Василий Веденеев
ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ ФОТОГРАФ

* * *

   Низко над круглым столом висела лампа под абажуром с мелкими оборками. Вокруг были расставлены кресла с резными деревянными спинками. В одном из них сидел царь Николай II в пехотном мундире с полковничьими погонами. Его руки, лежавшие в круге света, казались неестественно белыми. За спиной императора тускло мерцали в полумраке дорогие рамы картин, развешанных по стенам комнаты, обычно именовавшейся при дворе «вторым кабинетом» или «биллиардной», и через антресоли сообщавшейся с будуаром царицы Александры.
   В двух шагах от стола навытяжку стояли два генерала, ведавшие в Генеральном штабе делами разведки. Один – моложавый, с густыми усами и хитрыми татарскими глазами на скуластом лице. Другой – низкорослый, полный, с большой плешью и седоватой бородкой.
   Пальцы царя беспокойно шевельнулись, левая рука медленно уползла из светового круга и откинула крышку шкатулки с турецкими папиросами. Чиркнула спичка, в кабинете потянуло ароматным дымком.
   – Постоянно одолевают разные просители, – глубоко затянувшись, доверительно пожаловался Николай. – Одолевают не только, как государя, но и как главнокомандующего. Вчера меня вновь посетили английский посланник сэр Бьюкенен и французский посланник господин Палеолог. Дела у союзников не блестящи, они постоянно требуют помощи и настаивают на скорейшем начале наступления ваших войск.
   Тонко звякнула шпора на сапоге моложавого генерала, переступившего с ноги на ногу. Он хотел напомнить, что в пятнадцатом году союзники тоже требовали наступления и последовал удар на Перемышль. А потом немцы прорвали фронт у Горлицы и пришлось оставить Волынь, Боковину, Галицию, Польшу. А господа союзники поддержали героически сражавшуюся русскую армию только телеграммами. Но его опередил второй генерал:
   – Силы армий генерала Брусилова стягиваются на исходные позиции, Ваше Величество.
   – Нельзя ли это сделать поскорее?
   – Государь, для успешного наступления не хватает некоторых данных разведывательного характера, – глуховатым баском пояснил моложавый генерал. – Как только мы их получим, Брусилов начнет.
   Николай примял в малахитовой пепельнице недокуренную папиросу и недовольно спросил из полумрака:
   – Что же мешает получить эти данные?
   – Австрийская контрразведка, Ваше Величество, – с легким поклоном ответил генерал. – Осмелюсь просить отсрочки еще на две-три недели для завершения работы.
   – Это долго, – помолчав, вздохнул царь. – Поверьте, господа, мне тоже не сладко выдерживать постоянный натиск послов союзников.
   Лысоватый генерал сделал шаг вперед и, почтительно наклонившись, проговорил:
   – Командующий Юго-Западным фронтом Алексей Алексеевич Брусилов телеграфировал, что он с нетерпением ждет недостающих данных агентурной разведки. Как известно Вашему Величеству, командующий всегда был склонен к скрупулезной проработке операций, а наши потери и так весьма велики.
   – Да, я знаю, знаю, – согласно покивал Николай и взял из шкатулки новую папиросу. – Хорошо, господа, можете быть свободны. Но не забывайте: я жду от вас добрых вестей с неменьшим нетерпением, чем генерал Брусилов.
   Военные поклонились, четко повернулись и вышли. Дежурный конвойный казак в черной черкеске неслышно притворил за ними двери кабинета.
   – По-моему, Владимир Михайлович, вы огорчили государя, – промокая платком взмокшую лысину, шепнул пожилой генерал.
   – А что прикажете делать? – огрызнулся моложавый, стараясь тихо ступать по навощенному узорчатому паркету дворцового коридора. – В Вене опять осложнения. Или вы, уважаемый Николай Владиславович, полагаете, что ведение агентурной разведки не сложнее партии в вист? Тут и голову можно сложить! А Брусилов и шагу не ступит без полных и точных разведданных. И правильно сделает!
   – Что, стряслось нечто серьезное? – опять промокнул платком лысину Николай Владиславович.
   – Придется изворачиваться, как ужу под вилами, – влезая в рукава поданного денщиком форменного пальто на красной подкладке, сердито ответил Владимир Михайлович. – Уповаю на опыт и хладнокровие наших людей, на их преданность Отечеству. Вывернемся!
   – Дай бы то Бог, – размашисто перекрестился Николай Владиславович, выходя из дворца в сырую и ветреную весеннюю темноту к ожидавшему у подъезда автомобилю. – Дай бы то Бог!..
* * *
   Курт Барток аккуратно сложил листы «Нейе Фрайе Пресс» и, прикрыв ими голову, развалился на стуле, выставленном на солнышко у дверей его фотоателье, располагавшемся в старом доме на центральной площади небольшого австрийского городка. Май месяц только начался, а уже пекло, как летом.
   Услышав торопливый стук трости по плиткам тротуара, он лениво поднял руку и, сдвинув прикрывавшую глаза газету, поглядел: кто это спешит и куда? Городок маленький, почти все его обитатели знали друг друга если не по именам, то в лицо. Увидев учителя Вайнерта, фотограф приветливо улыбнулся:
   – Доброе утро!
   – И вам доброе утро, господин Барток. Читали «Райхпост»? Под Верденом продолжаются кровопролитные бои. Скоро мы свернем шею лягушатникам и откроем дорогу на Париж.
   – Да, да, – согласился Курт, не желая спорить с экспансивным Вайнертом. Бои под Верденом продолжались уже два с лишним месяца и пока не очень похоже, чтобы кайзеровским войскам удалось сломить стойкое сопротивление французов. – Будем ждать новых побед.
   – Я бегу на станцию, – пританцовывая от нетерпения, сообщил учитель. – Телеграфист всегда сообщает мне самые свежие новости еще до их появления в газетах.
   Проводив его взглядом, Барток снова прикрыл лицо газетой и подумал, что два сумасшедших для их маленького местечка пожалуй слишком. Первым был контуженный словак, откликавшийся на прозвище Шама, а вторым фотограф считал учителя Вайнерта. Правда, другие жители городка не разделяли взглядов Курта. Может быть, потому, что учитель прожил тут всю жизнь и его странности перестали бросаться в глаза? Зато Шама появился здесь в первый год войны и вначале был встречен как герой, но потом вернулись другие увечные, патриотический пыл утих и на них перестали обращать внимание.
   Словак, потерявший не только память, но и всех родных, жил у доброй старушки на окраине, перебивался случайными подачками и мелкими приработками, а тех, кто не имел собственного дела или не состоял на службе, обитатели городка считали убогими умом. За два года сумасшедший сделался как бы непременным атрибутом городских улочек и только жандарм Геллер сердито бурчал в усы, когда Шама, встав по стойке смирно, отдавал ему при встрече честь, поднимая два пальца к непокрытой лохматой голове. К счастью, словак не испытал холодка отчуждения и настороженного интереса к чужаку, который первое время чувствовал Барток, перебравшийся сюда несколько лет назад с севера. Шама всегда был весел и беззаботен, словно птица; он то на какое-то время исчезал, то появлялся вновь, словно неведомая сила властно влекла его обратно в тихий провинциальный городок. О природе этой силы фотограф имел некоторое представление, но предпочитал на подобные темы не распространяться, даже когда немного перебирал в приятельской компании.
   Ага, а вот и сам Шама, легок на помине – о появлении контуженного фотографу сообщили стук дверей и звяканье колокольчиков в соседних лавках – словак исправно обходил их каждое утро, надеясь выклянчить пару мелких монет у бакалейщика, торговца мануфактурой или у толстого перса Аббаса, державшего магазин ковров и снабжавшего местных рукодельниц отличной шерстяной пряжей. Как истинно правоверный мусульманин, перс обычно не отказывал в милостыне, придерживаясь завета пророка, сказавшего, что богатства дадены во временное пользование на земле и распорядиться ими надо во благо прочим единоверцам, богатств не имеющим. К нищим на Востоке всегда благоволили и, учитывая, что Аллах всеведущ, а единоверцев в городке нет, Аббас вздыхал и, жалостливо прицокивая языком, подавал словаку.
   Вскоре солнце закрыла тень. Сняв покрывавшую его голову газету, Барток увидел рослого, пестро одетого человека с копной густых, давно не стриженных волос.
   – Дай петников на пивечко, – протянув громадную грязную ладонь, попросил словак, мешая немецкие и чешские слова. – Дай?
   – Пятаков тебе? – пробормотал фотограф, шаря в жилетном кармане. – Смотри, выпьешь и набузишь, а Геллер тебя запрет в холодной. На!
   – Пан такой добрый, пан такой щедрый! – получив монетку, затянул Шама, бестолково размахивая длинными мускулистыми руками.
   – Все, все, иди, – поднявшись, чтобы вернуться в ателье, улыбнулся Барток. – Сегодня больше не проси.
   – Кавка [1] прилетел, – помогая ему внести в прихожую стул, шепнул словак. – Жди.
   И, громко рассмеявшись, пошел через площадь, бухая по брусчатке грубыми солдатскими ботинками.
 
   Остановившись на пороге, Барток поглядел вслед сумасшедшему, наблюдая, как тот вежливо раскланивался с фонарными столбами, корчил страшные рожи своему отражению в зеркальных стеклах чисто протертых витрин и лихо отдавал честь встречным прохожим. Интересно, куда теперь отправился Шама? Скорее всего, на станцию, – поглазеть на проходящие поезда и оставить утреннюю выручку в буфете. Все как всегда, когда одно утро удивительно похоже на другое, разве за исключением переменчивой погоды, новых сообщений с фронтов и неуклонно растущих цен. Впрочем, сегодня особое утро, поскольку прилетел Кавка!
   – О, госпожа Осовская! – галантно раскланялся фотограф, увидев хозяйку соседней кондитерской. – Доброе утро! Не желаете сделать снимок на память об этом чудесном дне? У меня прелестная новая декорация в павильоне. Зайдете?
   Чего греха таить? Встречаться с госпожой Осовской всегда приятно. И не только потому, что она владела двумя пекарнями и кондитерскими, а более всего потому, что госпожа Осовская была тридцатилетней бездетной вдовой весьма привлекательной наружности и, кажется, не без оснований позволяла Бартоку питать надежды на дальнейшее развитие их отношений.
   – Пожалуй, – протянула кондитерша, томно прищурив глаза. – Вы всегда так любезны и обходительны, дорогой господин Барток, что я не могу вам отказать…
* * *
   Работавший у приоткрытого окна нотариус Нерат оторвался от делового письма, приподнял голову и прислушался к голосам, доносившимся с улицы. Похоже, пройдоха Барток опять обхаживал излишне доверчивую госпожу Осовскую? И что ее только тянет к фотографу, как будто в городе больше нет ни одного приличного мужчины? Ну, к примеру, сам Нерат, чем не жених? Конечно, он был старше Бартока, не носил усов и изрядно полысел, зато его счет в банке значительно солиднее. И дом лучше, а если соединить его умение вести дела с кондитерскими и пекарнями, доставшимися вдове в наследство от покойного старого Осовски, то…
   Раздраженно бросив на конторку перо, нотариус откинулся на спинку стула и засунул ладони под широкие подтяжки – черт разберет этих баб! В свое время он все достаточно ясно растолковал вдове и предложил ей руку и сердце, но она ему категорически отказала. Вот уж действительно, женская логика – отсутствие всякой логики. И ума тоже! Был бы у нее ум, разве она заводила бы флирт с Бартоком – полунемцем-полувенгром, полусловаком и еще черт знает полукем. Правда, справедливости ради надо отметить, что свое дело фотограф знал отлично и не сидел без денег даже во время войны, когда у многих финансы пришли в полное расстройство.
   Поколебавшись, нотариус встал и прошел в угол комнаты, за печь. Вздыхая и кривя губы, он поднял висевший на стене коврик, когда-то купленный в лавке Аббаса, вынул специально сделанную заслонку и открыл нишу в стене, изготовленную для подслушивания разговоров фотографа с вдовой. Злорадно усмехаясь, – воркуют, голубки, не зная, что каждое их словечко становится достоянием ушей незримо присутствующего при разговоре нотариуса, – Нерат приник к нише, чувствуя, как от волнения взмокли ладони.
   Бесстыжая, она там хихикает, как будто ее щекочут. А, может, так и есть на самом деле?
   О, если бы он мог прибить проклятого Бартока! Но фотограф весьма крепкий мужчина и нотариусу вряд ли удалось бы с ним справиться. Проклятье! И возраст у соседа не тот, чтобы его загребли в армию, а очередь призыва его года подойдет, видимо, не скоро. Тогда он вполне успеет отправиться на фронт, оставив здесь уже не вдову Осовскую, а госпожу Барток. Глядишь, еще умудрится сделать наследничка своему фотоателье и взятым в приданое пекарням и кондитерским. И вдова хороша – трясет подолом!
   Нерат резко обернулся – ему показалось, что за окном комнаты мелькнула какая-то тень.
   Нет, почудилось. Это ветер шаловливо играл занавеской, пытаясь забросить ее край на разложенные на конторке бумаги…
* * *
   Проводив госпожу Осовскую, Курт открыл витрину и выставил в ней фотопортрет бравого кавалерийского офицера, картинно опиравшегося на длинную саблю. Пристраивая карточку в углу, под снимками светловолосых детей в матросских костюмчиках и добропорядочных бюргеров, пожелавших запечатлеться перед отправкой на фронт, Барток грустно вздохнул – где-то сейчас лихой гусар, принесший в августе четырнадцатого года в его ателье звон шпор, бряцание сабли и хвастливые заверения в скором полном разгроме русских? На прощание он твердо обещал фотографу, что тот уже к рождеству сможет открыть новое заведение в Москве или Петербурге. Ах, как это было бы хорошо! – и Барток снова грустно вздохнул.
   Однако он не привык долго предаваться бесплодным мечтаниям и потому отправился заниматься проявлением уже отснятых пластинок: клиенты должны получать заказанные снимки точно в обещанный срок.
   От этих занятий его оторвал звук колокольчика на двери: в ателье пожаловал новый посетитель. Проходя в приемную через павильон, Барток бросил взгляд на часы – половина первого.
   В приемной ждал высокий худой господин с седыми усами. Окинув взглядом его дорогой костюм и трость с костяным набалдашником, фотограф любезно улыбнулся:
   – Чем могу быть вам полезен?
   – Я хочу заказать кабинетный портрет, – сняв шляпу, глуховатым голосом произнес старик. – Непременно на бумаге с золотым обрезом. Имеете такую?
   – К вашим услугам, – слегка поклонился Барток, откидывая портьеру, закрывавшую вход в съемочный павильон. – Прошу. Заказ будет готов завтра к вечеру.
   – Неужели нельзя сделать раньше? – проходя в павильон и критически разглядывая его обстановку, недовольно поинтересовался клиент. Положив шляпу и трость на фальшивую лепную тумбу с вазоном искусственных цветов, он обернулся к фотографу. – Я хорошо заплачу.
   – Война, – сокрушенно развел руками Барток, предлагая старику кресло, – моего помощника забрали в армию и приходится все делать самому. Не желаете взять в руки какой-нибудь предмет, книгу, например?
   – Книгу? – поправив перед зеркалом галстук, переспросил старик. – Лучше ноты. Вагнера или Баха.
   – Здравствуйте, Кавка, – пожал ему руку Барток. – Присаживайтесь, если хотите, можете курить. Говорите свободно: мы одни и я никого не жду.
   – Спасибо, Искандер, – опускаясь в кресло, ответил Ворон. – Немного отдохнуть не мешает, на улице сущее пекло.
   Устроившись напротив гостя на стуле, Барток закурил и, наблюдая, как Кавка не спеша достал портсигар, вынул из него сигару и благоговейно раскурил ее, подумал, что его соратник за прошедшие годы совершенно не изменился и все так же свято соблюдал правила конспирации. Наверняка сначала он прогулялся около ателье, проверив выставлен ли в витрине условный знак, сигнализирующий о возможности встречи и отсутствии опасности, затем вошел и, от начала до конца, сказал все нужные слова пароля. И уйдет он тщательно запутав следы, словно сбивая с толку погоню. Потом только зашифрованное газетное объявление или скрывающийся под видом контуженного словака связной Ян, сообщат Бартоку о новой встрече с Кавкой – доверенным лицом резидента разведки русского Генерального штаба в Австро-Венгрии.
   Ни настоящего, ни вымышленного имени Кавки фотограф не знал. Для него он только Ворон, – старый, худой, с большим унылым носом и щеточкой седых усов. Да и кому, кроме людей на Дворцовой [2], известно истинное имя Кавки? По крайней мере, Бартоку ведать этого не положено и он никогда не проявлял ненужного любопытства.
   Бессонными ночами он иногда раздумывал, владеет ли Ворон тайной провинциального фотографа Курта Бартока? Знает ли, что Барток на самом деле войсковой старшина [3] Владимир Кривцов, или принимает его за обычного агента разведки, имеющего конспиративный псевдоним «Искандер»?
   Впрочем, и сам Кавка может быть австрийцем, венгром или чехом, давно и прочно связанным с русской разведкой. По крайней мере, немецким, венгерским или чешским языками, он владел, как родными, причем двумя последними значительно лучше Кривцова, хотя тот постоянно старался совершенствовать свои познания. Но зачем сегодня приехал Ворон? Просто так, без важного дела, которое нельзя доверить ни шифрованному письму, ни связному он не появился бы столь неожиданно.
   – Я не мог вас заранее предупредить о встрече в связи с некоторыми неприятными событиями, – выпустив густой клуб сигарного дыма, негромко начал Кавка.
   – Слушаю, – подобрался Барток-Кривцов.
   – Для начала возьмите вот это, – гость передал ему конверт. – Здесь деньги. При нынешней дороговизне они пригодятся.
   – Благодарю, – спрятав конверт в карман, откликнулся Владимир и повторил, – слушаю вас.
   – Я не располагаю временем, поэтому буду краток. Как говорили древние: разумному достаточно, – улыбнулся бледными губами Ворон. – Есть срочное задание. В Вене успешно работал наш человек, которому удалось получить крайне интересные сведения, заглянув в бумаги самого Прейслера.
   У Кривцов едва слышно присвистнул – это казалось ему невероятным! Когда началась война, австрийская разведка направила в отдел III-б в Берлине штабс-капитана фон Флейшмана, которого тепло принял новый глава разведки Германии полковник Брозе, сменивший майора Вальтера Николаи, отправившегося налаживать разведывательную работу в штабе главного командования германской армии. В свою очередь, немцы прислали в Вену военного чиновника Вильгельма Прейслера – опытного разведчика, взявшего на себя труд по координации усилий разведок союзных держав. И вот агенту русской разведки удалось заглянуть в его бумаги?
   – Как оказалось, удача была кратковременной, – снова затянувшись сигарой, печально покачал головой гость. – Господин случай смешал наши карты и разведчик попал под подозрение.
   – Его арестовали? – уточнил Кривцов.
   – Пока нет, но держат на крючке, взяв под наружное наблюдение. Контрразведка еще ничего не знает точно, но сильно подозревает и хочет прежде, чем захлопнет западню, вытащить все связи.
   – Понятно, – протянул фотограф.
   Видимо, предстоит боевая операция. Агента надо вытащить из Вены из-под носа австрийской контрразведки и переправить на надежную явку. Или забрать у него полученные данные, не попав в поле зрения полиции. Что же, такое уже приходилось проделывать, придется попытать счастья вновь.
   – Я не могу вам приказывать пойти на смертельный риск, – тихо сказал Ворон, – но прошу сделать это. Сведения очень ждут в Генеральном штабе, а получить их можно только в том. случав, если будет спасен агент. Поверьте, сведения крайне важные.
   Кривцов встал, прошелся по павильону, обхватив плечи руками, словно ему вдруг стало холодно. Откинув занавеску в углу, скрывавшую маленький дощатый помост с пудовыми гирями, поднял одну, подкинул на широкой ладони и поставил на место. Почесал в раздумье гладко выбритый подбородок:
   – Я могу взять с собой Яна?
   – Нет, – вздохнул Ворон. – Он нужен здесь. И, главное, втроем вам вряд ли удастся уйти…
* * *
   Нерат аккуратно сложил законченное письмо и начал надписывать адрес клиента на конверте. А мысли все еще вертелись вокруг проклятого Бартока и прелестной госпожи Осовской, мешая как следует сосредоточиться на делах.
   Видимо, фотографу уже удалось достичь того, чего долго и безуспешно добивался нотариус? Не зря же вдовушка так хихикала? И потом, они же почти не говорили! Значит, им не нужны слова: их заменяли взгляды, улыбки, ласки!
   Нерату вдруг стало душно и он рывком расстегнул ворот сорочки, сдавивший потную шею: Боже, неужто ему без конца предстоит мучиться ревностью? А ее еще более подогревало чувство оскорбленного достоинства, оставляя в душе непроходящую горечь при виде торжествующего счастливого соперника.
   Отбросив перо, нотариус встал и подошел к окну – кажется, мимо опять прошла госпожа Осовская, направляясь к любовнику? Они совершенно потеряли всяческое представление о стыде!
   Не в силах совладать с собой, Нерат метнулся к потайной нише и прислушался. Через минуту брови его удивленно поползли вверх, а пальцы сами собой оказались во рту – в минуты чрезвычайного волнения господин Нерат, по оставшейся с гимназических времен привычке, грыз ногти…
* * *
   – Хорошо, – облокотившись на фотокамеру, согласился Кривцов – куда уходить в том случае, если все удастся.
   – Постарайтесь, чтобы удалось, – веско сказал Ворон. – А куда уходить? В сложившейся ситуации мы не можем рисковать теми, кто будет продолжать работу в Вене. Кроме того, когда птичка упорхнет из клетки, ее сторожа начнут охоту по всей империи. Надо вытаскивать нашего человека в нейтральную страну и оттуда отправлять домой. Давайте решать вместе, как и куда, – вынув из жилетного кармашка часы с монограммой, он откинул крышку и посмотрел на стрелки. – Решать сейчас, поскольку вечером я обязательно должен быть на месте, а впереди еще дорога.
   Владимир задумался. Да, Кавка не ставил легких задач: до любой нейтральной страны из Вены не так просто добраться. Перейти фронт? Нет, слитком велик риск. К тому же, прифронтовые районы разделены на зоны, въезд в которые гражданским лицам разрешен только в исключительных случаях. Конечно, можно попросить Ворона достать такое разрешение, но…
   Так, попробуем проработать этот вариант. Из столицы ближе всего до Италии, рядом, за Альпами, нейтральная Швейцария, а там недалеко и союзная Франция. Однако, если удастся вырвать агента из лап полиции, именно на этом пути их скорее всего и будут ждать – на дороге к Тирольскому фронту, где только в марте отгремело сражение за Изонцо. На пути окажутся разведотделы в Лайбахе или в Адельберге, где обосновался капитан разведки Афан. А в Граце, знаменитом своими канарейками, сплел густую паутину тайных осведомителей начальник разведотдела армейской группы в Каринтии капитан Лакон, в целях конспирации предпочитающий носить мундир инженерных войск. И еще предстоит обойти разведотделы в Инсбруке, Боцене и Фельдкирхе. С другой стороны границы может подкарауливать агентура капитана флота Рудольфа Майера, сидящего резидентом в Цюрихе. Серьезные противники: по первому сигналу тревоги они поднимут на ноги всю полицию и жандармерию, выставят заставы на дорогах и перевалах.
   Тогда куда? Подаваться на восток, к Карпатам, или попытаться прорваться в другую сторону – на юг, к грекам?
   Стоп! Как он мог забыть о Румынии, все еще умудрявшейся сохранять хотя и призрачный, шаткий, но нейтралитет? В Трансильвании традиционно сильны позиции русской разведки, а в феврале этого года русского военного атташе в Бухаресте полковника Семенова сменил полковник Татаринов, ранее служивший в Софии и доставивший там немало неприятных минут руководителю болгарской разведки майору Таскову. Татаринов имел славу отчаянного волокиты и забубенного картежника, но в русском Генеральном штабе знали, что делали, отправляя его в балансировавший на грани войны Бухарест, – под маской кутилы и бонвивана скрывался умный, тонкий и опытный профессиональный разведчик, составивший прекрасный дуэт в организации агентурной работы на Балканах с русским резидентом в Константинополе генерал-майором Помынковским.
   – В Вене занимается Румынией капитан Чибур, – словно подслушав мысли Кривцова, усмехнулся гость. – Совпало?
   – Значит, едем в Бухарест? – спросил Владимир.
   – Пожалуй, это единственно верное решение, – снова поглядев на часы, ответил Ворон. – Я дам вам надежную явку в Борло, – буднично сообщил он. – Если попробуете воспользоваться железной дорогой через Бухс—Вену—Будапешт и, далее, через Предеал в Румынию, тогда придется проходить пограничный контроль и таможню. Впрочем, таможенники вряд ли вас сильно обеспокоят, а что касается венгерской пограничной полиции, то сам граф Тиссо признал ее весьма неудачной организацией. Я, знаете ли, склонен ему верить, он лишен чувства ложного патриотизма. Но все же… Может быть, лучше через Сербию?
   – Там партизаны воеводы Бабунского и сербского майора Тернокоповича, не дающие покоя австрийцам, – откликнулся Кривцов.
   Его так и подмывало сказать – хрен редьки не слаже! На этом пути разведпункты в Аграме [4], отделы контрразведки в Мэриш-Острау, Будапеште, Темешваре и Германштадте, до черта полиции и войск. Хотя, в какую сторону не кинься, везде подстерегала смертельная опасность.