Вири замолчал, воскрешая в памяти эту страшную сцену. Через минуту он произнес:
   — Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?
   — Яичница с беконом, сэр, — объявил Уайлдблад, который снова внезапно возник из-за кустов.
   — КИ ГУ! КИ ГУ! — прокричал уже другой скворец. После завтрака сэр Джон и преподобный Вири поднялись в библиотеку, чтобы выпить кофе и поговорить более подробно о тех страшных и печальных событиях, которые их свели.
   Бэбкок рассказал все, что ему было известно о Лоле Левин, Алистере Кроули, М.М.М. и «Великом боге Пане» Артура Мейчена. Вири слушал с отсутствующим видом. Казалось, после тех ужасов, которые ему довелось пережить, ничто уже не может его удивить.
   — Ключом ко всему, — сказал Бэбкок, — может быть эта ужасная книга, которая вызвала оба самоубийства. По тем проклятым буквам, которые вы запомнили — «КИ ГУ», — совершенно невозможно представить себе какое-либо осмысленное название. Может быть, вам удастся вспомнить еще хотя бы пару букв?
   — Нет, — отрешенно сказал Вири. — Я же сказал, что видел только часть обложки, да и то совсем недолго. К тому же я был взволнован и пытался понять, что произошло с Энни.
   Сэр Джон налил кофе, пытаясь представить себе возможное название книги. «Сатанинские методики губителей душ»? «Пытки гуннов»? Внезапно у него возникла одна мысль.
   — По крайней мере, теперь мы знаем, что эта книга не была ни «Облаками без воды», ни «Великим богом Паном», так как во втором названии отсутствует слог «ГУ», а в первом вообще нет ни «КИ», ни «ГУ». Кроме того, вы, я и множество других людей читали эти книги, но не потеряли рассудок.
   Вири вскочил и начать шагать взад-вперед. Горб и пепельно-бледное лицо делали его похожим на трагического актера.
   — Книга, о которой идет речь, не может иметь иносказательный характер, как «Великий бог Пан» или «Облака без воды», — уверенно произнес он. — Она должна вызывать ужас сразу, как только вы ее открываете. И Бертрану, и Энни достаточно был почитать ее две-три минуты, чтобы покончить с собой. Должно быть, им хватило всего нескольких строк… максимум одного абзаца…
   Бэбкок внезапно побледнел.
   — Я знаю, кто будет следующей жертвой этих дьявольских сил, — сказал он. — Вы. Вам следует оставаться у меня до тех пор, пока все не уладится. Вы ни в коем случае не должны распечатывать почту, которая будет приходить вам из «М.М.М.» Если такой пакет придет, и мы захотим узнать, что внутри, то обратимся за помощью к специалисту в области оккультных наук, который сможет справиться с губительным влиянием этой книги. Вири наблюдал за языками пламени в камине.
   — Вы, конечно же, правы, — сказал он устало, — однако я категорически против того, чтобы кто-либо, пусть даже это будет самый опытный оккультист, открывал пакет, отправленный из этого проклятого «М.М.М.»
   — Что ж, — сказал сэр Джон, — это будет решать Джоунз — тот человек, о котором я вам говорил. Конечно, ни вы, ни я такой пакет открывать не будем ни в коем случае. Если они хотят разделаться с вами, то и я сам вполне могу оказаться их следующей мишенью. Боже! — воскликнул он, — как слеп наш самодовольный материалистический мир, что не обращает внимания на такие вещи!
   Вири вздохнул.
   — Во всем виноваты эти атеисты из Оксфорда и Кембриджа, — сказал он. — А вместе с ними Вольтер, Дарвин и Ницше… Последние полтора века в европейских умах царит Антихрист, стараясь нас ослепить…
   — Историю не изменишь, — сказал сэр Джон, — но наше будущее всегда в наших руках. Кстати, я недавно установил здесь телефон и сейчас позвоню Джоунзу, чтобы он приехал к нам как можно скорее. Поверьте, он знает гораздо лучше нас обоих, что нужно делать в подобных ситуациях.
   Он поднялся с кресла и пошел было к дверям, но вдруг остановился, увидев, как внезапно изменилось от страха лицо Вири.
   — Господи, — упавшим голосом произнес священник. — Макферсон.
   Сэр Джон подбежал к нему.
   — Макферсон? — переспросил он. — Кто такой Макферсон?
   — Преподобный Дункан Макферсон, — сказал Вири. — Мой друг и помощник. Он работает вместе со мной в «Обществе распространения религиозной истины» и тоже получил необычную открытку.
   Сэр почувствовал, как пол уходит у него из-под ног.
   — Какую еще открытку? — вскричал он. — Вы не говорили мне ни о каких открытках.
   Вири тоже поднялся и стал нервно шагать по комнате, вне себя от страха и нетерпения.
   — Я должен предупредить его, — сказал он. — Вы сказали, что у вас есть телефон? Но я не знаю, у кого есть телефон в Инвернессе.
   — Полиция! — воскликнул сэр Джон. — Мы должны связаться с инвернесскими полицейскими и попросить их, чтобы они предупредили Макферсона! О каких открытках вы говорили?
   — Позже! Где тут у вас телефон?
   — Внизу, в прихожей. Но что мы скажем полицейским? Они бросились вниз по лестнице.
   — Полицейские уже все знают о самоубийствах, — взволнованно объяснял Вири, рискованно перепрыгивая через ступеньки, — и я рассказал им о том, что и Бертран, и Энни перед смертью получили по почте какую-то странную книгу. Хотя, я думаю, они поверили мне лишь наполовину…
   К тому времени, как сэр Джон и преподобный Вири достигли ниши, в которой стоял телефон, их разговор уже принял более спокойный характер. Вири снял трубку и попросил телефонистку соединить его с номером Инвернесс-418. Некоторое время он стоял неподвижно, прислушиваясь сначала к шумам, а потом к гудкам в трубке.
   — Это преподобный Вири, — представился он, когда на другом конце сняли трубку. — Я хочу поговорить с инспектором Макинтошем по поводу недавних самоубийств.
   По мере того, как Вири говорил, Бэбкок все больше поражался его уму и осторожности. Вири объяснил полицейскому ровно столько, сколько тот способен был понять, и даже выдумал на ходу, что в загадочных посылках из Лондона мог содержаться какой-то яд, расстраивающий рассудок людей. «Макферсон ни при каких обстоятельствах не должен притрагиваться к посылке, которая может прийти ему из Лондона, — добавил священник с неожиданной жесткостью в голосе. — Пусть он вообще не притрагивается ни к каким посылкам, даже если они отправлены не из Лондона. Эти негодяи могут написать другой обратный адрес, чтобы сбить нас с толку».
   Повесив трубку, Вири вздохнул с облегчением.
   — Они сейчас направят к Макферсону констебля, — сообщил он. — Похоже, моя импровизация насчет ядов произвела на них впечатление.
   Сэр Джон мрачно кивнул.
   — На меня тоже, — сказал он. — Но это, конечно же, невозможно. Не существует яда, который мог бы вызвать подобную реакцию, причем каждый раз одинаковую. Даже белладонна, самое ядовитое растение, действует на разных людей по-разному. Одни истерически рыдают, другие хохочут, третьи галлюцинируют, а четвертые сразу умирают. Гашиш тоже вызывает разные реакции. Так что ваша теория ничем нам не поможет, если не считать того, что она убедит полицейских охранять Макферсона…
   Они молча вернулись в библиотеку. Сэр Джон вспомнил, что перед тем, как они побежали к телефону, Вири начал говорить о каких-то открытках. Когда они снова опустились в кресла, сэр Джон вернулся к своему вопросу.
   — Кстати, о каких это открытках вы говорили? Вири горестно покачал головой.
   — О, это было так глупо, — сказал он. — Я не придавал им никакого значения. Но сегодня, во время нашего разговора, мне вдруг пришла в голову одна мысль. Возможно, это всего лишь совпадение….
   Всего лишь совпадение, с горечью подумал сэр Джон. Видимо, эти слова всегда будут казаться мне или дурацкими, или зловещими…
   — На этих открытках даже не было лондонского штемпеля, — сказал Вири. — На них был почтовый штемпель Инвернесса, поэтому я и не придал им особого значения. Однако теперь мы знаем, что у Них есть агенты в Инвернессе, достаточно вспомнить того загадочного восточного человека…
   — Что было в этих открытках? — нетерпеливо прервал его сэр Джон.
   — Первая открытка пришла на имя Бертрана, — сказал Вири, — ровно за два дня до того, как принесли ту злосчастную посылку. В открытке не было ничего, кроме странного рисунка с буквой еврейского алфавита.
   — Какая это была буква? — быстро спросил сэр Джон.
   Вири на минуту задумался.
   — Принесите мне лист бумаги и карандаш, — попросил он. — Конечно, я изучал древнееврейский язык в семинарии, только с тех пор уже прошло лет сорок. Впрочем, в шотландских семинариях учат на совесть, так что я, по-моему, помню эту букву.
   Сэр Джон положил перед священником карандаш и лист бумаги, и тот быстро что-то нарисовал.
 
 
 
   — Вот что было в той открытке, — сказал Вири. — Только это и еще имя Бертрана.
   Сэр Джон взглянул на рисунок.
   — Это буква Йод, не так ли? — спросил Вири.
   — Да, — подтвердил сэр Джон и покраснел. — Йод значит «рука» или «кулак».
   Он умолчал о том, что, по мнению некоторых каббалистов, рука и кулак — это эвфемизмы, которые были придуманы позже, а первоначально буква Йод значила «семя». Рисунок имел явно фаллическую форму, и поэтому сэр Джон чувствовал себя неловко.
   — А что было в следующей открытке? — спросил он, заранее зная ответ. Нун, «рыба». Снова I.N.R.I.
   — Следующая открытка пришла на имя Энни, — сказал Вири, — и тоже со штемпелем Инвернесса. К сожалению, в этот раз я тоже не смог увидеть связь, если она вообще была, между открыткой и трагедией, которая случилась два дня спустя.
   Он быстро нарисовал:
 
 
 
   — Я не уверен, что помню эту букву, — признался Вири.
   — Хе, — сказал сэр Джон. — «Окно». Получается, что на первой открытке был изображен ритуальный жезл, ибо на этой, несомненно, чаша. Итак, кто-то посылает одно за другим изображения магических предметов. Держу пари, что в открытке, которую получил Макферсон, был нарисован меч.
   — Поразительно! — воскликнул Вири. — Вы абсолютно правы. Вот что было в той открытке.
   Он снова взялся за карандаш:
 
 
 
   — Bay, — прочитал сэр Джон. — «Гвоздь». Вири побледнел.
   — Некоторые вещи не забываются, даже спустя десятилетия, — произнес Вири с благоговением. — Видя эти три буквы, я уже знаю четвертую.
   — Да, — сказал сэр Джон. — У нас уже есть Йод Хе Bay — первые три буквы Священного Непроизносимого Имени Бога. Четвертой буквой должна быть снова Хе, и тогда мы получаем Йод Хе Bay Хе — Яхве, или Иегова. Эти нелюди используют в своем кровавом деле самое священное слово в Каббале. Это ужасное богохульство и святотатство, чернейшая магия. Но когда Макферсон получил открытку с мечом?
   — Два дня назад, — с ужасом прошептал Вири. Сэр Джон вскочил.
   — Но ведь это значит, что сегодня он получит посылку с книгой!
   — Святый Боже, — прошептал Вири с закрытыми глазами.
   — Сделай так, чтобы полиция оказалась там до прихода почтальона…
   В этот момент зазвонил телефон. Сэр Джон и Вири бросились в прихожую. Сэр Джон схватил трубку.
   — Сэр Джон Бэбкок.
   — Это инспектор Макинтош, — представился голос в трубке. — Могу я поговорить с преподобным Вири?
   Сэр Джон передал трубку Вири и продолжал стоять рядом, напряженно вслушиваясь в слова Вири и пытаясь по ним восстановить весь разговор: «Да… О, Боже, нет… Да…Что? Безусловно… Да хранит нас всех Господь, инспектор… Непременно».
   После того, как священник повесил трубку, он показался сэру Джону еще более маленьким и жалким, чем прежде.
   — Это произошло снова, сэр Джон.
   — Боже! Да рассказывайте же!
   — Констебль, которого послали домой к Макферсону, нашел того уже мертвым. Макферсон бритвой перерезал себе горло, от уха до уха. Полицейские поискали в камине остатки пакета и нашли там обуглившуюся книжную обложку, на которой можно было разобрать только две буквы — «МА».
   — «КИ, ГУ, МА», — задумчиво произнес сэр Джон. — Единственный ключ ко всему этому безумию и богохульству. Вы правы, нам всем остается уповать только на помощь Господа.

XXXI

   Часы на Фраумюнстер пробили шесть. Лучи заходящего солнца окрасили комнату в багряные, желтые и коричневые тона. Причудливая игра света и тени навевала мысли о колдовстве, средневековых соборах и готических романах, на которые была очень похожа история сэра Джона. Эйнштейн, Бэбкок и Джойс с удовольствием приняли предложение Милевы Эйнштейн сделать перерыв и пообедать. К этому времени комната, в которой они сидели, наполнилась едким тяжелым дымом из трубки Эйнштейна. Милева открыла окно. Дым понемногу улетучился, но вместо него в комнату вторгся влажный и липкий фён.
   Эйнштейн поднялся и начал задумчиво бродить по комнате. Джойс остался сидеть в красном плюшевом кресле, глубоко погруженный в свои мысли.
   — Похоже, Джим, — наконец произнес Эйнштейн, — что на нас свалились сразу все декорации кельтского романтизма, который вы так презираете. И даже эльфы… Джойс кивнул и криво улыбнулся.
   — Даже зловещий багряный закат, — сказал он. — И чем больше усилий мы прилагаем, чтобы разобраться в этой истории, тем больше в ней запутываемся… Это напоминает мне негритянскую сказку о кролике и смоляной кукле. Чем сильнее кролик бил куклу, тем сильнее к ней прилипал…
   Эйнштейн вдруг остановился. Его веселые глаза затуманились, взгляд словно обратился вовнутрь. Наверное, подумал Джойс, сейчас он перестал мыслить словами и начал мыслить образами. Эйнштейн не раз рассказывал ему, что старается мыслить именно так, когда работает над какой-нибудь формулой. Бэбкок и Джойс обменялись недоумевающими взглядами, не в силах понять, что происходит в голове у Эйнштейна и каким образом слова Джойса, если только это были они, смогли повергнуть профессора в такой глубокий транс. Чем больше усилий… тем больше запутываемся… Смоляная кукла… Но какое отношение это имеет к книге, которая заставляет людей совершать самоубийства?
   — Ну конечно, действие и противодействие, — прошептал Эйнштейн, очевидно обращаясь к самому себе. — Старина Ньютон все еще помогает нам, хотя прошло уже три столетия…
   — Профессор, — воскликнул Бэбкок, — неужели? Неужели вы нашли научное объяснение этим невероятным событиям?
   Эйнштейн моргнул и устало опустился в кресло.
   — Не совсем, — ответил он. — Но мне кажется, я вижу слабый луч света в этой средневековой тьме… у меня складывается одна гипотеза… но я пока что не уверен…
   — Сейчас, — сказал Джойс, — мы с радостью ухватимся за любую гипотезу, какой бы шаткой она ни была. Знаете, Эйнштейн, в прошлом году я несколько месяцев пытался написать самую ужасную и отвратительную проповедь об Аде за всю историю христианства. Кое-что я взял из своих конспектов по теологии, кое-что — из учебников иезуитов. Я составил такую речь, от которой даже у атеиста поднимутся дыбом волосы на голове. Надеюсь, теперь любой читатель поймет, что довелось пережить моему главному герою, которого воспитывали ирландские католики. Честно говоря, я наслаждался, составляя эту проповедь, ибо считал, что подобные вещи больше не имею власти надо мною, и я могу описывать их совершенно беспристрастно. Однако сейчас, когда я слушаю рассказ сэра Джона, во мне начинают пробуждаться все отвратительные страхи моей юности.
   — Конечно, — сказал Эйнштейн, на лице которого играли багровый отсвет заката.
   — Все дело именно в этом.
   — Объясните же наконец! — вскричал Бэбкок.
   — Наберитесь терпения, — сказал Эйнштейн. — Пока что свет едва забрезжил, и эта заря может быть ложной. Мне еще нужно подумать над этой теорией. Но я могу показать вам, в каком направлении движутся мои мысли. Представьте себе, что сражаются не кролик и смоляная кукла, а две смоляные куклы.
   Джойс и Бэбкок удивленно застыли — две багровые статуи в сгущающейся темноте.
   В комнату заглянула Милева Эйнштейн:
   — Джентльмены, ужин готов.
   Первым блюдом был салат из сыра, маслин и анчоусов.
   — Прожив несколько лет в Милане, я пристрастился к итальянской пище, — пояснил Эйнштейн. — Цюрих мне нравится, потому что в здешних ресторанах можно найти самые разные блюда. В один вечер можно заказать итальянский ужин, в другой — немецкий, в третий — французский. Конечно, если у вас хватит денег ужинать в ресторанах три дня подряд.
   — А я вот ужинаю в самом дорогом ресторане Триеста, — сказал Джойс, — но только один раз в месяц, когда получаю зарплату. После этого у меня практически не остается денег, поэтому я никогда не плачу за квартиру вовремя.
   — И что думает по этому поводу ваш домовладелец?
   — Он знает, что деньги есть у моего брата, поэтому начинает преследовать его. Но он делает это только тогда, когда его окончательно выводят из себя мои дурные манеры.
   — Ну вы и бесстыдник, — по-матерински пожурила его Милева.
   — Стыд мне не ни к чему, — быстро ответил Джойс. — Он мешает мне видеть мир. Провоцируя домовладельцев, я исследую области человеческой психики, которые пока что представляют собой terra incognita для этого местного мудреца, доктора Юнга, и даже для его учителя из Вены, доктора Фрейда.
   Мужчины по молчаливому согласию не обсуждали за ужином готическую историю Бэбкока, чтобы не беспокоить Милли. Вместо этого Джойс быстро вовлек фрау Эйнштейн в разговор об истории Цюриха и удивил всех своими обширными познаниями в этой области. В частности, он объяснил, что многие из местных обычаев — например, весенний праздник Secheslauten, — имеют кельтские корни.
   — Ритуал, во время которого проносят по улицам, а потом сжигают соломенное чучело, символизирующее зиму, — сказал он, — встречается в той или иной форме в любой кельтской культуре.
   — Но ведь кельты покинули Швейцарию больше двух тысяч лет назад, — удивился Эйнштейн.
   — Народы уходят, а исторические архетипы — этот термин придумал Вико — остаются, — торжественно объявил Джойс. — И этимология остается тоже. Известно ли вам, что само название этого города — Цюрих — происходит от латинского слова «турикум».
   — Да, я что-то об этом слышала, — признала Милева.
   — Ага, — воскликнул Джойс. — Но знаете ли вы, почему римляне называли это место «Турикум»? Если вы заглянете в этимологический словарь, как это сделал я, то узнаете, что жившие здесь кельты называли это место «Дур», что в приблизительном переводе значит «место, где соединяются воды». И действительно, здесь река Лиммат впадает в Цюрихское озеро. А римляне просто переиначили это название на свой лад, вот так и появился вместо Дура Турикум.
   Эйнштейн удивленно поднял брови.
   — Джим, — сказал он, — вы будто разглядываете слова в микроскоп. Я начинаю верить, что вы не шутили, когда прошлой ночью рассказывали нам о всяких парадоксах, в частности, о том, что в нашем сознании нет ничего, кроме слов.
   — История сознания — это история слов, — убежденно сказал Джойс. — Какими бы возмутительно-высокомерными ни казались нам слова Шелли «поэты — непризнанные законодатели этого мира», мы вынуждены согласиться с ним. Люди, чьи слова образуют новые метафоры, которые проникают в общественное сознание, помогают нам по-новому увидеть самих себя.
   — Любовь, что движет солнце и светила — неожиданно процитировал Эйнштейн. — Когда я впервые прочитал эту фразу у Данте, ее музыка сразу же вошла в мое сознание. Наверное, каждый, кто смотрит безлунной ночью в звездное небо, чувствует то же, что чувствовал Данте. Но все же умом я понимаю, что на самом деле и солнце, и звезды движутся стохастически.
   — Как-как? — переспросил Бэбкок.
   — Случайным образом, — перевел на нормальный язык Джойс. — Профессор говорит о втором законе термодинамики.
   — Стохастически — не значит случайно, — быстро поправил его Эйнштейн. — В любом стохастическом процессе есть некая скрытая переменная. Некий закон. Думать иначе — значит овеществлять и обожествлять хаос. Но каков этот космический закон и можем ли мы назвать его Любовью, о которой говорит Данте? Любой, кто возьмется отвечать на этот вопрос — либо мудрейший из философов, либо глупейший из дураков.
   — Мне легче поверить в любовь, чем в закон, — прямо заявила Милева. — Знаю, знаю: так могла сказать только женщина.
   — Нет-нет, — сказал Джойс, — ни в коем случае. На мой взгляд, Мужчина — это остров у берегов огромного континента, имя которому — Женщина. Даже с биологической точки зрения самец всего лишь вспомогательный элемент, передвижной резервуар с семенем.
   — Увы, любовь в этом мире — скорее редкость, — печально произнес Эйнштейн. — Но законы действуют в нем повсюду.
   — Это если рассуждать логически, — сказал Джойс, явно желая поспорить. — Но логика есть лишь обобщение грамматики древнегреческого языка, сделанное Аристотелем. И это обобщение — всего лишь часть великой словесной реки сознания. Как вам, наверное известно, китайская логика не имеет ничего общего с логикой Аристотеля. Некоторые части потока сознания совершенно иррациональны и алогичны. Вот вы, профессор, доказали математически, что пространство и время неразделимы. Современный же психоанализ вот-вот придет к заключению, к которому сэр Джон и ваш покорный слуга уже пришли самостоятельно, анализируя самих себя. Суть этого заключения в том, что ум и безумие тоже неразделимы — как две смоляные куклы после долгой драки…
   — Вы интересный человек, — заметила Милева, убирая со стола остатки ужина. — Если на свете существует миссис Джойс, она тоже должна быть очень незаурядной женщиной.
   — Миссис Джойс не существует. Но я вот уже десять лет живу с одной женщиной и с удовольствием проживу с ней остаток своей жизни, если только ей не надоест мой скверный характер.
   Мужчины вернулись в кабинет Эйнштейна, а Милева начала наводить порядок в столовой.
   — Во имя всего святого! — набросился Бэбкок на Джойса. — Неужели вам доставляет удовольствие при каждом удобном случае выставлять напоказ свою аморальность? Фрау Эйнштейн, несомненно, глубоко шокирована вашими взглядами. Зачем, скажите на милость, вы хвастаетесь ссорами с домовладельцами и своей греховной любовной связью?
   — Фрау Эйнштейн трудно шокировать, — успокоил его Эйнштейн. Большинство моих друзей — очень эксцентричные люди. Я подозреваю, что иногда кажусь окружающим тоже довольно эксцентричным.
   — У каждого есть отклонения, — заметил Джойс. — Я еще никогда в жизни не встречал человека, который не был бы мне интересен. «Нормальных» людей не существует. Если внимательно присматриваться к людям, которые всем кажутся скучными, рано или поздно вы обнаружите, что каждый из них по-своему безумен и этим по-своему интересен. Скучный вид — всего лишь попытка скрыть это безумие. Человеческая психика являет собой сплошной маскарад. Кстати, хотя меня и заинтересовали некоторые ваши проблемы, — он повернулся к Бэбкоку, — я не даю вам права судить меня и мои поступки. И я не даю этого права ни толстобрюхой церкви, ни вору-государству. Нора живет со мной потому, что она сама так решила, а не потому, что ее заставляют предрассудки или закон. Мне нужна рядом не рабыня, не наложница и даже не жена, а друг, с которым я могу общаться на равных.
 
Тверд, как горные вершины,
С которых красовался я рогами.
 
   Поистине благородные слова в устах человека, больного от ревности! Слушайте все! Слушайте все! Это звучит голос моей юности, голое Ибсена и Ницше. Но я уже слишком стар для роли Стивена Дедалуса. Если я спрошу, она мне все расскажет, но я не спрошу. Eleutheria. Моя участь: Ubermensch[60], или Проклятый Идиот. Героическая поза: merde.
   — Некоторые поступки, — с прежней горячностью продолжал сэр Джон, — просто не принято совершать в приличном обществе.
   — Не быть вам психологом, — сказал Джойс со свойственной ему кельтской иронией. — Люди совершают эти поступки сплошь и рядом, просто стараются о них не говорить.
   — Джентльмены, — прервал их Эйнштейн, — этот спор длится с тех пор, как возник романтизм, то есть уже более века. Не думаю, что нам удастся окончательно разрешить его сегодня вечером. Давайте поищем более полезное применение нашим умственным способностям — например, постараемся разобраться в чрезвычайно занимательной истории, которую рассказал нам сэр Джон.
   Джойс сел в кресло и привычно ссутулился.
   — У меня тут возникли кое-какие идеи, — сказал он. — Если хотите, могу поделиться.
   — Будьте так добры, — попросил его Эйнштейн. — Мне было бы очень интересно узнать, насколько хорошо ваши идеи согласуются с моей гипотезой.
   — Рассказывайте же, — нетерпеливо сказал Бэбкок. Убрав кипу французских и немецких журналов с единственного незанятого кресла в комнате, он тоже сел.
   — Начнем с того, — сказал Джойс, — что я не верю в существование книги, которая способна сводить людей с ума. На то есть две причины. Во-первых, это невозможно практически: книга, как и яд, не может действовать абсолютно одинаково на разных людей. Во-вторых, я припоминаю, что уже встречал подобный сюжет в одной книге. У меня есть подозрение, что Алистер Кроули и его помощники из М.М.М. хорошо знакомы с той книгой и попросту используют ее сюжет как прикрытие.