загрузка...

 


Скотт Вальтер

Баллады


   Вальтер Скотт
   Баллады
   СОДЕРЖАНИЕ
   Гленфинлас, или Плач по лорду Роналду. Перевод Э. Линецкой
   Иванов вечер. Перевод В. Жуковского
   Замок Кэдьо. Перевод Н. Рыковой
   Владыка огня. Перевод В. Бетаки
   Замок семи щитов. Перевод М. Донского
   Битва при Земпахе. Перевод Б. Томашевского
   ГЛЕНФИНЛАС, или ПЛАЧ ПО ЛОРДУ РОНАЛДУ
   Подвластна им бесплотных духов рать,
   Им ведомо - из этой вереницы
   Кто может бурю и грозу наслать.
   Безумцам уподобясь, те провидцы
   Глядят во тьму, где тайное вершится.
   Коллинз
   О, скорбный час! О, скорбный час!
   Туманит горе нам глаза!
   Навеки вождь покинул нас,
   Могучий дуб сожгла гроза.
   Враги дрожали пред тобой,
   Сын Гильенора, Роналд наш:
   Бил прямо в цель твой лук тугой,
   Не знал пощады твой палаш.
   И горек плач саксонских вдов
   В краю, где Тиза плещет вал,
   Где ты, низринувшись с холмов,
   В бою мужей их побеждал.
   А в мае Роналда костер
   Всех ярче пламенел средь тьмы,
   И весело звучал наш хор,
   И до утра плясали мы.
   Для нас был Роналд крепкий щит,
   Спокойно жили стар и млад...
   О, как теперь душа скорбит:
   Он не воротится назад!
   К нему однажды старый друг
   Приехал с дальних островов,
   Чтоб вместе скоротать досуг
   Охотою в глуши лесов.
   Гость Роналда, отважный Мой,
   Был дивным даром награжден:
   По арфе пробежав рукой,
   Грядущее провидел он.
   Заклятья он такие знал,
   Что отступал пред ним злой дух,
   Такие песни он слагал,
   Что устрашался смертных слух.
   Тех чудных песен волшебство
   Сзывало мертвых из могил,
   И прозревал он смерть того,
   Кто был еще в расцвете сил.
   И вот, наскучив есть и пить,
   Решили как-то поутру
   Вожди оленя затравить
   В глухом гленфинласском бору.
   Нет с ними слуг, дружины нет,
   Чтоб на охоте их беречь:
   Одежда их - шотландский плед,
   А верный страж - шотландский меч.
   Три летних дня в лесу густом
   Летают стрелы и поют,
   И вот охотники вдвоем
   Несут добычу в свой приют.
   Гленфинласский угрюмый бор
   Один ту хижину стерег;
   С ней вел немолчный разговор
   Монейры сумрачный поток.
   И мирны были небеса,
   И был покой земли глубок,
   И летняя легла роса
   На мох, на вереск, на песок.
   Сквозь дымку серебристых туч
   Пробилась бледная луна
   И бросила неверный луч
   На лес, на Кэтрин-лох она.
   Беседуя, вожди едят
   Настрелянная дичь вкусна,
   У Роналда сверкает взгляд,
   И он за Моя пьет до дна.
   "Чего нам здесь недостает,
   Чтоб стал блаженным этот час?
   Девичьих вздохов, льющих мед,
   Горячих уст и томных глаз.
   Взрастил Гленгайл, гордец седой,
   Двух дочек, наших гор красу,
   Они сегодня, встав с зарей,
   Вдвоем охотятся в лесу.
   Мила мне Мэри с давних пор,
   И хитрую я вел игру,
   Но слишком зорок Флоры взор
   Как страж, она хранит сестру.
   Уйду я с Мэри далеко,
   Ты ж Флоре преподашь урок,
   Чтоб поняла, как нелегко
   Упрятать сердце под замок.
   Чуть арфы прозвучит напев,
   Взволнованна, упоена,
   И Мэри и меня презрев,
   Вся обратится в слух она,
   Потом склонится головой
   На ложе из душистых трав...
   И тут поверит даже Мой,
   Что был отшельник Орен прав!"
   "Мир для меня уныл и пуст
   С тех пор, как Морны взор угас:
   В нем больше нет горячих уст,
   Медовых вздохов, томных глаз.
   В тот день я стал к надеждам глух.
   Когда ж коснулся струн рукой,
   Провидчества жестокий дух
   Скорбящей овладел душой.
   О, дар разгневанных небес
   Прозрение грядущих бед!
   С ним проблеск радости исчез,
   С ним помутился белый свет!
   Ты в Обене ладью видал
   Над ней свод неба голубел...
   А я у колонсейских скал
   Уже ее в обломках зрел.
   Ты помнишь, как с бенморских круч
   Твоей сестры спускался сын?
   Он шел, отважен и могуч,
   Войной на жителей долин.
   Лавиной воины неслись,
   Сверкали звонкие щиты,
   И пледы по ветру вились,
   И Фергюсом гордился ты.
   А я - я видел крови ток,
   И слышал смертной муки стон,
   И знал - его настигнет рок:
   Он будет копьями сражен.
   Ты хочешь, чтоб отдался Мой
   Утехам легким, не любя,
   А он сейчас, о Роналд мой,
   В тоске и страхе за тебя.
   На лбу твоем холодный пот,
   Твой ангел плачет, духи зла
   Ведут свой хоровод, и вот...
   Но дальше все сокрыла мгла".
   "Сиди один и брови хмурь,
   Пророк напастей и невзгод...
   Я не боюсь грядущих бурь,
   Когда так ясен небосвод!
   И пусть правдив твой приговор
   Страх не проникнет в грудь мою:
   Отважно примет Гильенор
   От вражьих копий смерть в бою.
   Легла роса, сгустился мрак,
   И Мэри ждать уже невмочь..."
   Он свистнул весело собак
   И, не простившись, канул в ночь.
   Медлительно текли часы,
   Багрово тлели головни,
   И вот скуля вернулись псы,
   У ног вождя легли они.
   Где ж Роналд? Полночь. Тьма кругом.
   У Моя на душе тоска.
   Склонившись перед очагом,
   Он угли шевелит слегка.
   Но что это? Шуршат кусты,
   В рычанье псов - смертельный страх.
   Они дрожат, поджав хвосты,
   Шерсть дыбом встала на хребтах.
   Открылась дверь. За ней - ни зги.
   И арфа зазвучала вдруг,
   И легкие слышны шаги,
   Им вторит струн дрожащий звук.
   При свете меркнущих огней
   Увидел незнакомку Мой
   В одежде листьев зеленей,
   Всю окропленную росой.
   Насквозь промокла от росы.
   На шее - капель жемчуга.
   Сушила золото косы
   Красавица у очага.
   И робкий голос прозвучал,
   И был он пенья птиц нежней:
   "Ты девушку не повстречал
   В одежде листьев зеленей?
   С ней вождь, прославленный герой,
   Он по-охотничьи одет,
   При нем палаш и лук тугой,
   По ветру вольно вьется плед",
   "Но кто же ты? Кто двое те?
   Мой спрашивает, побледнев.
   Зачем ты бродишь в темноте?
   Не место здесь для юных дев".
   "У Кэтрин-лох, меж мрачных скал,
   Над синевой бездонных вод,
   Наверно, замок ты видал?
   В нем доблестный Гленгайл живет.
   Я дочь его и в этот бор
   С сестрой охотиться пошла.
   Нам повстречался Гильенор...
   Меня охота увлекла,
   Я заблудилась... Ночь, темно...
   О, помоги найти сестру!
   Нечистой силы тут полно
   Одна, от страха я умру".
   "Да, злобных духов здесь не счесть,
   И, чтоб обычай соблюсти,
   Молитву должен я прочесть;
   Потом готов с тобой идти".
   "Нет, прежде проводи меня!
   Тебе ведь жалость не чужда:
   Должна до наступленья дня
   Я дома быть - не то беда!"
   "Три "Отче наш" сперва скажи,
   Три "Славься" повтори за мной,
   Уста к писанью приложи,
   И легок будет путь домой".
   "И это рыцарь? О позор!
   Ты мне и жалок и смешон!
   Скорее воинский убор
   Смени на черный капюшон.
   А ведь задор в тебе кипел,
   Не страшен был и самый ад,
   Когда в Данлетмоне ты пел
   Беспечной Морны томный взгляд".
   Мой на мгновенье онемел,
   И пламень сумрачный в глазах,
   И щеки белы, словно мел,
   А в сердце ненависть и страх.
   "Когда я у костра без слов
   Лежал, сказав "прощай" всему,
   Не ветер ли тебя принес,
   Не ты ль кружилась там в дыму?
   Сгинь с глаз моих, изыди, тварь!
   В тебе не смертных кровь течет:
   Родитель твой - подземный царь,
   А мать - властительница вод!"
   И Мой лицом к востоку стал,
   С лица откинул прядь волос,
   Молитву трижды прошептал,
   Заклятье трижды произнес.
   И заиграл на арфе он
   Был мрачен тот напев и дик...
   Какой в ответ раздался стон,
   Как изменился девы лик!
   Змеей виясь, она росла,
   Коснулась крыши головой
   И сгинула - как не была;
   А вслед лишь ветра свист и вой.
   И град пошел, и хлынул дождь,
   Лачугу смыл воды поток,
   Но невредим остался вождь:
   Он и под ливнем не промок.
   И хохот дьявольский потряс
   Насупившийся темный лес,
   Потом затих, вдали угас
   Под сводом северных небес.
   Едва он смолк, ударил гром,
   И с кровью смешанная грязь
   На угли очага ручьем,
   Шипя и брызжа, пролилась.
   Отрубленная голова
   Упала наземь тяжело...
   В глазах предсмертная тоска...
   Багряный пот залил чело
   Чело бесстрашного вождя,
   Того, кто нас на битву вел
   И кто, с бенморских круч сойдя,
   В смятенье повергал весь дол.
   Монейры мрачной берега
   И ты, Гленфинлас роковой,
   Вовек охотника нога
   Не потревожит ваш покой.
   И путники в палящий день
   Вас осторожно обойдут,
   Затем что проклятая сень
   Лесных жестоких дев приют.
   А мы - кто нас от бед спасет?
   Кто поведет на бой с врагом?
   О Роналд, Роналд, наш оплот,
   Мы над тобою слезы льем!
   О, скорбный час! О, скорбный час!
   Туманит горе нам глаза.
   Навеки вождь покинул нас,
   Могучий дуб сожгла гроза.
   1799
   ИВАНОВ ВЕЧЕР
   До рассвета поднявшись, коня оседлал
   Знаменитый Смальгольмский барон;
   И без отдыха гнал, меж утесов и скал,
   Он коня, торопясь в Бротерстон.
   Не с могучим Боклю совокупно спешил
   На военное дело барон;
   Не в кровавом бою переведаться мнил
   За Шотландию с Англией он;
   Но в железной броне он сидит на коне;
   Наточил он свой меч боевой;
   И покрыт он щитом; и топор за седлом
   Укреплен двадцатифунтовой.
   Через три дни домой возвратился барон,
   Отуманен и бледен лицом;
   Через силу и конь, опенен, запылен,
   Под тяжелым ступал седоком.
   Анкрамморския битвы барон не видал,
   Где потоками кровь их лилась,
   Где на Эверса грозно Боклю напирал,
   Где за родину бился Дуглас;
   Но железный шелом был иссечен на нем,
   Был изрублен и панцирь и щит,
   Был недавнею кровью топор за седлом,
   Но не английской кровью покрыт.
   Соскочив у часовни с коня за стеной,
   Притаяся в кустах, он стоял;
   И три раза он свистнул - и паж молодой
   На условленный свист прибежал.
   "Подойди, мой малютка, мой паж молодой,
   И присядь на колена мои;
   Ты младенец, но ты откровенен душой,
   И слова непритворны твои.
   Я в отлучке был три дни, мой паж молодой;
   Мне теперь ты всю правду скажи;
   Что заметил? Что было с твоей госпожой?
   И кто был у твоей госпожи?"
   "Госпожа по ночам к отдаленным скалам,
   Где маяк, приходила тайком
   (Ведь огни по горам зажжены, чтоб врагам
   Не прокрасться во мраке ночном),
   И на первую ночь непогода была,
   И без умолку филин кричал;
   И она в непогоду ночную пошла
   На вершину пустынную скал.
   Тихомолком подкрался я к ней в темноте;
   И сидела одна - я узрел;
   Не стоял часовой на пустой высоте;
   Одиноко маяк пламенел.
   На другую же ночь - я за ней по следам
   На вершину опять побежал,
   О творец, у огня одинокого там
   Мне неведомый рыцарь стоял.
   Подпершися мечом, он стоял пред огнем,
   И беседовал долго он с ней;
   Но под шумным дождем, но при ветре ночном
   Я расслушать не мог их речей.
   И последняя ночь безненастна была,
   И порывистый ветер молчал;
   И к маяку она на свиданье пошла;
   У маяка уж рыцарь стоял.
   И сказала (я слышал): "В полуночный час
   Перед светлым Ивановым днем,
   Приходи ты; мой муж не опасен для нас;
   Он теперь на свиданье ином;
   Он с могучим Боклю ополчился теперь;
   Он в сраженье забыл про меня
   И тайком отопру я для милого дверь
   Накануне Иванова дня".
   "Я не властен прийти, я не должен прийти,
   Я не смею прийти (был ответ);
   Пред Ивановым днем одиноким путем
   Я пойду... мне товарища нет".
   "О, сомнение, прочь! безмятежная ночь
   Пред великим Ивановым днем
   И тиха и темна, и свиданьям она
   Благосклонна в молчанье своем.
   Я собак привяжу, часовых уложу,
   Я крыльцо пересыплю травой,
   И в приюте моем, пред Ивановым днем,
   Безопасен ты будешь со мной".
   "Пусть собака молчит, часовой не трубит,
   И трава не слышна под ногой,
   Но священник есть там; он не спит по ночам;
   Он приход мой узнает ночной".
   "Он уйдет к той поре: в монастырь на горе
   Панихиду он позван служить:
   Кто-то был умерщвлен; по душе его он
   Будет три дни поминки творить".
   Он нахмурясь глядел, он как мертвый бледнел,
   Он ужасен стоял при огне.
   "Пусть о том, кто убит, он поминки творит:
   То, быть может, поминки по мне.
   Но полуночный час благосклонен для нас:
   Я приду под защитою мглы".
   Он сказал... и она... я смотрю... уж одна
   У маяка пустынной скалы".
   И Смальгольмский барон, поражен, раздражен,
   И кипел, и горел, и сверкал.
   "Но скажи наконец, кто ночной сей пришлец?
   Он, клянусь небесами, пропал!"
   "Показалося мне при блестящем огне:
   Был шелом с соколиным пером,
   И палаш боевой на цепи золотой,
   Три звезды на щите голубом".
   "Нет, мой паж молодой, ты обманут мечтой;
   Сей полуночный мрачный пришлец
   Был не властен прийти: он убит на пути;
   Он в могилу зарыт, он мертвец".
   "Нет! не чудилось мне; я стоял при огне,
   И увидел, услышал я сам,
   Как его обняла, как его назвала:
   То был рыцарь Ричард Кольдингам".
   И Смальгольмский барон, изумлен, поражен,
   И хладел, и бледнел, и дрожал.
   "Нет! в могиле покой; он лежит под землей,
   Ты неправду мне, паж мой, сказал.
   Где бежит и шумит меж утесами Твид,
   Где подъемлется мрачный Эльдон,
   Уж три ночи, как там твой Ричард Кольдингам
   Потаенным врагом умерщвлен.
   Нет! сверканье огня ослепило твой взгляд;
   Оглушен был ты бурей ночной;
   Уж три ночи, три дня, как поминки творят
   Чернецы за его упокой".
   Он идет в ворота, он уже на крыльце,
   Он взошел по крутым ступеням
   На площадку и видит: с печалью в лице,
   Одиноко-унылая, там
   Молодая жена - и тиха и бледна,
   И в мечтании грустном глядит
   На поля, небеса, на Мертонски леса,
   На прозрачно бегущую Твид.
   "Я с тобою опять, молодая жена".
   "В добрый час, благородный барон.
   Что расскажешь ты мне? Решена ли война?
   Поразил ли Боклю иль сражен?"
   "Англичанин разбит; англичанин бежит
   С Анкрамморских кровавых полей;
   И Боклю наблюдать мне маяк мой велит
   И беречься недобрых гостей".
   При ответе таком изменилась лицом
   И ни слова... ни слова и он;
   И пошла в свой покой с наклоненной главой,
   И за нею суровый барон.
   Ночь покойна была, но заснуть не дала.
   Он вздыхал, он с собой говорил:
   "Не пробудится он; не подымется он;
   Мертвецы не встают из могил".
   Уж заря занялась; был таинственный час
   Меж рассветом и утренней тьмой;
   И глубоким он сном пред Ивановым днем
   Вдруг заснул близ жены молодой.
   Не спалося лишь ей, не смыкала очей...
   И бродящим, открытым очам,
   При лампадном огне в шишаке и броне
   Вдруг явился Ричард Кольдингам.
   "Воротись, удалися", - она говорит.
   "Я к свиданью тобой приглашен;
   Мне известно, кто здесь, неожиданный, спит:
   Не страшись, не услышит нас он.
   Я во мраке ночном потаенным врагом
   На дороге изменой убит;
   Уж три ночи, три дня, как монахи меня
   Поминают - и труп мой зарыт.
   Он с тобой, он с тобой, сей убийца ночной!
   И ужасный теперь ему сон?
   И надолго во мгле на пустынной скале,
   Где маяк, я бродить осужден;
   Где видалися мы под защитою тьмы,
   Там скитаюсь теперь мертвецом;
   И сюда с высоты не сошел бы, но ты
   Заклинала Ивановым днем".
   Содрогнулась она и, смятенья полна,
   Вопросила: "Но что же с тобой?
   Дай один мне ответ - ты спасен ли иль нет?
   Он печально потряс головой.
   "Выкупается кровью пролитая кровь,
   То убийце скажи моему.
   Беззаконную небо карает любовь
   Ты сама будь свидетель тому".
   Он тяжелою шуйцей коснулся стола;
   Ей десницею руку пожал
   И десница как острое пламя была,
   И по членам огонь пробежал.
   И печать роковая в столе вожжена:
   Отразилися пальцы на нем;
   На руке ж - но таинственно руку она
   Закрывала с тех пор полотном.
   Есть монахиня в древних Драйбургских стенах:
   И грустна и на свет не глядит;
   Есть в Мельрозской обители мрачный монах:
   И дичится людей и молчит.
   Сей монах молчаливый и мрачный - кто он?
   Та монахиня - кто же она?
   То убийца, суровый Смальгольмский барон;
   То его молодая жена.
   1799
   ЗАМОК КЭДЬО
   Посвящается высокочтимой леди
   Анне Гамильтон
   Когда прапрадеды твои
   В старинном Кэдьо, в гордом зале
   Веселье пенистой струи
   Гостям по кубкам разливали,
   Тогда и сладкий струнный звон,
   И смех, беспечный и надменный,
   И буйный пляс со всех сторон,
   Ликуя, отражали стены.
   А ныне их пустой скелет
   Плющом затянутые плиты
   На зов теней дают ответ,
   На горной речки рев сердитый.
   Той славы блеск померк, погас,
   Но ты, красавица, велела,
   Чтоб я о ней сложил рассказ
   На диком бреге Эвендела.
   Порой, устав от суеты,
   Забыв про светские победы,
   К минувшим дням влечешься ты
   К могилам, где почили деды.
   И вот по слову твоему
   Встают разрушенные своды,
   Век нынешний скользит во тьму,
   А старые сияют годы.
   Там, где руины между скал
   Казались дикими камнями,
   Бойниц раздвинулся оскал
   И плещет рыцарское знамя.
   И вот на берегу речном
   Не цепкий хмель, не терн косматый
   Опоры каменных хором,
   Суровых башен строй зубчатый.
   Ночь. Эвен под скалой ревет,
   По волнам тень зубцов струится,
   Луну затмил на зыби вод
   Огонь из башенной глазницы.
   Восток сереет. Страж ночной
   Ушел, устав бороть дремоту.
   Лай. Ржанье. Радостной толпой
   Из замка едут на охоту.
   Опущен мост. Скорей, скорей!
   Скликай борзых - и ногу в стремя!
   Ретивых горячить коней
   И мчаться вдаль настало время.
   За Гамильтоном, за вождем,
   Все удальцы родного клана.
   Под величавым седоком
   Скакун быстрее урагана.
   Бежит олень из рощ густых,
   В глазах у серн тоска, тревога.
   Из чащи горной гонит их
   Призыв охотничьего рога.
   Но что певучий этот звук
   Тут, между древними дубами,
   Как громом заглушило вдруг,
   Рассыпавшимся над горами?
   То самый мощный из зверей,
   Рожденный в каледонской пуще,
   То Горный Бык, под треск ветвей
   По склону дикому бегущий.
   Он прямо на врагов летит,
   Неистовый и горделивый,
   Очами ярыми грозит
   И снежной встряхивает гривой.
   Но без ошибки лет копья
   Нацелил вождь: его добыча
   На землю падает, храпя.
   "Ура!" И лес дрожит от клича.
   Вот полдень. Отдохнуть пора
   Под сенью дуба-исполина.
   Клубится сладкий дым костра
   В кустах, где жарится дичина.
   И вождь на молодцов своих
   Глядит, и он гордится ими.
   Но нет здесь лучшего из них,
   Носящих доблестное имя.
   "Где Босуэло? И почему
   Не делит с нами труд и славу?
   Где он? Кому, как не ему,
   Любить охотничью забаву?"
   Нахмурился суровый Клод,
   Владетель Пэйзли своенравный:
   "Ни празднеств больше, ни охот
   Не хочет знать наш родич славный,
   Еще недавно в добрый час
   Он осушал свой кубок пенный,
   С веселым сердцем возвратясь
   Домой, в родного замка стены.
   Как роза бледная, нежна,
   В покое пышном и старинном
   Встречала воина жена
   С его новорожденным сыном.
   Но горе! Мэрри, подлый враг,
   Наслал убийц на дом злосчастный.
   Где мирный теплился очаг,
   Пожар бушует дымно-красный.
   На темных Эска берегах
   Чья тень скользит, роняя слезы,
   С младенцем - тенью на руках?
   Ее ли - нежной, бледной розы?
   И путник слышит слабый стон,
   Случайно поравнявшись с нею:
   "Наш род поруган, угнетен.
   Отмщенье Мэрри-лиходею!""
   Он смолк. И содрогнулся лог
   От выкриков ожесточенных,
   И вождь свой эрренский клинок
   Извлек из ножен золоченых.
   Но кто там мчится между скал,
   Спешит сквозь заросли лесные?
   Чей окровавленный кинжал
   Язвит коню бока крутые?
   Безумный, неподвижный взгляд
   Под тяжко-хмурыми бровями,
   Кровь на руках... "Да это брат!
   Наш Босуэло! Он здесь, он с нами!"
   И спрыгнул всадник молодой
   С коня, что загнан без пощады,
   И карабин отбросил свой,
   Уже свершивший все, что надо.
   "Отрадно слышать, - молвил он,
   Призывы рога утром рано,
   Но мстителю отрадней стон
   Лежащего в крови тирана.
   Как яро Горный Бык бежал
   На вас, друзья, в кровавой пене!
   Но Мэрри в Линлитгоу вступал
   С клевретами еще надменней.
   Он гордо шел от рубежа,
   Губя страну, глумясь над нею,
   И, сбавив спеси, Нокс-ханжа
   С улыбкой кланялся злодею.
   Но могут ли гордячка Власть
   И блеск и пышность Самомненья
   Порыв Отчаянья заклясть,
   Поколебать решимость Мщенья?
   В процессию вперяя взгляд,
   В засаде я стоял, у щели.
   С английскими смычками в лад
   Шотландские волынки пели.
   Шел гнусный Мортон впереди,
   Убийцы спутник неизменный,
   И выступали позади
   С мечами в пледах Макфарлены.
   Льстецы Гленкерн и Паркхед с ним,
   И Линдсей, мрачный, непреклонный,
   Чей взор был так неумолим
   К слезам Марии оскорбленной.
   Шлем регента с цветным пером
   Сверкал над лесом копий гордо,
   И конь его ступал с трудом
   Так тесно вкруг толпились лорды.
   Следил за всем суровый взгляд
   Из-под открытого забрала,
   Рука стальным рядам солдат
   Стальным жезлом повелевала.
   Но хмурилось его чело,
   С сомненьем гордость в нем боролась.
   "Готов ко мщенью Босуэло",
   Шептал ему враждебный голос.
   Гром выстрела. Конь на дыбах.
   Народ шумит, гудит, трепещет.
   Пернатый шлем летит во прах.
   Он над толпою не возблещет!
   Да, счастлив, кто в глазах прочел
   У милой ласковое слово,
   Кто, мстя за сына, заколол
   Убийцу - хищника лесного!
   Но я счастливей был стократ,
   Когда тиран, сраженный мщеньем,
   Души своей злодейской смрад
   Предсмертным изрыгал хрипеньем.
   И Маргарет моя чело
   Над ним склонила, как живая:
   "Свершилось мщенье Босуэло!"
   Тиран услышал умирая.
   Встань! Знамя по ветру развей,
   Вождь Гамильтонов благородный!
   Пал Мэрри от руки моей.
   Сыны Шотландии свободны".
   Все воины уже в седле,
   И трубным гласом клич народа
   Летит по всей родной земле:
   "Пал Мэрри! Родине - свобода!"
   Но что же это? Блеска пик
   Не видно, стихли крик и топот.
   Их ветерок развеял вмиг,
   Унес потока мирный ропот.
   Где труб раскатывался гром,
   Веселый дрозд свистит в долине.
   Молчат увитые плющом
   Руины каменной твердыни.
   Не вождь свой клан зовет на бой,
   Крича о мести и свободе,
   Красотка нежною рукой
   Небрежно теребит поводья.
   Да будет радостен удел
   Прелестницы, что захотела
   Услышать повесть давних дел
   На диком бреге Эвендела!
   1801
   ВЛАДЫКА ОГНЯ
   Внемлите, о дамы и рыцари, мне.
   Вам арфа споет о любви и войне,
   Чтоб грустные струны до вас донесли
   Преданье об Элберте и Розали.
   Вот замок в горах на утесе крутом,
   И с посохом длинным стоит под окном
   В плаще пропыленном седой пилигрим.
   Прекрасная леди в слезах перед ним.
   "Скажи мне, скажи мне, о странник седой,
   Давно ли ты был в Палестине святой?
   Какие ты вести принес нам с войны?
   Что рыцари наши, цвет нашей страны?"
   "Земля галилейская в наших руках,
   А рыцари бьются в ливанских горах.
   Султан навсегда Галаад потерял.
   Померк полумесяц, и крест воссиял!"
   Она золотую цепочку сняла,
   Она пилигриму ее отдала:
   "Возьми же, возьми же, о странник седой,
   За добрые вести о битве святой.
   Возьми и скажи мне, седой пилигрим,
   Где славный граф Элберт? Встречался ты
   с ним?
   Наверно, он первым в ту битву вступал,
   Где пал полумесяц и крест воссиял?"
   "О леди, дуб зелен, покуда растет;
   Ручей так прозрачен, покуда течет.
   Ваш замок незыблем и горды мечты,
   Но, леди, все бренно, все вянут цветы!
   Иссушат морозы листву на ветвях,
   И молния стены повергнет во прах,
   Ручей замутится, поблекнет мечта...
   В плену у султана защитник креста".
   Красавица скачет на быстром коне,
   (С ней меч - он сгодится во вражьей стране),
   Плывет на галере сквозь шторм и туман,
   Чтоб выкупить Элберта у мусульман.
   А ветреный рыцарь не думал о ней,
   Не думал он даже о чести своей:
   Прекрасной язычницей Элберт пленен,
   Влюблен в дочь султана ливанского он.
   "О рыцарь, мой рыцарь, ты жаждешь любви?
   Так прежде исполни три просьбы мои.
   Прими нашу веру, забудь о своей
   Вот первая просьба Зулеймы твоей.
   В святилище курдов над вечным огнем
   Три ночи на страже во мраке глухом
   Безмолвно простой у железных дверей
   Вот просьба вторая Зулеймы твоей.
   Чтоб грабить страну перестали враги,
   Мечом и советом ты нам помоги
   Всех франков изгнать из отчизны моей
   Вот третье желанье Зулеймы твоей".
   Отрекся от рыцарства он и Христа,
   Снял меч с рукояткою в виде креста,
   Надел он тюрбан и зеленый кафтан
   Для той, чьей красою гордится Ливан.
   И вот он в пещере, где ночи черней
   Стальные порталы несчетных дверей.
   И ждал он, пока не настала заря,
   Но видел лишь вечный огонь алтаря.
   В смятенье царевна, в смятенье султан,
   Жрецы раздраженные чуют обман.
   С молитвами графа они увели
   И четки на нем под одеждой нашли.
   Он снова в пещере, во мраке немом.
   Вдруг ветер завыл за дверями кругом,
   Провыл и умолк, и не слышно его,