---------------------------------------------------------------
Authors: Warren Murphy, Richard Sapir
Title: Destroyer No 79 "Shooting Schedule"
Переводчик: Леонид Холопов mailto:leo@platsoft.ru
Дата перевода: декабрь 1997
Дестроер no 79. "Вторжение по сценарию"
Comments: Издательство-заказчик книгу не выпускало. Этот перевод
(возможно, кто-то делал другие, не знаю) нигде не публиковался.

© Copyright Warren Murphy, Richard Sapir
© Copyright Леонид Холопов, 1997
---------------------------------------------------------------

    ПРОЛОГ



Немуро Нишитцу знал - однажды император умрет.
Многие японцы просто отказывались об этом думать. Почти никто уже не
верил в бессмертие императора Хирохито. Считать, что нынешний император
бессмертен было ничуть не логичнее, чем думать, будто бессмертен был его
отец, или дед, и так далее, вплоть до легендарного Джиммо Тенну, первым из
семейства взошедшего на Хрустальный Трон, и первого японского императора,
отошедшего в мир иной.
В божественном происхождении императора сомневаться не приходилось.
Немуро Нишитцу верил в это, когда в 1942 году садился в вместе с
десантниками в самолет, направлявшийся в Бирму, верил все дни, пока муссоны
поливали дождем его каску, а он храбро сражался с англичанами и
американцами.
Он продолжал верить и в 1944-ом, когда Мародеры Меррила захватили
Восемнадцатую Армию под командованием генерала Танака. Тогда сержанту Немуро
Нишитцу удалось скрыться. Веру в императора он унес с собой глубоко в
джунгли, где решил продолжать войну, даже если вся Япония капитулирует. Он
не сдастся никогда!
Немуро Нишитцу учился выживать у обезьян. То, что ели мартышки, ел и
он, то, чего они избегали, Немуро считал ядом. Он понял, как поддерживать
силы, питаясь одними бамбуковыми побегами и плодами ямса, если его удавалось
украсть. От гноя, сочившегося из покрывавших его ноги язв, Немуро Нишитцу
избавлялся с помощью пиявок. Иногда, после того, как эти твари успевали
послужить делу императора, он их съедал.
Немуро убивал любого, на ком видел незнакомую форму. Шли месяцы, и люди
в форме попадались ему все реже, но Немуро продолжал сражаться.
Во время сезона дождей его нашли лежащим в канаве. Потоки струящейся по
его телу воды окрашивались в нездоровый цвет поноса - у Нишитцу была
малярия.
Английские солдаты отправили его в лагерь для интернированных, где он и
оставался до тех пор, пока не поправился настолько, чтобы присоединиться к
остальным военнопленным.
Именно в лагере Немуро Нишитцу впервые столкнулся с предательскими
слухами, которые поползли среди солдат - говорили, будто Япония
капитулировала после мощного удара американцев.
Нишитцу лишь презрительно посмеивался - император не сдался бы ни при
каких обстоятельствах. Это было просто невозможно, ведь император - существо
божественное.
Но вскоре ему сказали, что пленников отправляют на родину, и
возвращаются они не с победой, а разгромленные наголову.
К своему ужасу Немуро Нишитцу обнаружил, что Япония перестала быть
самой собой. Император отрекся от престола, страна капитулировала. В это
невозможно было поверить! Американцы хозяйничали у него на родине, и само
существование японской армии было запрещено. Токио лежал в руинах, а
опустошенные улицы его родного города, Нагасаки, отзывались в сердце горечью
и стыдом.
Однако больше всего Немуро Нишитцу удивляла покорность его некогда
гордых соотечественников.
Нишитцу особенно отчетливо осознал это зимой 1950-го, на двадцать пятом
году правления императора, когда какой-то пьяный бюрократ из Верховного
Командования Союзных войск чуть не переехал его, когда Немуро спешил через
разрушенный квартал Гинза в лавочку, где он торговал для заработка
сандалиями.
Нишитцу не пострадал, однако подошедший японец-полицейский, вместо
того, чтобы обрушиться на явно пьяного американца с проклятиями, предложил
водителю подать на Немуро Нишитцу в суд. Или, может быть, господин соизволит
ограничиться штрафом?
Американец удовлетворился наличными, которые удалось обнаружить у
Нишитцу, и забрал вдобавок весь запас сандалий у него из лавки.
В тот день Немуро Нишитцу в полной мере ощутил горечь поражения
японцев, и был уязвлен до глубины души.
- Куда же подевалась ваша гордость? - спрашивал он своих друзей. - Они
же унизили нас!
- Все это в прошлом, - украдкой шептали друзья, - У нас нет времени,
нужно возрождать страну.
- А после этого, вернется ли к вам чувство собственного достоинства?
- Когда мы восстановимся, нужно будет развивать наши достижения. Мы
должны догнать американцев - они ведь лучше нас.
- Американцы победили, - горячо отвечал Нишитцу, - но это не значит,
что они лучше, просто удача оказалась на их стороне.
- Когда сбросили бомбу, тебя здесь не было. Ты не способен этого
понять.
- Зато я вижу, что, пока я сражался за императора, мой народ растерял
все свое мужество, - презрительно сплюнул он.
Все, что попадалось Немуро Нишитцу на глаза, вызывало у него
отвращение. Дым отстроенных заново заводов покрыл Японию пеленой позора, и,
просыпаясь по утрам, он почти что ощущал его ненавистный запах. Позор
неизгладимой печатью лег на лица мужчин и женщин. Уйти от него не удавалось
никому, и, тем не менее, японцы продолжали бороться. Однако поддерживала их
не вера в синтоистских богов, и не старинный кодекс самураев, а мысль об
Америке. Каждый хотел стать похожим на американцев, могущественную нацию,
сумевшую поставить на колени считавшуюся непобедимой Японию.
Немуро Нишитцу знал, что никогда в жизни не станет подражать
американцам, и что судьба Японии лежит не в прошлом, а в будущем. Поэтому
он, вместе с остальными своими соотечественниками, принялся строить это
будущее. Так, со временем, всеобщее сумасшествие по поводу возрождения
Японии изгладило горечь и ненависть даже в его душе.
На это ушли долгие годы. Оккупационные власти разбили могущественную
компанию Зайтбацу на множество мелких предприятий, найти работу было трудно.
Однако перед наиболее решительными открывались кое-какие возможности.
Постепенно Нишитцу удалось организовать производство радиоприемников,
которое, благодаря появлению американских транзисторов, со временем начало
расширяться. Благодаря огромному американскому рынку компания Нишитцу стала
процветающим предприятием, а с изобретением микросхем, начала выпускать все
больше разнообразной продукции, пока, наконец, горечь Немуро Нишитцу не
исчезла совсем. Его почитали, как одного из людей, возродивших японскую
экономику, друга императора и кавалера высшей японской награды - Большого
Ордена Священного Сокровища. Нишитцу стал "ояджи", "умудренным годами
властителем", и был весьма этим доволен.
Однако со смертью императора горечь, отравлявшая в былые годы его душу,
вернулась вновь.
Немуро Нишитцу сидел в кабинете своего токийского офиса, откуда
открывался вид на район Акихабара, часть города, где сосредоточилась
электронная промышленность, и превратившуюся стараниями Нишитцу в один из
самых дорогих участков недвижимости. На пороге появилась секретарша, и,
поклонившись, сообщила о смерти императора. Девушка поразилась, увидев на
глазах хозяина слезы - она принадлежала к молодому поколению, не заставшему
времен, когда император повсеместно почитался как Небесный Посланник.
Немуро Нишитцу не проронил ни слова. Он подождал, пока секретарша
выйдет, и лишь затем зарыдал, целиком поддавшись охватившему его горю.
Он плакал, пока не иссякли слезы.
Приглашение на похороны не явилось для него неожиданностью, но Нишитцу
отказался, решив наблюдать за церемонией, слившись с собравшейся на улицах
толпой. Когда тяжелый кедровый гроб, окруженный носильщиками в черных
кимоно, проплывал мимо, Немуро Нишитцу подставил лицо под струи дождя,
надеясь в душе, что небесная влага унесет вместе с собой морщины,
появившиеся с тех пор, как много лет назад он отправлялся на войну с именем
императора на устах.
Еще не поздно повернуть время вспять, решил он, чувствуя, как легкие
струи дождя, смешиваясь со слезами, катятся у него по щекам.
Всю следующую неделю Немуро Нишитцу провел, просматривая список
сотрудников Корпорации Нишитцу. Он говорил с менеджерами и
вице-президентами, и в его негромком голосе то и дело звучали решительные
нотки. Те, кто отвечал на его тщательно продуманные вопросы
удовлетворительно, получали задание найти единомышленников среди остальных
сотрудников.
Шли месяцы, и свежесть весенних цветов сменилась удушливым летним
зноем. К осени ему удалось отобрать самых надежных сотрудников Корпорации,
начиная с самых высоких чинов и заканчивая разнорабочими.
Этих людей пригласили на собрание. Кто-то приехал из токийской
штаб-квартиры Корпорации Нишитцу, другие добирались с островов Шикоку и
Кюсю. Часть сотрудников прилетела из других стран, некоторые из самой
Америки, где располагались автомобилестроительные заводы Корпорации. Имен,
лиц, и должностей было не счесть, ведь Немуро Нишитцу принадлежала самая
большая корпорация в мире, бравшая на работу лишь самых лучших.
Собравшиеся, несколько десятков тщательно отобранных сотрудников,
каждый в белой рубашке и темном галстуке, расселись на полу. Их застывшие
лица не дрогнули даже когда, ступая по голому полу, в дальнем конце комнаты
появился сам Немуро Нишитцу. Они находились в конференц-зале Корпорации,
куда по утрам сотни рабочих приходили на традиционную утреннюю гимнастику.
- Я собрал вас здесь, - начал Нишитцу негромким, хрипловатым голосом, -
зная, что все мы думаем одинаково.
Десятки голов согласно закивали в ответ.
- Я принадлежу к поколению, которое помогло Японии занять то
экономическое положение, каким мы по праву гордимся сегодня. Да, я отлично
помню былые времена, и не цепляюсь за прошлое. И все же, я никогда о нем не
забуду. Вы - поколение, сделавшее Японию сильной, и я приветствую ваше
трудолюбие. В мои времена люди, запуганные грубой силой, позволили
американцам унижать себя, но вы - поколение, которое поставит Америку на
колени экономически.
Немуро Нишитцу на секунду смолк, его убеленная сединой голова
по-старчески подрагивала.
- Через два месяца, - продолжал он, - наступит первая годовщина со дня
смерти императора. Каким подарком будет для его светлой души, если мы
навсегда сотрем покрывший нас позор поражения! И я придумал, как нам этого
добиться. Мой план не вызовет ответного возмездия, ведь, как и вы, я ни за
что не позволил бы обрушить на наш народ еще один ядерный удар. Верьте мне,
так же, как я верил императору, в дни своей юности. Доверьтесь, и я нанесу
Америке поражение столь позорное, что они даже не решатся признать его перед
человечеством.
Немуро Нишитцу оглядел обращенные к нему лица. На них застыло выражение
твердой решимости. Сидевшие в зале не выказывали ни радости, ни страха, но,
взглянув в их глаза, Нишитцу понял, что эти люди с ним. Тем не менее, он так
же ясно понимал, что у каждого есть доля сомнения, хотя никто и не желает
выражать их вслух.
- Мой план тщательно продуман, и я выбрал человека, который поможет нам
его осуществить. Вы знаете его имя и, без сомнения, узнаете его в лицо.
Некоторые из собравшихся с ним уже встречались, ведь когда-то это человек
выступал в качестве представителя нашей Корпорации.
Тростью Немуро Нишитцу указал на молодого человека, стоявшего сбоку от
занимающего всю заднюю стену экрана.
- Джиро! - позвал он.
Японец, которого Нишитцу назвал Джиро, поспешил нажать на выключатель,
и свет в конференц-зале погас. Где-то сзади мигнул диапроектор, и на экране
появилось изображение - обнаженный по пояс мускулистый человек, черные
волосы стянуты на затылке резинкой, в руках - базука. Сверху крупными
красными буквами шла надпись по-английски: "БРОНЗИНИ В РОЛИ ГРАНДИ"
В ту же секунду сидевшие до этого с каменными лицами японцы оживились.
Кто-то заулыбался, раздались аплодисменты и даже свист.
По рядам собравшихся пронеслось имя, голоса повторяли его снова и
снова, пока не слились в единый гул:
- Гранди! Гранди! Гранди!
Немуро Нишитцу улыбнулся. Во всем мире люди, от обитателей жалких лачуг
до владельцев роскошных дворцов, увидев это лицо, реагировали одинаково, и
американцы не станут исключением.

    ГЛАВА ПЕРВАЯ



Когда все закончилось, погибшие были похоронены, а последние
иностранные солдаты выдворены с территории, в течение трех декабрьских дней
именовавшейся Оккупированной Аризоной, мировая общественность сошлась лишь в
одном - Бартоломью Бронзини в этом винить не приходилось.
Сенат Соединенных Штатов принял официальную резолюцию, где Бронзини
объявлялся невиновным, а президент посмертно наградил его Почетной Медалью
Конгресса, и выделил для похорон место на Арлингтонском Мемориальном
кладбище. И это несмотря на то, что Бронзини никогда не служил в рядах
американских вооруженных сил и не занимал официальных постов.
Многим идея с Арлингтоном пришлась не по вкусу, но президент твердо
стоял на своем. Он знал, что шумиха вскоре уляжется, разве что кто-нибудь
нечаянно обнаружит останки Бронзини. Однако этого, к счастью, не произошло.
В тот день, когда стрелки часов начали отсчитывать последнюю неделю
отведенной ему жизни, Бартоломью Бронзини на мотоцикле "Харли-Дэвидсон"
влетел в ворота студии Дворф-Стар - его собранные в пучок волосы развевались
по ветру, а из-за отворота кожаной куртки выглядывала прозрачная папка со
сценарием.
Никто и не пытался его остановить - охранник знал Бронзини в лицо.
Впрочем, оно было знакомо каждому. Вот уже много лет фотографию Бронзини
можно было заметить на афишах, рекламных щитах или обложках журнала почти в
любой стране мира.
Бартоломью Бронзини знали все, и в то же время никто.
Сидевшая в вестибюле секретарша попросила у него автограф. Когда
девушка пододвинула ему закапанную горчицей салфетку, Бронзини добродушно
хмыкнул.
- Есть что-нибудь белое? - проговорил он ровным, чуть гнусавым голосом.
Вскочив с места, секретарша торопливо стянула с себя трусики.
- Достаточно белые, мистер Бронзини? - радостно прощебетала она.
- Вполне подойдут, - ответил тот, ставя росчерк на теплой на ощупь
ткани.
- Пожалуйста, напишите "Для Карен".
Бронзини поднял взгляд на девушку.
- Карен - это вы?
- Моя подруга. Нет, правда.
Машинально дописав сверху "Для Карен", Бронзини протянул трусики
секретарше. На лице его появилась застенчивая улыбка, однако взгляд карих
глаз оставался совершенно непроницаем.
- Надеюсь, у вашей подруги с чувством юмора все в порядке, - сказал он,
глядя, как девушка пожирает надпись восторженным взглядом.
- Какой подруги? - непонимающе спросила секретарша.
- Неважно, - вздохнул Бронзини. Никто не признавался, что берет
автограф для себя, только маленькие дети. Иногда Бартоломью Бронзини
казалось, что только они и есть настоящие его поклонники. Особенно в эти
дни.
- Может, скажете Берни, что я уже здесь? - напомнил Бронзини. Чтобы
привлечь внимание девушки, ему пришлось щелкнуть пальцами у нее перед лицом.
- Да-да, конечно, мистер Бронзини, - ответила секретарша, выйдя,
наконец, из транса. Протянув руку, она нажала кнопку селектора. - Он
приехал, мистер Корнфлейк.
Затем секретарша снова подняла взгляд на гостя.
- Проходите прямо к нему, мистер Бронзини. Вас уже ждут.
Вытащив из-за пазухи сценарий, Бартоломью Бронзини повернул в коридор,
украшенный по стенам побегами папоротника. Зеленые ветки были увиты дорогими
рождественскими гирляндами. Несмотря на то, что украшения из золота и
серебра - явно ручная работа, выглядит все это как-то липко, подумал
Бронзини. А нет ничего более липкого, чем Рождественская пора в Южной
Калифорнии.
Уже не в первый раз за свою долгую карьеру Бронзини подумал, что жизнь
занесла его далековато от Филадельфии. В его родном городе снег не царапал
кожу.
Бронзини вошел в роскошно обставленный конференц-зал студии Дворф-Стар
без стука. Никому бы и в голову не пришло ожидать, что Бартоломью Бронзини
станет стучать, или, скажем, вдруг заговорит по-французски, а на банкете не
перепутает вилку для салата с рыбной, словом, все, что свойственно
культурному человеку, с ним не ассоциировалось. Его образ неизгладимо въелся
в общественное сознание, и, никакие слова и поступки Бронзини уже не могли
его изменить. Научись он исцелять рак, люди сказали бы, что Бронзини нанял
для этого специального доктора, лишь бы добавить себе популярности. С другой
стороны, если бы он вдруг подпрыгнул, и принялся качаться на люстре, никто
бы и глазом не моргнул.
Когда Бронзини вошел в зал, все присутствующие обернулись, и, не
отрываясь, смотрели, как он чуть помедлил, стоя в открытых дверях.
Бартоломью Бронзини нервничал, однако никто об этом и не догадывался.
Засевший у них в головах стереотип заставлял людей воспринимать все, что он
говорил или делал так, чтобы это в точности соответствовало его образу.
- Привет, - негромко проговорил Бронзини.
Большего и не требовалось - для сидевших в зале одно это слово
покажется исполненным глубочайшего смысла.
- Барт, детка, - сказал один из них, вскакивая на ноги и подводя
Бронзини к единственному свободному креслу, как будто тот был слишком глуп,
чтобы проделать это без посторонней помощи. - Рад, что ты смог к нам
выбраться. Присаживайся.
- Спасибо, - отозвался Бронзини, неторопливо проходя к дальнему концу
стола под пристальными взглядами собравшихся.
- Думаю, ты здесь со всеми знаком, - произнес человек, сидевший во
главе стола, неестественно оживленным тоном. Это был Берни Корнфлейк, новый
директор студии Дворф-Стар. На вид ему едва ли можно было дать больше
девятнадцати. Бронзини окинул собравшихся угрюмым взглядом. Тяжело нависшие
веки почти скрывали его глаза. При родах лицевые нервы Бронзини были
повреждены, и только ежегодные пластические операции не давали глазам
закрыться окончательно. Женщины находили его взгляд очаровательным, мужчины
- угрожающим.
Бронзини заметил, что все собравшиеся были не старше двадцати пяти. Их
лица, еще не покрывшиеся морщинами, были начисто лишены индивидуальности, и
напоминали рекламу детского питания, из под расстегнутых пиджаков от Армани
выглядывали красные подтяжки. Да, именно так выглядели теперь деловые люди -
эмбрионы в дорогих шелковых костюмах.
- Ну, так чем мы можем быть полезны, Барт? - спросил Корнфлейк голосом
жидким и бесцветным, как растительное масло.
- У меня есть сценарий, - медленно проговорил Бронзини, со стуком
опуская папку на безукоризненно чистую поверхность стола. Словно листья
Венериной мухоловки в ожидании очередной жертвы, страницы медленно
развернулись. Взгляды сидевших за столом людей были прикованы к сценарию,
как будто Бронзини выложил перед ними грязные носки, а не плод мучительных
четырехмесячных стараний.
- Отлично, Барт. Ну разве это не замечательно?
Все единодушно признали, что Бартоломью Бронзини и правда поступил
замечательно, решив принести им сценарий. Их заверения прозвучали так
фальшиво, что автора этой замечательной идеи едва не стошнило. Пятнадцать
лет назад он сыграл в фильме, считающемся теперь классикой, и тогда все эти
педики, одержимые единственным желанием - снимать кино - только и знали, что
ему поддакивать.
- Но, Барт, детка, прежде, чем мы займемся твоим совершенно потрясающим
сценарием, надо поговорить еще о нашей идее. Нам кажется, что она должна
просто замечательно подойти к твоему теперешнему имиджу, - сказал Берни
Корнфлейк.
- Это совершенно новый сценарий, - медленно проговорил Бронзини,
и в голосе его промелькнули нотки нетерпения.
- Точно так же, как и наша идея. Знаешь, ведь девяностые уже не за
горами, а там игра пойдет совсем по другим правилам.
- Фильмы остаются фильмами, - отрезал Бронзини, - и за сто лет они ни
чуть не изменились. Вместо титров появился звук, потом кино стало цветным,
но принцип остается совершенно таким же - дайте зрителям добротный сюжет, и
они повалят в кинотеатры валом. Фильмы девяностых ничем не будут отличатся
от фильмов восьмидесятых, можете поверить мне на слово.
- О, какая глубина мысли, Барт! Разве он не гений?
Все поспешили согласиться, что это действительно сказано сильно.
- Но, Барт, детка, мы собрались здесь вовсе не для того, чтобы спорить
с тобой о кино. Кино пришел конец. По нашим расчетам к 1995-ому, самое
позднее к 1997-ому году, кино превратится в "ретро".
- Это значит, оно устареет, - услужливо подсказал сидящий справа от
Бронзини блондин и ухмыльнулся. Бартоломью поспешил поблагодарить его за
справку.
- Телевидение - вот что станет лакомым кусочком, - лучезарно улыбнулся
Берни Корнфлейк.
- Но телевидение не сильно моложе кино, - возразил Бронзини. Его
хмурое, худощавое лицо окаменело. Что за игру они пытаются ему навязать?
- Ты говоришь о старом телевидении, - дружелюбно откликнулся Корнфлейк.
- Появление новых технологий означает, что скоро в каждом доме появится
широкоэкранное телевидение высокой четкости. Зачем сидеть в душных
кинозалах, когда почти то же самое можно получить, не выходя из дому?
Главное, что будет интересовать людей - как бы посидеть дома. Берложничать,
как теперь говорят. Вот почему студия Дворф-Стар открывает новый проект,
ориентированный на домашний видеопросмотр. Мы хотим, чтобы ты стал нашей
первой крупной звездой.
- Я предпочел бы сначала поговорить о сценарии.
- Ладно, договорились. В чем заключается идея?
- Идеи, в сущности, нет, - сказал Бронзини, пододвигая сценарий Берни.
- Это будет рождественская картина. Старая добрая...
- О, нет, - тут же, словно семафор, замахал руками Корнфлейк. - О
старом не может быть и речи. Ни в коем случае. Это слишком уж отдает
"ретро".
- Но это же классическая старина, то есть качество. Это означает
"хорошо", - добавил Бронзини для блондина справа. Тот поблагодарил его,
почти не раскрывая рта.
Президент Дворф-Стар принялся листать сценарий. По его отсутствующему
взгляду Бронзини догадался, что тот всего лишь проверяет, большой ли по
объему текст. А еще взгляд Берни наводил на мысли о порошке, который
втягивается через ноздри и туманит сознание.
- Продолжай, продолжай, Барт, - проговорил Корнфлейк. - Сценарий
выглядит неплохо. Я имею в виду, в нем столько слов! В большинстве
сценариев, которые нам приносят, страницы полупустые.
- Это история мальчика-аутиста, - настойчиво продолжал Бронзини. - Он
спокойно живет в своем собственном мире, но однажды, на Рождество, просто
выходит побродить под снегом и теряется.
- Погоди, погоди, это я уже начинаю теряться. Все это звучит слишком
сложно, чтобы не сказать тяжеловесно. Попробуй сказать то же самое, но в
шести-семи словах.
- В семи?
- Конечно, лучше уложиться в пять. Дай мне самую общую идею. То есть,
о чем вся эта история. Например, "Монашенка на скейтборде", "Я в
детстве рылся по помойкам", "Шлюхи-домохозяйки во Вьетнаме". Что-нибудь в
этом духе, понимаешь?
- В моем фильме нет четкой идеи. Это просто история о Рождестве, с
настроением, эмоциональная и образная.
- А в ней есть сиськи?
- Сиськи? - оскорбленно переспросил Бронзини.
- Ну да, сиськи. Титьки. Словом, красивые девки. Понимаете, если в
фильме то и дело происходят шуры-муры, может быть, нам как-нибудь удастся
сгладить то, что зрителю придется сидеть и следить за этой вашей историей.
Надо как-то их отвлекать от нее, что ли. Мы полагаем, что одной из главных
черт девяностых станет уход от реальности.
- Вы что, забыли, на чем я сделал себе имя? - взревел Бронзини. - Что
это за варьете вы мне навязываете? Я вовсе не хочу, чтобы они отвлекались от
сюжета, ведь именно за него они и платят. На этом же построено все
киноискусство!
Голос Бартоломью Бронзини взвился ввысь, как цены во время инфляции.
В комнате внезапно воцарилась мертвая тишина. Кое-кто даже слегка
отодвинулся от стола, чтобы успеть побыстрее отползти, если Бронзини, чего
доброго, выхватит из-за пазухи Узи и откроет пальбу. Они знали, что Бронзини
вполне способен на подобную бестактность, ведь все видели, как он
расправлялся с целыми армиями в фильмах из сериала "Гранди". Это не могло
быть игрой - ведь всем было отлично известно, что Бронзини плохой актер. Как
же еще можно было объяснить тот факт, что фильмы с его участием расходились
огромными тиражами, а он ни разу не получил Оскара за главную роль?
- Ладно, ладно, - проговорил Бронзини, успокаивающе подняв руки, и
кое-кто нырнул под стол, думая, что он бросил гранату.
Когда взрыва так и не последовало, собравшиеся в комнате понемногу
успокоились. Берни Корнфлейк извлек из внутреннего кармана бутылочку из-под
лекарства от насморка и пару раз прыснул себе в нос. По завершении этой
лечебной операции глаза его заблестели в несколько раз сильнее, и это не
укрылось от Бронзини, знавшего, что бутылочка наполнена отнюдь не аптечным
снадобьем.
- Я хочу снять этот фильм, - заявил Бронзини серьезным тоном.
- Конечно же, хочешь, Барт, - мягко проговорил Корнфлейк. - Все мы
только этого и хотим. В этом-то и есть смысл жизни - снимать фильмы.
Бартоломью Бронзини мог объяснить этим киношникам, что смысл жизни
заключается вовсе не в этом, но они все равно бы не поняли. Для всех
присутствующих слова Берни были истинной правдой - ведь они занимались