Под этим пронзительным взглядом Сарьон нервничал все сильнее и сильнее — ему казалось, будто глаза колдуна смотрят ему в душу, — и ему отнюдь не прибавляло бодрости, что даже Симкин казался подавленным, а яркие краски его одеяния словно вылиняли в темной тени Дуук-тсарит.
   — Отец, — произнес наконец Блалох, — в этом селении не принято расспрашивать людей об их прошлом. Но что-то в вашем лице мне не нравится, каталист. Морщины вокруг ваших глаз выдают ученого, а не ренегата. Обожженная солнцем кожа принадлежит человеку, привыкшему проводить дни в библиотеке, а не в поле. В линии губ, в развороте плеч, в выражении глаз я вижу слабость. Однако же, как мне сказали, вы восстали против вашего ордена и бежали в самый опасный в этом мире край — во Внешние земли. А потому расскажите мне вашу историю, отец Сарьон.
   Сарьон взглянул на Симкина. Тот играл лоскутом оранжевого шелка, шаловливо делая вид, будто пытается обвязать его вокруг плюмажа лежащей на коленях шляпы. Сарьону не оставалось ничего иного, кроме как вести эту ужасную игру по собственному разумению.
   — Вы правы, Дуук-тсарит…
   Блалох не выказал ни малейшего удивления по поводу того, что его именуют титулом, которым он не назывался. Сарьон же решил употребить именно его, поскольку слышал, как один из приспешников Блалоха именно так к нему и обратился.
   — …Я — ученый. Моя специальность — математика. Семнадцать лет назад, — негромко произнес Сарьон, внутренне поражаясь тому, насколько ровно звучит его голос, — я совершил преступление. Меня толкнула на него жажда знаний. Меня поймали за чтением запрещенных книг…
   — Каких именно запрещенных книг? — перебил его Блалох. Конечно же, он, как Дуук-тсарит, был знаком с большинством запрещенных текстов.
   — Тех, что имеют отношение к Девятому Таинству, — ответил Сарьон.
   Веки Блалоха дрогнули, но это было единственным внешним проявлением хоть каких-то чувств. Сарьон сделал паузу — убедиться, не захочет ли колдун спросить еще о чем-нибудь, — и скорее почувствовал, чем увидел, что Симкин слушает его очень внимательно, с необычной заинтересованностью. Каталист набрал воздуху в грудь.
   — Меня разоблачили. Из снисхождения к моей молодости — а на самом деле, как я подозреваю, из-за того, что моя мать приходилась кузиной императрице, — мое преступление замяли. Меня послали в Мерилон, в надежде, что я вскоре забуду о своем интересе к Темным искусствам.
   — Да, это соответствует истине, каталист, — сказал Блалох. Его руки — все такие же недвижные — по-прежнему лежали на столе. — Продолжайте.
   Сарьон побледнел. Сердце его сжалось. Так значит, он не зря подозревал, что Блалоху уже что-то известно о нем. Несомненно, этот человек сохранил какие-то связи с Исполняющими, а разузнать подобные сведения наверняка особого труда не составляло. А тут еще и Симкин! Кто знает, что за игру он ведет?
   — Но я… я осознал, что ничего не могу с собой поделать. Я… Темные искусства притягивали меня. При дворе я сделался обузой для своего ордена. Проще всего было бы перевестись обратно в Купель. Я надеялся продолжить там свои изыскания — втайне, конечно. Однако из этого ничего не вышло. Моя мать недавно умерла. Я не обзавелся при дворе никакими прочными узами и не завел нужных связей. Потому начальство сочло, что я представляю собою угрозу, и меня отослали в ту деревню, в Уолрен.
   — Жизнь полевого каталиста жалка — но безопасна, — заметил Блалох. — Она явно лучше жизни во Внешних землях.
   Он медленно, неспешно выпрямил указательные пальцы. Это было первое его заметное движение за все время беседы. И Симкин, и Сарьон, словно зачарованные, уставились на эти пальцы; а те сомкнулись, образовав живой кинжал из плоти и костей, и острие этого кинжала устремилось на каталиста.
   — Так почему вы ушли из деревни?
   — Я услыхал про эту общину, — недрогнувшим голосом ответил Сарьон. — В деревне я загнивал. Мой разум начал превращаться в кашу. Я пришел сюда учиться… познать Темные искусства.
   Блалох не шевельнулся и не произнес ни слова. Его сложенные пальцы по-прежнему были устремлены на каталиста, и даже кинжал, приставленный к горлу, не причинил бы Сарьону большей боли или страха, чем вид этих рук, лежащих на столе.
   — Отлично, — сказал вдруг Блалох. При звуке его голоса почти что загипнотизированный каталист испуганно вздрогнул. — Вы будете учиться. Только сперва вам придется научиться не падать в обморок при виде кузни.
   Кровь прилила к лицу Сарьона. Он наклонил голову, пытаясь укрыться от взгляда блеклых глаз; Сарьон искренне надеялся, что это смущение припишут замешательству, а не чувству вины. Его беспокоил вовсе не вид самой кузни. Точнее говоря, вид кузни его беспокоил куда меньше, чем вид Джорама.
   — Вам выделят жилище и долю в пище. Но от вас будут ожидать, что вы, как и все прочие, как-то это отработаете…
   — Я буду только счастлив помочь жителям этого селения, — уверил его Сарьон. — Целительница уже сказала мне, что здесь очень велика детская смертность. Я надеюсь…
   — Через неделю, — продолжал Блалох, полностью проигнорировав слова каталиста, — нам нужно будет заняться заготовкой запасов на зиму. Работа в кузне и в шахте отнимает столько сил, что мы, как вы можете догадаться, не в состоянии заниматься еще и выращиванием пищи. Поэтому всем необходимым нас снабжают поселения полевых магов.
   — Я готов с вами отправиться, если вы так хотите, — сказал несколько сбитый с толку Сарьон, — но мне кажется, я был бы более полезен здесь…
   — Нет, отец. Вы будете более полезны мне, — бесстрастно произнес Блалох. — Видите ли, эти селения не знают, что они будут помогать нам перезимовать. В прошлом нам приходилось прибегать к налетам, похищать провизию по ночам. Унизительное занятие. И малопродуктивное. Но… — он пожал плечами и сел, облокотившись и опершись подбородком на руку, — тогда у нас не было магии. Теперь же у нас есть вы. У нас есть Жизнь. И, что еще более важно, у нас есть Смерть. Эту зиму мы проведем неплохо. Не так ли, Симкин?
   Если неожиданный вопрос имел целью напугать или смутить молодого человека, то он своей цели не достиг. Симкин, похоже, с головой ушел теперь в отвязывание шелкового платочка от плюмажа — он обнаружил, что слишком туго затянул узел. Он раздраженно подергал платок и, ничего не добившись, запустил платок вместе с шляпой куда-то в небеса.
   — На самом деле, Блалох, меня совершенно не волнует, как вы проведете эту зиму, — изрек он со скучающим видом, — поскольку я большую ее часть проведу при дворе. Конечно, пограбить деревенщину — это забавно, но…
   — Я… я не могу помочь вам в этом! — запинаясь, выпалил Сарьон. — Грабить!.. Этим людям и так едва-едва хватает на прожитье…
   — Каталист, наказание за побег — Превращение. Вы когда-нибудь видели, как это делается? Я видел.
   Чародей шевельнул пальцами и снова медленно устремил их на Сарьона.
   — Я прекрасно понимаю ход ваших мыслей, ученый. Да, как вы и подозреваете, у меня сохранились связи в моем ордене. Сообщить им, где вас искать, будет проще простого. Я даже получу денежное вознаграждение. Конечно, не так много, как я мог бы заработать с вашей помощью, но достаточно, чтобы я всерьез подумал о подобном обмене. Настоятельно вам рекомендую в оставшиеся дни поучиться ездить верхом.
   Он расплел пальцы и ухватил каталиста за руку.
   — Очень жаль, что вы один, — заметил Блалох, впившись в Сарьона взглядом. — Будь у нас побольше каталистов, я смог бы видоизменить несколько человек, дать им крылья, чтобы они атаковали с воздуха. Я некоторое время изучал искусство Дкарн-дуук.
   Он до боли стиснул руку Сарьона.
   — Предполагалось, что я могу стать Мастером войны, но меня сочли… неустойчивым. Хотя кто знает — если в Северном королевстве все пойдет как надо… Возможно, я еще и стану Мастером войны. А теперь, каталист, прежде чем уйти, даруйте мне Жизнь.
   Сарьон в ужасе глядел на чародея. Он был настолько потрясен, что даже не сразу вспомнил слова ритуальной молитвы.
   Пальцы Блалоха сжались еще крепче. Хватка у него была железной.
   — Даруйте мне Жизнь, — негромко повторил он.
   Склонив голову, Сарьон подчинился. Он открыл самое свое существо магии, втянул ее в себя и пустил часть перетекать к колдуну.
   — Еще, — приказал Блалох.
   — Я не могу… я слаб…
   И без того железные пальцы, усилившись от прилива магии, впились в руку каталиста. Руку Сарьона пронзила боль. Задохнувшись, он пропустил поток магии через себя, наполняя колдуна Жизнью. А потом, истощенный, рухнул обратно на стул.
   Блалох все с тем же бесстрастным видом отпустил его.
   — Можете идти.
   Хотя он ничего больше не добавил и не сделал ни единого жеста, дверь распахнулась и на пороге возник один из подручных. Сарьон, пошатываясь, поднялся и двинулся к двери; ноги у него подгибались. Симкин зевнул и тоже встал — но тут же снова опустился на место, повинуясь едва заметному движению век колдуна.
   — Если не сможете сами найти обратную дорогу, о Лысый, — томно бросил молодой человек вслед Сарьону, — подождите меня. Я скоро.
   Сарьон его не услышал. Кровь так сильно стучала у него в ушах, что он не слышал ничего вокруг и едва удерживал равновесие. Он и шел-то еле-еле, а на большее его и вовсе сейчас не хватало.
 
   Взглянув в окно, в сгущающиеся сумерки, Симкин заметил, как каталист споткнулся и едва не упал, а затем обессилено прислонился к дереву.
   — Мне, пожалуй, и вправду стоит пойти помочь бедолаге, — сказал Симкин. — В конце концов, вы повели себя с ним довольно грубо.
   — Он лжет.
   — Черт возьми! Дорогой мой Блалох, если верить вам, Дуук-тсарит, на всей этой планете нет ни одного человека старше шести недель от роду, который произнес бы хоть слово правды!
   — Вы знаете, зачем он явился сюда на самом деле.
   — Я же вам уже сказал, о безжалостный господин. Его прислал епископ Ванье.
   Колдун внимательно взглянул на молодого человека. Симкин побледнел.
   — Это правда. Он пришел за Джорамом, — пробормотал он.
   Блалох приподнял бровь и переспросил:
   — За Джорамом?
   Симкин пожал плечами:
   — Ну, тот парень из деревни, которого притащили сюда полумертвым. Такой темноволосый… Который убил надсмотрщика. Он еще работает в кузне…
   — Я знаю его, — с легким оттенком раздражения произнес Блалох. Он продолжал внимательно смотреть на молодого человека — а тот глазел в окно на Сарьона.
   — Посмотрите на меня, Симкин, — негромко произнес чародей.
   — Ну, если вы так настаиваете — хотя я не нахожу в вас совершенно ничего интересного, — отозвался Симкин, пытаясь подавить зевок. Он откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и любезно взглянул на Блалоха. — Э-э… вы никак используете лимонную краску для волос? Если да, то имейте в виду, что у корней они уже потемнели…
   Внезапно Симкин напрягся, и голос его, до того игривый, сделался хриплым.
   — Прекратите, Блалох. Я понимаю… что вы пытаетесь сделать…
   Но постепенно слова его звучали все более вяло, как будто его одолевала дремота:
   — Смной уж ткое делали…
   Встряхнув головой, Симкин попытался вырваться, но блеклые голубые глаза Исполняющего впились в него немигающим взором и удержали на месте. Ресницы молодого человека дрогнули. Симкин моргнул, распахнул глаза, снова моргнул, снова открыл их — и смежил веки.
   Бормоча слова магии, древние слова силы и чар, Блалох медленно и бесшумно поднялся на ноги, обошел вокруг стола и остановился перед Симкином. Повторяя эти слова снова и снова и перемежая их успокаивающим рефреном, колдун возложил руки на аккуратно причесанные, блестящие волосы Симкина. Блалох закрыл глаза, откинул голову и сосредоточил все свои силы на молодом человеке.
   — Позволь мне заглянуть в твой разум. Правду, Симкин. Скажи мне правду. Расскажи все, что тебе известно…
   Симкин что-то зашептал.
   Блалох улыбнулся и наклонился, чтобы лучше слышать.
   — Я называю его… «Виноградной розой»… Помни про шипы… Впрочем, не думаю… что они отравлены…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ЭКСПЕРИМЕНТ

   Ночь вплыла в селение, словно темные воды реки, и страхи и печали погрузились в ее спокойный поток. У кирпичного дома река-ночь замедлила свой ход. Тени становились все глубже и темнее, ибо ночь выдалась облачной и безлунной. Постепенно поднимающаяся тьма поглотила почти весь свет в селении; почти все обитатели поддались ночному потоку, погрузившись в темные глубины сна.
   Но даже тогда, когда ночь растеклась повсюду и безмолвные сонные воды достигли наибольшей своей глубины, в кузне продолжал гореть огонь; как минимум один человек отвергал сон.
   Блики огня играли на черных вьющихся волосах, поблескивали в карих глазах и плясали на лице, что не было сейчас ни мрачным, ни гневным. Напротив, на нем читалось напряженное внимание и нетерпение. Джорам нагревал в плавильном тигле железную руду, измельченную им с величайшей тщательностью. Сбоку от молодого человека стояла литейная форма для кинжала, но Джорам не стал выливать расплавленное железо в нее. Вместо этого он снял с огня другой тигель. В нем находилась другая жидкость, на вид схожая с расплавленным железом — только цвет у нее был странный, белый с пурпурным отливом.
   Джорам принялся задумчиво рассматривать второй тигель; густые черные брови раздраженно сошлись на переносице.
   — Если 6 только знать, что они имели в виду! — пробормотал он. — Если бы я только это понял!
   Закрыв глаза, юноша вызвал в памяти страницы древней книги. Он видел словно наяву буквы — столь часто он вглядывался в эти страницы, изучая их, — видел каждую черточку, — видел, как дрожала от отвращения рука, выводившая эти буквы. Но это не помогало. Снова и снова перед мысленным взором Джорама вставали странные символы, столь же непонятные, как если бы они были написаны на чужом языке.
   В конце концов юноша с горечью пожал плечами, качнул головой и вылил содержимое второго тигля в первый, наблюдая, как горячая жидкость течет в пылающее озерцо железа. Он лил ее до тех пор, пока этой жидкости не стало вдвое больше, чем железа, потом остановился. Поглядев на смесь, Джорам снова пожал плечами и добавил еще чуть-чуть — без особых оснований. Просто ему показалось, что так будет правильно. Потом он осторожно отставил второй тигель в сторонку и размешал расплавленную смесь, критически ее разглядывая. Он не заметил ничего необычного. Это хорошо или плохо? Этого Джорам не знал. Потому он еще раз раздраженно пожал плечами и вылил сплав в форму для кинжала.
   Книга утверждала, что такой сплав застывает быстро, за считанные минуты — а не за часы, как железо. Но Джораму казалось, что он застывает недостаточно быстро. У него просто руки чесались разбить форму и посмотреть, что же у него получилось. Чтобы отвлечься, юноша подобрал второй тигель и вернул его на место, в тайник, устроенный среди груды железного лома, вышедших из строя инструментов и прочих отходов кузнечного дела. Управившись с этим, он прошел к выходу из пещеры и выглянул наружу через щели в грубой деревянной двери. Селение безмолвствовало, погрузившись в сон. Удовлетворенно кивнув, Джорам вернулся обратно. Кинжал должен был быть уже готов. Дрожа от нетерпения, кузнец раскрыл деревянный футляр, удерживающий форму, а потом разбил саму форму.
   Обнаружившийся внутри предмет мало походил на оружие, которым ему надлежало стать. Джорам подхватил заготовку клещами, сунул в огонь горна и нагревал до тех пор, пока она не раскалилась докрасна, как велела книга. Затем юноша отнес будущий кинжал на наковальню, взялся за молот и точными, размеренными ударами принялся придавать ему нужную форму. Джорам спешил, поскольку не слишком разбирался в особенностях строения оружия; это была всего лишь проба. Приближался критический момент, и Джораму не терпелось проделать все это побыстрее. Наконец, решив, что кинжал уже вполне годится для его целей, Джорам снова подхватил его клещами и, глубоко вздохнув, сунул раскаленный клинок в ведро с водой.
   Вырвавшееся из ведра облако пара на мгновение ослепило юношу. Но одновременно с шипением раскаленного металла в воде раздался и иной звук. Громкий, отрывистый треск. Джорам нахмурился и помрачнел. Он нетерпеливо взмахнул рукой, дабы разогнать пар, и извлек кинжал из воды — и оказалось, что в клещах зажаты обломки. Выругавшись, Джорам швырнул их в груду лома. Он уже готов был выплеснуть созданный им бесполезный сплав, но тут покалывание в основании черепа заставило его стремительно обернуться.
   — Ты поздно работаешь, Джорам, — сказал Блалох.
   Чародей шагнул в круг света, исходящего от горна; руки его, по привычке Исполняющих, были сложены на груди. В кузне, залитой красноватым светом, он напоминал клок ночи; чернота его одеяния словно бы впитывала свет — и даже жар горна.
   — Я наказан, — невозмутимо отозвался Джорам, положившись на то, что такое случалось уже неоднократно, — Я был неаккуратен, и мастер велел мне работать над этим кинжалом, пока я его не закончу.
   — Похоже, тогда тебе придется просидеть в кузне почти всю ночь, — заметил колдун, холодно взглянув на груду обломков.
   Джорам пожал плечами.
   — Придется, если мне не будут давать работать, — угрюмо произнес он и обошел горн, чтобы поработать мехами. Он умышленно повернулся к чародею спиной и едва ли не отодвинул его в сторону.
   Гладкий лоб Блалоха прорезала тонкая морщина, но в голосе его не появилось ни следа досады или раздражения.
   — Насколько я понимаю, ты претендуешь на благородное происхождение.
   Джорам, покряхтывавший от усилий, не снизошел до ответа. Блалох, не выказывая ни удивления, ни смущения, подвинулся и встал так, чтобы видеть лицо юноши.
   — Ты умеешь читать.
   Джорам на миг приостановился, но почти мгновенно вернулся к прерванной работе. Мышцы спины и рук перекатывались под кожей; Джорам орудовал мехами, нагнетая воздух к углям в горне.
   — Я слыхал, что ты читаешь книги.
   Джорам как будто оглох. Руки его двигались в размеренном, беспрерывном ритме; темные волосы падали на лицо.
   — Малые знания в руках человека невежественного — все равно что кинжал в руках ребенка, Джорам. Он может пострадать, — продолжал Блалох. — Я полагал, что ты уже усвоил этот урок, когда совершил убийство.
   Взглянув на Блалоха из-под копны спутанных волос, Джорам улыбнулся, но улыбка осталась неразличимой в темноте — лишь глаза сверкнули в свете горна.
   — А я бы сказал, что это урок, который стоит усвоить вам, — сказал он.
   — Вот видишь? Ты угрожаешь мне. — Блалох говорил столь спокойно и невозмутимо, словно беседовал о погоде. — Ребенок размахивает кинжалом. Ты им порежешься, Джорам, — пробормотал чародей. — Порежешься. Либо сам, — Блалох повел плечами, — либо порежешь кого-нибудь другого. Этот твой друг… как там его имя… Мосия? Он умеет читать?
   Лицо Джорама потемнело; мощное, размеренное движение мехов несколько замедлилось.
   — Нет, — ответил он. — Оставьте его в покое.
   — И я думаю, что нет, — вкрадчиво произнес Блалох. — Мы с тобой, Джорам, — единственные люди в этом селении, которые умеют читать. И мне кажется, что один из нас уже лишний, но с этим я ничего не могу поделать — разве что выжечь тебе глаза.
   Впервые за все время беседы чародей пошевелил руками: распрямил их и пригладил светлые усы над верхней губой. Джорам остановился. Не выпуская ручек мехов, он уставился в огонь.
   Блалох подошел поближе.
   — Мне будет очень жаль уничтожать книги.
   Джорам шевельнулся.
   — Старик никогда вам не скажет, где они.
   — Скажет, — с улыбкой отозвался Блалох. — Со временем. Со временем он будет из шкуры вон лезть, выискивая, что бы еще мне сказать. Я не давлю на него потому, что сейчас просто не стоит повергать людей в смятение, прибегая к насилию. Жаль, если мне все же придется изменить свою политику — особенно теперь, когда у меня есть магия.
   В свете рдеющих углей видно было, как вспыхнуло лицо Джорама.
   — У вас ее нет, — пробормотал он.
   — Ну что ж. — Блалох снова скрестил руки на груди. — Видишь ли, мы, Дуук-тсарит, кое-что знаем об этих книгах. В некоторых из них содержатся такие сведения, каким лучше бы исчезнуть навеки.
   Чародей внимательно взглянул на Джорама; юноша стоял все на том же месте и смотрел в огонь.
   — Ты напоминаешь мне меня самого, молодой человек, — сказал Блалох. — И это заставляет меня нервничать. Я тоже ненавижу начальство. Я тоже считаю себя выше всего этого, хотя я, — в бесцветном голосе промелькнул легкий, еле заметный отзвук сарказма, — и не знатного рода. Дабы избавиться от того, что, как я считал, угнетало меня, я, как и ты, совершил убийство — и не терзаюсь виной и угрызениями совести. Тебе нравится вкус власти, не так ли? А теперь ты жаждешь большего. Да, я чувствую эту горящую в тебе жажду. Я наблюдал, как ты в течение прошедшего года учился манипулировать людьми, использовать их и заставлять их делать то, что желаешь ты. Именно так ты заставил старика показать тебе эти книги, ведь верно?
   Джорам не ответил и не отвел взгляда от огня. Но левая его рука сжалась в кулак.
   Блалох улыбнулся, и улыбка эта была тьмой во свете.
   — Я многое повидал и до тебя, Джорам. В свое время ты научишься справляться с этой жаждой, что снедает тебя. Но ты — все еще дитя; ты так же молод, как был молод я, когда совершил свой первый необдуманный поступок — поступок, что привел меня сюда. Но между нами есть одно различие, Джорам. Человек, место которого я стремился занять, не принимал в расчет ни меня, ни моих амбиций. Он повернулся ко мне спиной.
   Чародей положил руку юноше на плечо. Невзирая на жару, царящую в кузне, Джорам содрогнулся от этого леденящего прикосновения.
   — Я же принимаю тебя в расчет, Джорам. И я не повернусь к тебе спиной.
   — Почему бы вам просто не убить меня и не покончить со всем этим? — презрительно усмехнувшись, пробормотал Джорам.
   — Действительно, а почему? — откликнулся Блалох. — Сейчас мне от тебя мало пользы — хотя может стать побольше, когда ты подрастешь. Когда ты подрастешь достаточно, чтобы на тебя можно было полагаться. На тебя и того, кто тобою интересуется.
   — Кого это вы имеете в виду? — Джорам наконец-то взглянул на чародея.
   — Каталиста.
   Джорам пожал плечами.
   — Он пришел сюда за тобой. Почему?
   — Потому что я убийца.
   — Нет, — негромко произнес Блалох. — За убийцами охотятся Исполняющие, а не каталисты. Так почему? Почему он здесь?
   — Понятия не имею, — нетерпеливо огрызнулся Джорам. — Спросите у него самого… или спросите у Симкина.
   Блалох испытующе уставился на Джорама и произнес заклятие. Карие глаза вспыхнули, и веки опустились. Чародей коснулся лица Джорама и приподнял бровь.
   — Ты говоришь правду. Ты действительно этого не знаешь, юноша. Более того — ты не веришь Симкину. Я и сам не уверен, верю ли я ему, и все же… Могу ли я рисковать в этом вопросе? Что за игру ведет Симкин?
   Чародей раздраженно опустил руку.
   Джорам, чувствовавший себя так, словно пробудился от неглубокого и беспокойного сна, моргнул и быстро оглядел кузню.
   Он был один.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ШПИОН

   «Епископ Ванье на весь вечер удалился в свои покои». Вот что дьякон, исполняющий обязанности секретаря, отвечал каждому, кто пытался разыскать его святейшество.
   Впрочем, таких было немного. Все обитатели Купели и многие за ее пределами были хорошо знакомы с привычками епископа. Он удалялся к себе в покои, чтобы поужинать в одиночестве или в обществе тех немногих счастливчиков, которые удостаивались от него приглашения. Когда же епископ находился у себя, беспокоить его не следовало. Ну, разве что произошло бы что-нибудь из ряда вон выходящее. Скажем, убийство какого-нибудь императора. (Если же император умирал по естественным причинам, это могло подождать и до утра.) У входа в покои епископа стояла стража из Дуук-тсарит, и единственной их задачей было следить, чтобы его святейшество не беспокоили.
   Для этого хорошо охраняемого уединения были свои причины, как явные, так и тайные. Всему Тимхаллану было известно, что епископ Ванье в некотором смысле слова гурман и терпеть не может, чтобы всякие неприятности мешали ему ужинать. Гости, делившие с ним стол, всегда подбирались с таким расчетом, чтобы они умели вести беседы, способствующие пищеварению, интересные, но не вызывающие споров.
   Всем было известно, что в течение дня епископ Ванье трудится, не жалея себя, без остатка отдавая свои силы церкви (ну, и государству). Епископ вставал до рассвета и редко покидал свой рабочий кабинет до заката. И после такого загруженного дня епископу необходимы были спокойные часы вечернего отдыха — этого требовало его здоровье.
   Всем было известно, что епископ использует эти тихие часы для медитации и беседы с Олмином.
   Такова была официальная версия. Истинной же причиной, конечно же, была причина частная, известная одному лишь епископу. Ванье действительно использовал эти тихие часы для беседы — но отнюдь не с Олмином. Те, с кем он говорил, были существами куда более мирскими и приземленными…
 
   Тем осенним вечером епископ ужинал в обществе нескольких гостей, но они ушли рано, поскольку Ванье дал понять, что сегодня он очень устал. Однако же после ухода гостей епископ не направился к себе в спальню, как вроде бы следовало ожидать. Вместо этого он, двигаясь с быстротой и проворством, которые мало вязались с жалобами на переутомление, епископ удалил заклинание, запечатывавшее его маленькую личную часовню, и отворил дверь.