеская, полуадминистративная, - не проходила. На собственной шкуре он не раз испытал, какой капризной и коварной в своем непостоянстве может быть, казалось бы, самая верная и беззаветная любовь, с какой пугающей легкостью она рассыпается порой от лукавого взгляда со стороны или многообещающей улыбки. Теперь, чувствуя себя в душе куда опытнее и старше супружеской пары Лобовых, Всеволод беспокоился не только за Ивана, но и за Лену. Лобов стал знаменитостью, был у всех на виду. Лена же скромно держалась в тени его славы. И хотя Иван, казалось бы, вовсе не замечал этой славы, Онегину становилось не по себе, когда он пытался представить себе положение Лены, если ее немногословный супруг вдруг захмелеет от страсти, оправдывая грустную пословицу: седина - в бороду, бес - в ребро. В конце концов Всеволод решил легонько коснуться этих вечных проблем в разговоре с Алексеем Крониным, рассудительности которого он доверял и который конечно же лучше его самого знал глубины отношений Ивана и Лены. Алексей, по-своему обычаю, сначала отшутился и, посмеиваясь, перевел разговор в русло взаимоисключающих друг друга исторических примеров. Но когда Снегин этого легкого тона не принял, посерьезнел и сказал, что если уж говорить начистоту, то и его порою беспокоят супруги Лобовы. Но вовсе не из-за капризов и прихотей ее благородия любви! От ее вмешательства со стороны у Лобовых есть двусторонняя гарантия. "Как-то, размышляя о том, чего бы можно пожелать этой влюбленной паре, - без обычного юмора, хмуро сказал Кронин, - я вдруг испугался. Испугался потому, что ничего лучшего, кроме апофеоза некоторых арабских сказок, так и не придумал. Помнишь? Они жили счастливо и умерли в один день! Мне стало страшно, когда я представил, что будет с Леной, если случай, а в дальнем космофлоте от него никто не гарантирован, сожрет жизнь Ивана. И что будет с Иваном, если такое случится с Леной!"