Владимир Мономах в это время был в своем владении, в Смоленской земле. Получив известие о нападении Олега и Бориса на Чернигов, он поднял дружину и повел в Киев на соединение с войсками других князей. Он ехал и думал, что началась необычная война, война с Олегом, с братом и другом, с крестным отцом его первенца, Мстислава, война страшная – братоубийственная...
   Чернигов затворился наглухо и отказался сдаться. На помощь ему спешили новые войска – одно из Тмутаракани, его вели Олег и Борис, другое – половецкая конница. Однако объединенная русская рать во главе с великим князем Изяславом удачным маневром отсекла половцев и 3 октября 1078 года около села Нежатина Нива встретилась с тмутараканцами. Силы были неравны, поэтому Олег стал уговаривать Бориса пойти на переговоры с князьями:
   – Не пойдем против них, не можем мы противостоять четырем князьям, но пошлем со смирением к дядьям своим.
   Однако Борис, отличавшийся самонадеянным и недалеким умом, ответил ему с явной насмешкой:
   – Смотри, я готов и стану против всех!
   Он сам повел в бой тмутараканскую рать. Изяслав не замедлил бросить навстречу ему киевскую дружину. Закипел жестокий встречный бой. Борис был убит, его силы были разгромлены и бежали. Однако в разгар боя небольшая группа южан прорвалась сквозь строй и напала на великого князя. Один из воинов нанес Изяславу смертельный удар в спину...
   Великим князем Руси стал Всеволод, отец Владимира Мономаха. Он устроил новый передел владений княжествами. Изяславовы сыновья сразу же были оттеснены в сторону, Святославичи получили второстепенные столы: Роману была оставлена Тмутаракань, а Олегу – далекий, лесной Муром, окраина Руси.
   Зато в свои руки Всеволод взял все знаменитые русские города – Киев, Чернигов, Переяславль, Смоленск, Ростов, Суздаль. Больше половины русских земель стали достоянием его дома. Ранее спокойный и мудрый правитель в одночасье превратился в жестокого и порой коварного владыку, не желавшего считаться с интересами и пожеланиями других княжеских родов. Неизбежна была новая феодальная смута.
   И она началась. Уже в 1079 году против великого князя выступил брат Олега, тмутараканский князь Роман Святославич. Но на войну он отправился не только со своей дружиной, а прихватил с собой полчища половцев. Руси грозило новое разорение.
   Весть о выдвижении соединенного русско-половецкого войска Владимиру Мономаху принес гонец с пограничной заставы.
   – Беда, князь. Черной тучей идут вороги!
   – Когда их ждать в Чернигове?
   – Судя по пути, ими избранному, направляются они на Киевское княжество, князь!
   Наскоро поцеловав Гиту и сынишку, Мономах вскочил на коня и в сопровождении своей дружины поскакал к Киеву. Уже в пути его перехватил гонец от отца с приказом повернуть на Переяславль.
   Войска соединились южнее Переяславля. Отец, невысокий, поджарый, со злым прищуром синих глаз, прохаживался возле шатра и говорил, презрительно стягивая в сторону жесткие губы:
   – Этот Роман всегда был недалеким человеком, не зря даже Изяслав закинул его в Тмутаракань.
   – Но он ведет с собой полчища кочевников!
   – Ведет-то он ведет. Но вот только доведет ли он их до Руси?
   – А что ему может помешать?
   – Забыл, кто у тебя в мачехах? – вдруг резко спросил сына Всеволод. – Половчанка! Думаешь, зря я женился на ней? Зря посылал сватов к половецкому хану, вез дорогие подарки? Династический брак в наше время – это великая сила. Он означает длительный мир с тем царским домом, с которым удалось породниться. Когда на русскую землю с корабля сошла византийская принцесса Анастасия, твоя мать, я уже знал, что это на десятилетия вперед означает для Руси мир с великой империей. Так и сегодня. Разве половецкий хан забыл, кому он отдал свою дочь? Разве решится сражаться против родного дитяти? Все мы чьи-то отцы и чьи-то дети, и останемся ими до конца своей жизни. И будем подчиняться единым для людей законам родства...
   – Ты послал гонцов к половецкому хану, отец?
   – А как ты думаешь? Неужели упущу такую возможность? Вот уже пять дней назад как ускакали в степь приближенные Анны, супруги моей. Половцы. Так что должны договориться.
   Всеволод пригласил сына в шатер, усадил за небольшой походный столик, слуги быстро поставили им еду, питье. Стали разговаривать неторопливо.
   – Тебе только двадцать пять лет, а ты уже второй по влиянию князь на Руси, – говорил Всеволод, руками выбирая кусок баранины повкуснее. – У тебя дальновидный ум, крепкая воля, за тобой много побед. Ты будешь достойным моим преемником – великим князем!
   – Но есть старше меня в других княжеских родах. Они займут твое место, – возразил Мономах.
   Оба знали, о чем идет речь. Власть в стране не передавалась от отца к сыну, от сына к внуку. Делилась она между родом Рюриковичей по старшинству. Самый старший владел страной и находился в Киеве. Это был великий князь киевский. Князья помоложе владели сильными и богатыми княжествами; средние по возрасту распоряжались в средних по значению княжествах, а младшим доставались окраинные, самые захудалые владения. Но, подрастая, младшие переходили в средние княжества, а из средних – в более значимые земли, поближе к Киеву, а – повезет – и становились великими князьями.
   Этот порядок можно было сравнить с деревом: младшие князья размещались по краям кроны дерева и стремились попасть на его ствол, а по стволу старались добраться до вершины дерева – на престол великого князя. На Руси такой порядок замещения княжеских мест назывался «лествицей».
   Сначала он действовал довольно успешно. Но в ХII веке род Рюриковичей размножился и распался на несколько параллельных ветвей, и трудно стало распознать, кто старше и на сколько и кто кем кому доводится. Сложно было даже сосчитать всех наличных князей. Появились князья, которые были недовольны окраинными княжествами и хотели получить более лакомые куски, они готовы были в любую минуту выступить с вооруженной силой для отвоевания для себя части великокняжеского пирога. А были и такие князья, которым вообще ничего не досталось, их называли «князьями-изгоями». Окончательно запутывал этот порядок произвол великих князей, которые по своему усмотрению передавали княжества своим детям и близким, не считаясь с правилами «лествицы», как, например, Всеволод, наградивший своего сына Владимира Мономаха сразу тремя богатыми и обширными княжествами – Черниговским, Смоленским и Ростово-Суздальским.
   – Придет после тебя на киевский стол другой великий князь и все переиначит, – возразил Мономах.
   – Вот и надо, пока у меня великокняжеская власть, укрепиться нашему роду! – перегнувшись через стол и горячо дыша в лицо сыну, проговорил Всеволод. – Сейчас половина страны в наших руках, а через несколько лет мы еще больше заберем! На примете у меня Новгород. Сидит там Святополк, сын Изяслава. По отзывам местных жителей, никудышный правитель. Думаю забрать новгородский стол под свою руку. Пусть тогда кто-нибудь попытается выступить против моего рода!
   – Значит, снова войны, снова братоубийство, снова кровь, – произнес Мономах с невольной дрожью в голосе.
   – Никакого сопротивления нашему роду не будет, если после меня вы будете держаться вместе! – почти выкрикнул Всеволод. Потом вскочил и стал бегать по шатру. – Почему в последнее время шла смута на Руси? Потому что ни у одного княжеского рода не было перевеса в силах. Не было рода, который смог бы привести другие к повиновению! А теперь есть, есть! Мы – сила! У нас всех больше земли, богатства, вооруженных людей! Кто против нас сможет пойти? Так, мелочь! Вот увидишь как я скручу Романа! Только сок из него брызнет!
   Побегав по шатру, великий князь несколько успокоился, присел на скамейку. Мономах спросил:
   – Насколько я знаю, все мои братья получили по наделу. Кому же из нашего рода ты намерен передать Новгородское княжество?
   Всеволод вскинул взгляд на сына, некоторое время непонимающе глядел на него, ответил нехотя:
   – Не знаю, пока не решил... Знаю только одно: Новгород надо взять в любом случае.
   После некоторого молчания вдруг спросил:
   – А твоему сыну Мстиславу сколько лет?
   – Да мал он еще для княжения...
   Всеволод весело подмигнул:
   – Ничего. Скоро подрастет. Вот ему и подарим северные земли Руси!
   На другой день прибыло посольство, направленное к половецком хану женой Всеволода Анной. Послы рассказали, что к ногам властителя степей были положены золотые и серебряные сосуды, паволоки, узорочье и чернь, ковры и драгоценные шкурки. Было обещано, что к этому богатству тесть, великий князь Киевский, добавит еще больше различного богатства, только половцы не должны трогать границы Руси. Хан осведомился о здоровье своей дочери, великой княгини Руси, и обещал сохранить клятву о вечном мире с северным соседом.
   Не успели уехать русские послы, как в стан хана прискакал тмутараканский князь Роман Святославич. Соскочив с загнанного коня, он влетел в шатер и стал выкрикивать в лицо хану:
   – Где твое слово, данное мне? Почему ты нарушил свою клятву и не идешь на Русь?
   Хан даже не взглянул на невоздержанного князя, только дал незаметный знак своим телохранителям. Сверкнули в полутьме шатра кривые половецкие сабли и Роман, обливаясь кровью, упал на ковер. Уже через месяц в Тмутаракань прибыл Ратибор, наместник великого князя Всеволода. Тмутаракань стала частью Всеволодова удела.
   Что касается Олега, то после гибели Романа хазары захватили его неподалеку от Тмутаракани и отправили в Византию, где он сгинул в неизвестности. Ходили слухи, что беспокойный князь был продан в рабство.

III

   В июне 1083 года великий князь Всеволод и его сын Владимир Мономах сидели за небольшим столиком в одной из горниц дворца. Из окна открывался прекрасный вид на Днепр и Заднепровье с его привольными степями и небольшими перелесками, слабый ветерок доносил пряный запах трав и горьковатый запах дыма – кто-то жег костер недалеко от пристани.
   – Ну что я тебе говорил? – весело спрашивал Всеволод сына, молодцевато поглядывая на него синими прищуренными глазами. – Как стали мы хозяевами половины земли Русской, так и тишина настала, никто не смеет голоса поднять против меня, не то что ратью пойти.
   Действительно, эти четыре года прошли на удивление спокойно. Только торки попытались было совершить нападение на Киев, но Мономах одним ударом разгромил их немногочисленные и разрозненные силы, и теперь они, усмиренные и покорные, верно несли службу, охраняя рубежи Руси.
   – Мало того, что мы установили спокойствие и порядок в государстве, нам удалось еще прирастить к нему огромные территории в междуречье Волги и Оки. Приструнил-таки ты наконец полудиких вятичей!
   Да, трудно пришлось Мономаху с непокорным славянским племенем вятичей. Против них ходил еще его прадед Святослав, привел к покорности Киеву. Но едва начиналась смута в государстве, как вновь поднимались эти гордые и непокорные лесные люди. На сей раз во главе их стали умные и умелые полководцы, Ходота с сыном. Стояли они за древние дедовские обычаи, не признавали христианства, а молились языческим богам.
   Дождался Мономах, когда в необъятном крае установится морозная зима, и двинулся всем войском. Устраивали вятичи в глухих чащах засады, мастерили в непроходимых дебрях хитрые ловушки, заманивали в заранее приготовленные засады, истощали дружинников Мономаха внезапными нападениями, короткими стычками, но избегали решительного сражения и скрывались в необъятных лесных просторах. Думал одним ударом сокрушить противника Мономах, а получилось так, как он вроде нанес удар могучим кулаком в пустоту.
   Пережил неудачу, переборол самолюбие, признал поражение. Переставил силы, разместив их по окраинам вятических владений, и начал наступление со всех сторон. И снова ускользнули отряды Ходоты и его сына из-под удара, растворились в лесных массивах.
   Понял Мономах, что не взять ему прямым боем хитрого и изворотливого врага. Тогда, на другой год, заслал он в вятический край своих разведчиков, большими подарками подкупил кое-кого из старейшин, занял отрядами основные продовольственные базы Ходоты и, наконец, настиг его самого и ближайших приспешников и вырубил в короткой ожесточенной схватке...
   – Даже половцы присмирели, бояться сунуться в наши пределы, – продолжал Всеволод.
   Мирную беседу отца и сына прервал приход боярина Добрыни. Тяжело ступая по чисто выскобленным половицам, устеленным половиками, так, что половицы слегка поскрипывали, он попросил разрешения приблизиться и стал докладывать срочную весть:
   – Примчал гонец из Тмутаракани, великий князь, с неожиданной вестью: объявился Олег Святославич из Византии...
   – Как же он сумел вырваться? Ведь хазары продали его в рабство! – удивленно воскликнул Всеволод.
   – Ничего не известно. Только вернулся он не один, а с красавицей женой, знатной гречанкой Феофанией Музалон. Едва ступил в город, как его сторонники разоружили воинов князей Давыда и Володаря, бросили их в темницу. Потом по приказу Олега были схвачены хазары, в свое время продавшие его в рабство, и казнены на центральной площади...
   Мономах тотчас вскочил с кресла в сильном возбуждении:
   – Отец, дай мне дружину, и я смету Олега в море! Иначе он завтра приведет на Русь новые полчища половцев!
   Мономах знал отца как решительного, беспощадного правителя, умевшего собраться в кулак и нанести смертельный удар по врагу. Но годы скитаний и тяжкие заботы великокняжеского правленая сделали свое дело. Теперь перед ним сидел кроткий, сухонький старичок с потухшим взглядом и тонкими бессильными руками.
   – Бог ним, с Олегом, – слабым голосом проговорил он, избегая встречаться взглядом с сыном. – Пусть сидит себе в Тмутаракани. Подерется с Давыдом и Володарем, ослабят друг друга. Только выгода нам с тобой будет: не посмеет Олег с малыми силами снова сунуться на Чернигов. Он не глупый и понимает, что без половцев ему нас не одолеть. А с половцами у нас союз давний и прочный. Надо будет распорядиться, чтобы послали хану золота и тканей, вина и русского узорочья...
   Олег же засел в своей Тмутаракани, зорко наблюдая за тем, что творится на Руси, готовый вновь кинуться в междоусобицу. Постоянно чувствовал на себе его пристальный, прилипчивый взгляд Владимир Мономах, будто глядел на него Олег из какой-то щелки в заборе...
   А жизнь на Руси запутывалась все больше и больше. То там, то здесь вспыхивали межкняжеские распри, родственные неурядицы, грозившие вовлечь страну в кровавую усобицу. Видя раздор на Руси, лезли жадные до грабежа степняки, воинственные венгры, высокомерные поляки. Старый Всеволод уже не мог возглавлять войска и вместо себя посылал своего сына. Владимир Мономах почти не слезал с коня. Зимой половцы напали на Стародуб. Вели их ханы Асадук и Саука. Они намеревались, используя хорошую дорогу по замерзшей Десне, разорить богатейшие черниговские земли. Действовали кочевники коварно и хитро, заметая следы. Но изворотливее их оказался Мономах. Стремительным переходом своей дружины он пересек их путь и в густых прибрежных кустах устроил засаду. Русы ударили по врагу со всех сторон и на ровном льду вырубили большую часть разбойников, остальные попали в плен. Было освобождено много невольников, возвращены награбленные богатства.
   А через полгода восстали торки. Долгие годы жили они в мире и согласии с Киевом, стерегли русские границы. Но вот послали в Переяславль Ростислава, брата Мономаха, человека недалекого и жадного. Тот перестал платить уложенную дань за охрану границы, с вождями племен обращался грубо и надменно. Тогда торки двинулись на Киев. Всеволод призвал на помощь сына.
   Мономах не стал медлить и бросил против торков конную дружину. Он воспользовался тем, что торки шли разрозненными группами, напал на одну из них и рассеял по степи; остальные испугались и повернули обратно.
   А тут в Киев прибежал Ярополк Изяславич, изгнанный из Владимира-Волынского Володарем, Васильком и Давыдом, враждовавшими с великим князем. И вновь Всеволод посылает Мономаха восстанавливать порядок на Руси, дав ему киевскую дружину. На Волыни уже знали, что к 30 годам Мономах не проиграл ни одного сражения, поэтому смирились без брани.
   Еще в пути с Волыни в Киев его застала весть: половцы взяли город Горошин. Мономах повернул свое войско против степняков и прогнал за реку Хорол...
   Кажется, можно было отдохнуть от ратных забот в кругу семьи. Но – нет. Тут же приходит весть с юга: едва Владимир ушел с Волыни, как Давыд на Днепре ограбил греческих купцов. Пришлось разбираться с ним.
   Не успел оглянуться, как за спиной поднял мятеж двоюродный брат Ярополк, чтобы отделиться от Киевской Руси, бежал к ляхам и стал готовить большую войну Польши и Руси. Кое-как удалось уговорить брата взять в управление Владимир-Волынский и перестать творить каверзы против своей родины.
   И вот неожиданно объявился Олег Святославич...
   Всеволод поморщился, но промолчал: именно он передал большие ценности хазарам, чтобы навсегда избавиться от опасного противника. И вот на тебе, вывернулся этот прохвост, да еще его верных князей сумел изгнать, в подвал запереть.
   – Надо что-то придумать, чтобы освободить Давыда и Володаря, – наконец с трудом проговорил он.
   – Не требуется. Олег придумал хитрый ход: он отпустил их обоих на Волынщину, которую те считают своей вотчиной. Теперь там закрутилась кровавая карусель...
   Жизнь на Руси запутывалась все более и более, и походов Мономаха уже не хватало для водворения спокойствия. Казалось, смутам не будет конца...

IV

   В 1087 году в военных действиях наступила передышка, во всех княжествах наступили мир и спокойствие. Строптивых усмирили, недовольных наградили владениями. Владимир Мономах приехал в Чернигов. Ему было тридцать четыре года, он не потерпел ни одного поражения, его имя гремело по всей Руси, о нем народ начал слагать песни. Но сам он безмерно устал и жаждал спокойного отдыха в кругу семьи. К этому времени у него родились сыновья Изяслав, Святослав, Роман и Ярополк. Вместе с супругой Гитой забавлялись их игрой, выезжал на охоту, брал с собой подрастающего Мстислава.
   Внезапно прискакал гонец из Киева с известием, что в гости едет великий князь Всеволод. В тереме началась суматоха. Стали жарить, парить, варить и печь угощение для высокого гостя.
   Мономах встретил Всеволода далеко за крепостной с стеной. Отец и сын сошли с коней, обнялись, пошли пешком, разговаривая о текущих делах. На крыльце терема стояла Гита с девушками, которые держали хлеб и соль. Отведав и того и другого, Всеволод трижды поцеловал сноху и прошел в дом. Там столы ломились от угощения. Мономах приказал налить всем гостям в бокалы, наполнил свой, подозвал Гиту; она отпила из него глоток вина и вернула Мономаху. Мономах сказал:
   – Свой бокал поднимаю за здоровье нашего дорогого гостя, великого князя Руси! Дай ему Бог долгих лет жизни и мудрого правления!
   Он до дна выпил бокал, высоко поднял его и перевернул вверх дном: дескать, убедитесь, опорожнил полностью, и вы должны следовать моему примеру.
   Слуги быстро разносили все новые и новые кушанья. Перед Всеволодом было поставлено опричное блюдо, из которого он раздавал куски гостям, сидевшим близко от него, а тем, которым не мог подать, отсылал на тарелках со слугами. Слуги, поднося подачку от великого князя, говорили:
   – Чтобы тебе, господин, кушать на здоровье!
   В середине пира появилась Гита. Рослая, прямая, с невозмутимым выражением лица, она в сопровождении слуг и прислужниц, которые несли вино и сосуды, подошла к Всеволоду с бокалом вина и с поклоном подала ему его. Дождавшись, когда он выпьет и закусит, приняла от него пустую посуду и тотчас удалилась.
   Через некоторое время она пришла снова, но уже в другом платье и стала угощать бояр, прибывших с князем. потом снова покинула всех и вновь вернулась в новом платье, преподнесла вино и угощение дружинникам. Так являлась она до десяти раз и всегда в новых платьях, чтобы показать роскошь и богатство хозяина.
   Затем на середину палаты поочередно стали выходить гости и предлагали выпить за каждого из присутствующих в отдельности. Пир набирал силу.
   Вот великий князь хлопнул в ладоши, и в палату трое слуг внесли богатые подарки Мономаху и Гите; тут были и ценные шкурки пушных зверюшек, и искусно расшитая одежда, и обувь, и – особо – драгоценности Гите: браслеты, кольца, серьги. Слуги кланялись хозяину с хозяйкой и говорили:
   – Чтобы вам, государь и государыня, здравствовать!
   Следом за князем подарки хозяевам стали делать другие гости. А потом явились музыканты с гуслями, гудками, сопелями, сурьмами, волынками, медными рогами и барабанами и ударили во всю силу. Слуги и меньшая дружина кинулись в пляс.
   Знатным плясать было не положено. Всеволод пригласил Мономаха в соседнюю горницу, усадил перед собой, стал расспрашивать о здоровье. Мономах, чувствуя, что отец затевает важный разговор, отвечал сдержанно, прикидывая, в каком направлении на сей раз бросит великий князь его с дружиной. Однако разговор пошел совсем в другую сторону.
   – Скажи-ка, сын, сколько полных годочков твоему Мстиславу исполнилось?
   – Одиннадцать, – недоумевая, ответил Мономах.
   – Очень хорошо. Наблюдал я за ним. Смышленый он у тебя растет.
   – Не жалуюсь. Грамоту одолел, книги пристрастился читать. Развит не по годам.
   – Вот и хорошо. Надумал я его определить князем в Новгород.
   – Мал он еще для такой должности! – с болью в сердце проговорил Мономах, по себе зная, какие тяготы наваливаются на князей.
   – А мы ему дадим хорошего воеводу. Вот он и станет руководить вместо Мстислава. А сын твой будет постепенно, с годами набираться знаний, умения. Смотришь, через несколько лет из него вырастет достойный правитель.
   – Так-то так, но...
   – Что – но? Жаль отпускать от себя?
   – Не то слово! Будто сердце себе вырвать! Совсем малый он!
   – Привыкай. Государственные заботы – превыше всего.
   – Да уж сколько раз жертвовал. Покоя не знал!
   – Знаю и ценю. Но надо выдернуть ядовитый зуб у Изяславичей! Выкорчевать их из богатой и могучей Новгородской земли и забрать ее под начало нашего рода. Тогда мы будем несокрушимы.
   – Боюсь, отец, что это послужит новым толчком для больших усобиц.
   – Ничего. Как говорят, волков бояться, в лес не ходить.
   На этом и был закончен разговор. Пир еще продолжался, а Мономаху было уже не до него. Мысли крутились вокруг одного и того же: как отпустить малолетнего сына в чужой город, к враждебным людям, одного, без отца-матери?..

V

   Через месяц с воеводой Скрынем и пестуном Вячеславом Мстислав въехал в Новгород. Перед его взором открылся огромный город с деревянной стеной и крепостными башнями, домами из толстых дубовых бревен, с маленькими окошечками, двухэтажными купеческими и боярскими теремами, украшенными затейливой резьбой наличников и дверных косяков, кувшинообразными столбами, поддерживавшими крыши над крыльцами. И над всем этим возвышался пятиглавый храм Святой Софии, возведенный сыном Ярослава Мудрого, Владимиром, по образцу и подобию Софии Киевской как знак величия и мощи Новгородской земли. По кривым, узким улочкам, где кое-как разъехаться двум телегам, проследовали к княжескому дворцу, где предстояло жить.
   Через несколько дней князя представили народному вече. С интересом и любопытством рассматривала толпа нового правителя. Стоял он перед ней в роскошной одежде: в червленом плаще, отделанном золотом шишаке, с пристегнутом к поясу маленьким, разукрашенным драгоценными камнями мечом. Лицо строгое и бледное от волнения. Рядом с ним возвышался воевода Скрынь. Представлял народу посадник новгородский Трунда:
   – Господа новгородские! Прислал нам великий князь в правители внука своего, Мстислава! Прошу любить и жаловать!
   – Молод очень! – выкрикнул из толпы веселый голос.
   – Ничего! Пройдет время, подрастет. Пока подсказывать ему и направлять его будет воевода Скрынь, человек многоопытный и военачальник бывалый!
   – Только чтобы новый князь наши народные обычаи соблюдал!
   – Это само собой. Чтобы ты, князь, – обратился посадник к Мстиславу, – без вече никакого важного решения не принимал, а с народом советовался!
   Мстислав кивнул головой. Чувствовал он себя неловко под взглядами сотен людей. Единственное, что его успокаивало, взгляды эти были хоть и без страха и почтения, но дружелюбными и благожелательными. А что вече в Новгороде большое влияние имело, ему еще в Чернигове растолковали.
   – И торговле и промыслу препятствий не чинить, а, наоборот, способствовать! – продолжал посадник.
   – Обещаю, – тоненьким голоском пропищал Мстислав. И это сразу развеселило толпу. Послышались голоса:
   – А у него голос прорезался!