– И как только человеческие гены до такого дошли? – спросил я Рейда.
   – Загадка любви, – ответил он. – Я так думаю.
   Шелли нудил о химии любви, но для химии жизни требуется непрерывно избавляться от антигенов. Айра, похоже, об этом не догадывался. Адам, собственно говоря, тоже.
   Но я не жаловался: Айрин СРМ оказался нам на руку.
   – Шикса таки уволокла куда-то свой шмуц – хвала господу! – а ты что делаешь, Айра? Пашешь круглые сутки, чтоб только с ее свинством не расстаться, – сказала Фэйт Фишблатт, его мать.
   – Быть маньяком чистоты нездорово, – ответил он.
   От Цыганки нахватался. Никаких шансов на спасение.
   – Нездорово? Тетя Джемайма это место не оздоровила бы, даже если б работала в полторы смены. – И Фэйт выволокла в гостиную орудия чистки: ведро, швабру, совок и даже пылесос.
   Айра сел:
   – Прекрати, мама. Если бы твой врач тебя сейчас увидел, он бы тебя в больницу упрятал.
   Она стянула с головы платок и взбила прическу.
   – Ну ладно, страдалец. Живи уже как свинья. Пусть гитана тебя дальше изводит. Да кто я такая, чтобы вмешиваться?
   Орудия чистки торчали посреди гостиной неделю – великолепным трофеем, склоненным пред нами штандартом.
   Айра теперь готовил меньше, зато стал ужинать перед телевизором, любезно расширив наши угодья. В раковине копилась посуда. Пастбища в раковине популярностью не пользовались – слишком длинны отходные пути, – но теперь превосходная добыча оправдывала риск.
   Гаргантюа слюной приклеил себе над жвалами человеческую ресницу, скрутил ее в роскошные усы и встречал сограждан, прибывающих на край раковины:
   – Месье, мадам, добрый вечер, бон суар. Аншанте. Сегодня я вам рекомендую: альбакор из Тихого океана, шестидневной выдержки, чуть сдобренный подкисшим майонезом, и – ах! мадам и месье, он просто лопается от газа, будто чудное пенистое бургундское. Бон аппетит!
   Обвязав себе усики и ноги ростками люцерны, Гудини распорядился, чтоб его сбросили в протухшее месиво из хрена и фаршированной рыбы. Через четверть часа под гром усикоплесканий на поверхность вынырнула голова – все ноги свободны.
   Над зловещими пророчествами Бисмарка теперь насмехались.
   – Что скажешь, Псалтирь? Думаешь, я дурак?
   Я пожал плечами, доедая зернышко бурого риса, прилипшее к телевизионному пульту.
   – Животное не может все время жить на краю, – сказал Бисмарк. – Оно либо умирает, либо приходит в себя. Я боюсь, Айра не умрет. – Он положил лапу на мой панцирь.
   – Я видел будущее этой квартиры… Тебе интересно?
   Левым усиком я махнул в направлении столовой.
   – Вот-вот райская жизнь грянет?
   – Грубштейн.
   Может, они правы. Может, он и впрямь дурак. Я поверить не мог, что у нас такое большеногое, толстобедрое, жирножопое, брюхастое, сиськастое, толстогубое и узкоглазое будущее; что оно в полтора раза шире и несколькими дюймами ниже Цыганки. Руфь Грубштейн была подружкой Айриного кузена Хови; время от времени она забегала в гости. Айра доказал мне, что самцы этого уродливого вида способны бесконечно приносить неестественные жертвы, чтобы добиться едва ли менее уродливых самок. Пусть Айра дегенерат, но я все равно не понимал, как он примирится с внешностью этой особи.
   Но Бисмарк был так уверен, что я все-таки сомневался. Целую неделю я сидел на карнизе над головами Руфи, Аqры и Хови. Айра был вежлив, но по-прежнему подавлен. Хови над ним осторожно посмеивался. Руфь как-то умудрялась разряжать обстановку, и я не очень понимал, каким образом. Однако Айра не затруднял себя ни благодарностью, ни интересом к ее персоне.
   Руфь упорно возвращалась. Через несколько недель она уже мягко управляла беседой, так что Айре удавалось вставлять какие-то замечания насчет юридической помощи неимущим – единственное, что он мог обсуждать с былым энтузиазмом.
   Как-то днем она взяла с полки и открыла том «Завоевание Новой Испании».
   – Это учебник? У нас в университете был курс по мексиканской культуре. Никогда не забуду одну иллюстрацию – гравюру, кажется, – где ацтеки вырвали сердца у еще живых конкистадоров. – И Руфь захлопнула книгу. Два крошечных Блаттелла Кортесус пронзительно закричали.
   Айра поведал ей то немногое, что помнил о трагической судьбе Монтесумы. Хови рассказал историю о «мести Монтесумы», в которой самая трагическая участь выпала самому Хови. Руфь хохотала.
   – Я была как бы влюблена в Монтесуму – такой ранимый принц. Вот странно – я до сих пор что-то помню. Может, потому что я так и не доучилась. Мы бойкотировали весь последний курс – война, расизм в Америке, студенческие выступления, все такое. Кажется, уже так давно. Куда делся наш идеализм?
   У Аиры блестели глаза. Руфь пробуждала его к жизни.
   Как-то на следующей неделе, сварив капуччино, Руфь принялась мыть скопившуюся в раковине посуду. Она методично уменьшала количество грязной посуды при каждом удобном случае – и примерно через месяц одолела всю гору. В гостиной она время от времени вставала с места, украдкой подбирала с пола какую-нибудь тряпку и относила в корзину с грязным бельем в ванной.
   – У нее что, цистит? – спросил однажды Айра у Хови после четвертой такой вылазки.
   Вскоре ее опрятность переросла в эпидемию.
   – Теперь дошло? – спросил Бисмарк.
   – Все равно она просто гость, – ответил я. – У нее впереди много испытаний.
   Впервые встретившись с Руфью, Фэйт Фишблатт дала волю своему языку. Она воодушевленно разглагольствовала о падении нравов в поколении ее сына, о быстром дешевом сексе взамен прочных обязательств; и – «какой позор, дорогуша, нынче люди понятия не имеют, как сделать друг друга хоть чуточку счастливее».
   Айра закатил глаза.
   – Что скажешь, милочка? – спросила Фэйт. Ее рыжие брови изогнулись вопросительным знаком.
   Руфь улыбнулась:
   – Думаю, вы абсолютно правы.
   В тот же вечер Руфь уже записывала рецепты – Фэйт клялась, что они ценятся на вес золота.
   Но главной соперницей Руфи оставалась Цыганка. Однажды ночью, сидя за пачкой лукового супа в шкафчике, Суфур заметил:
   – Цыганка вернется и надерет эту жирную задницу, не тронув ее пальцем и не говоря ни слова. Толстуха сюда больше не сунется.
   – Ха! – отозвался Рейд. – По сравнению с Руфью она сложена, как мальчишка. Такова проблема этого биологического вида. Вся суть гендерной неразберихи.
   – Руфь Аиру и не спросит. Признает власть народа и удалится в изгнание, – возразила Роза Люксембург.
   Я ей не особо поверил, но мне определенно нравилось, как она сейчас пахла.
   – Почему ты решила, что она распознает более сильные феромоны? – спросил Бисмарк.
   – Какое людям дело до феромонов? – улыбнулась Роза. – Им важны объекты эксплуатации – как с обложки журнала «Вог».
   – Руфь – настоящая женская особь, – сказал Рейд.
   – Не стоит ее недооценивать, – согласился Бисмарк.
   – Как раз ее я ценю. А вот Айру приходится сбросить со счетов. Мужчины.
   Я кивнул и придвинулся к ней ближе. Что-то назревало в моем маленьком теле.
   Возможно, предаваться воспоминаниям глупо, но, по-моему, величайшая трагедия нашей колонии в том, что Цыганка не вернулась немедленно. В ее отсутствие Руфь успешно стирала ее образ из лихорадочного Айриного мозга. Ее тактика была весьма изобретательна: она нежно отколупывала струпья, пока Айра не истек Цыганкой прямо на Руфь. Первый всплеск – и потребовалось совсем немного усилий, чтобы излияния об этой трагической и непостижимой утрате продолжались часами. Тошнотворные Айрины исповеди заставили Хови, а вместе с ним и нас бежать куда подальше, но Руфь…
   Руфь сидела с Айрой на диване в гостиной. От сочувственно слушала и сладко говорила. Айра видел в ней самоотверженную наперсницу и грубо плевал на ее женскую гордость. Руфь держалась молодцом. Ее поведение меня нервировало, но Роза объяснила, что это временная тактика:
   – Она не намерена вечно оставаться ведром для его сентиментальных помоев, поверь мне.
   Мне было удобнее считать Руфь эгоистичной и амбициозной – а значит, естественной, – и в то же время я боялся, что естественная Руфь станет неодолимым препятствием к возвращению моей возлюбленной Цыганки.
   Вскоре Руфь уже господствовала на всех фронтах. Айра возвращался к жизни. Я ощущал, как балласт его зависимости смещается от Цыганки к женщине, готовой выслушивать рассказы о ней. Но и три месяца спустя он не проявлял никаких постыдных человеческих сантиментов. Никакого сексуального интереса. Я все еще надеялся на Цыганку.
   Как-то ночью мы с несколькими сородичами доедали почерневшее пятно томатного соуса на плите – как быстро переменилась наша диета! – и я попросил:
   – Объясните мне. Вы когда-нибудь слышали, чтобы двое животных в конце репродуктивного периода месяцами воздерживались от секса?
   – Надо подумать. Да, один подвид морских раков не размножается в условиях высокой концентрации сточных вод, – сказал Колумб.
   – И это все? – спросил я.
   – Все, – ответил он. – Ну, разумеется, еще священники и монахини.
   – Я уверен, Руфь – полноценная самка, – вмешался Бисмарк. – После того вчерашнего разговора об Американском союзе гражданских свобод я унюхал, что у нее под юбкой. От нее на милю разит гормонами. Я думаю, у Айры просто атрофированы железы.
   Роза скорчила гримасу:
   – Если бы. Я как-то ночью оказалась у него в спальне, так он в меня кинул салфеткой, полной спермы. Бррр. Спасибо, хоть свернул аккуратно.
   Я представил себе эту картину и мое сердце учащенно забилось.
   Клаузевиц выплюнул полную пасть углеводов.
   – Во всем ее внешность виновата. Он никогда ее не захочет.
   – Людям нравится, как они сами выглядят. Они даже фотографируются, – сказал Рейд.
   – Так и слизнякам тоже нравится, как они выглядят, – заметил Колумб. – Правда, видят они неважно. – Вот – это и называется естественный отбор, – сказал Бисмарк.
   И они с Суфуром дружески хлопнули друг друга усами.
   Следующие недели были душераздирающими. Каждый невинный жест приводил меня на грань нервного срыва. А в понедельник, в 11.35 вечера, зазвонил телефон. В одиннадцать Айра в последний раз обошел квартиру, развесил одежду, завел часы, почистил обувь и принял душ. В 11.20 он откинул с безупречно заправленной постели покрывало и лег. Он возобновил этот ритуал недавно и отклонялся на несколько минут, не больше.
   Он сонно снял трубку:
   – Алло. Руфь?.. А?.. Давай сначала. Ты потеряла ключи?.. В такси?.. Как зовут водителя?.. А может, раньше?.. А ты искала?.. Как ты попала в дом?.. Консьерж еще не лег?.. Ох, боже мой, он теперь до самого Рождества не успокоится.
   Я вскарабкался на тумбочку послушать, что говорит Руфь.
   – Я хожу по квартире, ищу следы – может, тут кто-то был. Я умру, если он копался в моих вещах.
   Такой возбужденной и визгливой я ее ни разу не слышал. Но так ли уж она расстроена?
   – Прости меня, Айра, я никак остановиться не могу. Я так нервничаю. Тебе, наверное, спать надо?
   «Для нас всех так было бы лучше», – подумал я, оглядывая тумбочку. Я искал что-нибудь тяжелое, чтобы свалить ему на голову.
   – Не глупи, – сказал Айра. – Что ты будешь делать?
   – Я хочу остаться здесь, но точно не смогу заснуть.
   – А валиум у тебя есть?
   – Я не хочу снотворного. А вдруг кто войдет, какой-нибудь психопат или насильник? Ой, я не знаю, Айра, я совсем расстроилась.
   Айра нашарил на тумбочке очки и посмотрел на часы.
   – Тебе есть где сегодня переночевать? А утром поменяешь замок.
   – Да толком негде. Я никому не могу позвонить, поздно уже. Прости, что тебя тревожу в такое время. Я ни за что бы не стала, просто очень испугалась. От каждого шороха подскакиваю.
   Бисмарк влез ко мне на тумбочку. Айра оперся на локоть.
   – Диктуй адрес, я сейчас приеду.
   Руфь замялась, потом сказала:
   – Очень мило с твоей стороны, но я больше не могу здесь оставаться. Мне нужно выйти.
   – Но куда?
   – Не знаю… просто выйти…
   В ту же секунду она получила приглашение. Бисмарк поник головой. Он не злорадствовал – ему суждено было страдать вместе с остальными.
   Руфь, должно быть, звонила прямо из подъезда, уже в пальто и с сумкой, потому что явилась на удивление быстро. Айра едва успел еще раз почистить зубы, когда раздался звонок. Она вошла, уронила сумку на пол с видом несчастным и беспомощным. И если при этом внутри звякнули не ключи, значит, она таскала с собой коллекцию металлолома. Глаза ее наполнились слезами, она склонила голову Айре на грудь, обхватила его руками. Массивные груди прижались к его желудку. Его ноздрей достигло облако духов.
   Три недели спустя она переехала к нам.
   – Надеюсь, теперь ты доволен, – сказала Джулия Чайлд Бисмарку.

Террор

   Прошло две недели. Как-то мы с Бисмарком весь день провели на разведке в книжном шкафу. Хотя в нашем рационе еще не произошло радикальных перемен, мы предполагали, что однажды наступит день, когда придется обходиться запасами библиотечного клея. Но открытие нас потрясло: все пастбища жестоко сожраны расплодившейся колонией. Целая библиотека фактически обесценилась – множество старых Айриных томов Руфь заменила новенькими, с несъедобным синтетическим клеем космической эры.
   – Давай в другой раз, – предложил я. Когда мы спускались с полки, из корешка «По ту сторону принципа удовольствия» выполз Рейд, его тергиты и стерниты проскрежетали по ломкому капталу.
   – Танатос! – провозгласил он.
   Когда Руфь переехала к нам, Рейд вернулся на полку, отчаянно пытаясь понять человеческое племя. И хотя библейская ноша изматывала меня, Рейда угнетало бремя знания еще более ужасного.
   Мы с Бисмарком досадливо переглянулись: мы были не в настроении для замысловатых оправданий человеческого поведения.
   Рейд спрыгнул на полку и преградил нам путь.
   – Тяга к смерти. Правда! От этого у меня в детстве была такая изжога.
   – Тяга к смерти – стоять на полке при свете дня, – сказал я.
   Глаза Рейда сверкали.
   – Эта женщина, эта самка, вы ее видели? Находчивая, умная, превосходный манипулятор. А ее гигантские железы вы видели? Хо-хо! Будь я на пару лет моложе…
   – Тебе всего шесть месяцев, – перебил его Бисмарк.
   Рейд продолжал:
   – И что она знает о самце, которого избрала? Что его последняя пассия вела себя как «черная вдова». Что во время кризиса он слабеет и становится легкой добычей для болезней. Если их гены перемешаются, ее род обречен на гибель. Зачем она это делает? Фрейд обнаружил у индивидуума тягу к смерти. Я думаю, это распространяется на вид целиком.
   Бисмарк кивнул.
   – Я всегда так и думал. Психиатры, неонатологи, трансплантологи, социальные работники, демократы – все они ценятся за то, что помогают размножаться особям, сводящим к нулю шансы на выживание целого вида.
   – Получается, лишь некомпетентность этих профессионалов и сохраняет вид, – сказал я.
   – Так и есть, – ответил Рейд, по корешку Малиновского спускаясь на нижнюю полку. – Танатос некомпетентен или его вообще нет…
   Этот разговор крутился у меня в голове, когда я вернулся на кухню. Я осторожно подглядывал за Руфью. Она вошла, сняла жакет. Строгая юбка обтягивала ее толстые и крепкие ноги, ее широкие бедра, идеальные для хранения оотеки. Слой жира по всему телу, даже на коленях и шее, дает ей шанс выжить во время непродолжительного голода и холода. И несмотря на все это, она считалась непривлекательной самкой.
   Дверцы шкафчиков взвыли – Руфь начала готовить ужин.
   – Айра, кухня уже никуда не годится. Шкафчики не закрываются. Стол растрескался. Почему ты ее не отремонтируешь?
   – Владелец квартиры задерет цену больше, чем стоит работа, – ответил Айра.
   – Тогда мы сами все сделаем, я всегда мечтала обставить кухню.
   – Ну, не знаю…
   – С такими дверцами тут заведутся жучки.
   – Я знаю, как держать их под контролем, – заявил Айра.
   Изнутри сотни трапезничающих граждан ответили ему уханьем и свистом.
   Через несколько дней Айра с кошмарным треском отодрал обои в углу.
   – Тут всегда все было старое, сколько я помню. На полу даже рисунок не различить. Видишь там маленьких лошадок?
   – Что ты делаешь? – спросила Руфь.
   – Это линолеум. Его больше не выпускают. Кое-какую утварь я у мамы забрал, она купила себе новую на тридцатую годовщину. Даже тогда это были древности.
   Он помолчал. Мне не понравилась его улыбка.
   – Я уже договорился. Мы здесь все переделаем. Добро пожаловать домой.
   Она захлопала в ладоши.
   – Правда? – Они поцеловались.
   Чуть позже в шкафчике Бисмарк сказал:
   – Это смерть. Быстро она – и мощно. Я и не думал.
   – Конец прекрасной эпохи, – с тоской прошептала Либресса.
   – Разговорчики! – рявкнул Клаузевиц. – Мы предугадаем их следующий ход. Создадим новые рубежи, удержим позиции!
   – Мы захватили эти шкафчики, захватим и новые, – сказал Сопля.
   – Это Руфь его заставила, – сказал я. – Нужно от нее избавиться.
   – Нет-нет, – возразил Рейд. – Это Цыганка. Загадила все кругом, а Руфь очищает от нее территорию. Ритуальное убийство. На этом она остановится.
   – Раз уж начала, какая разница, остановится ли? – покачал головой Бисмарк.
   И где же нам брать еду? За пределами шкафчиков ее было недостаточно, чтобы прокормить такую громадную колонию.
   В щель под дверцей прошествовал Суфур.
   – Ёпть, братва. Ваш рэп через всю комнату слыхать. Вас че, газом давно не травили?
   – Ты слышал новости? – спросила Роза.
   – Ага, круто, правда? – Он оглядел шкафчик. – Че с вами такое? Они тут обои сдерут, а мы свалим в дыру в стене. Зато потом сзади пролезем в шкафчики в любое время. И по полу не надо будет шмонаться. Там отличное здоровенное дупло, теплынь круглый год. Рай! Да вы на эту жирную задницу молиться должны.
   Все притихли. Об этом никто не подумал. Мы, оптимисты от истории, сразу решили, что перемены бывают только к худшему. Что это: Айрин хитрый психологический ход или у нас уже сдают нервы?
   Когда Айра и Руфь легли спать, сотня граждан принялась обшаривать деревяшки – и наконец в столовой обнаружили плинтус, который стал нашим новым домом. Мы принялись таскать туда запасы из шкафчиков. Ни я, ни Бисмарк не стыдились, что уподобляемся муравьям.
   Через пару дней Айра оставил на кухонном столе свой план ремонта, и мы изучили все: и шкафчики, и пол, и бытовую технику, что обеспечит пропитанием наших потомков. Суфур прав – чертежи выглядели многообещающе.
   Мы перетаскивали еду каждую ночь, пока Айра и Руфь не упаковали оставшиеся запасы в коробки и не отнесли их в кладовую. Айра возвел вокруг провианта бруствер из борной кислоты – странноватый поступок для человека, уверенного, что тараканы у него под контролем.
   Вечером Руфь встала на табуретку и сунула голову в шкафчик.
   – А это что за крапинки? – спросила она, увидев залежи наших фекалий за много поколений. Она смыла их губкой, прихватив заодно оставшиеся запасы и сувениры, что мы не успели унести.
   Потом оглядела все еще раз и дотянулась до задней стенки.
   – Что это? – спросила она, вытаскивая свернутые трубочкой банкноты.
   – Деньги? Маленькая заначка. Я предпочитаю иметь под рукой наличные, на всякий случай, – объяснил Айра.
   – Заначка? Да здесь сотни долларов! Они должны приносить доход. Или ты не веришь в банкоматы?
   – Бабушка учила меня старому еврейскому правилу: «Храни треть богатства наличными – на случай, если придется бежать; треть золотом – на случай, если гои не примут наличных; и треть вкладывай в недвижимость – на случай, если гои не продадут землю».
   Руфь расхохоталась.
   – Итак, у тебя есть договор об аренде, парочка золотых пломб и немножко грязных купюр в кухонном шкафу. Очень, очень традиционно, Айра.
   Он забрал у нее банкноты.
   – Пригодятся. Мало ли что.
   Назавтра в восемь утра позвонили в дверь, и вся колония выстроилась на карнизе в прихожей встречать Спасителя. Спаситель явился в образе сутулого азиата средних лет.
   Айра провел его на кухню и показал план.
   – Новый холодильник открывается в другую сторону, – сказал Айра.
   Азиат прищурился.
   – Холодильник! Будет! Открываться! В другую! Сторону! – повторил Айра медленно и громко. Как все люди, он не мог допустить, что его мир – не единственный.
   Азиат сморщился, лицо прорезали глубокие морщины.
   Айра вернулся к плану, тыча в каждый символ, а затем – в соответствующий предмет. Теперь Азиат улыбался и кивал.
   Когда Руфь и Айра ушли, Азиат убил несколько часов на изучение плана. Он подошел к порогу и заглянул в комнату. Зловеще проторчал там с полчаса. Внезапно скакнул через всю кухню с живостью, какой я никогда за людьми не замечал. У окна он снова окаменел. Развернул план. А затем, к нашему изумлению, ушел, даже не начав работу. Нам стало не по себе.
   Той ночью я подчеркнуто галантно поделился с Розой бисквитными крошками. Когда мы ели, наши усики скрестились. От ее запаха меня словно ударило током. Как быстро я вырос, однако. Раньше Роза лишь парализовывала и смущала меня, но сегодня я вдруг ринулся напролом.
   Я бросил крошку; я хотел только Розу. Я хотел взять ее прямо здесь, у обеденного стола. Но затем вспомнил, что сегодня за ночь, в редком порыве тараканьей сентиментальности придушил либидо и повел Розу в кухню. Мы поднялись по стене и скрылись в шкафчике над раковиной. Некогда я фантазировал, как здесь наша химия впервые сольется – среди дуршлагов, подставок для кастрюль и канделябров, убранных теперь в кладовую. Мы проскользнули под зовуще приоткрытую дверь. Я смаковал слабый влажный запах разлагающегося дуба с привкусом пищи, что когда-то здесь хранилась. Было что-то очень чувственное в ощущении покоробленного дерева под ногами. Кучи борной кислоты, давно затвердевшие и безвредные, еще лежали по периметру, будто скамейки в парке. Благоухание шкафчиков волшебным образом смешалось с запахом Розы, мне не терпелось пройти инициацию. То был наш последний шанс – провести ночь в обреченном романтическом месте, и мы совокуплялись неистово, безрассудно, подобно юным человеческим особям, до самого утра.
   Аякс, Камэй, Мистер Мускул, Вошь-энд-Гой, Бинго и сиротки Фэйри тоже пришли провести эту последнюю ночь в шкафчик над раковиной. И Бисмарк с Барбароссой пришли – они выросли в коробке для металлических мочалок. Утром под плинтусом царила меланхолия.
   В восемь утра Азиат явился вновь, уже с рабочей сумкой. Когда Айра и Руфь ушли, он дотошно осмотрел прилегавшие к стене края шкафов. Мне хотелось знать, как он осквернит их своими доисторическими инструментами. Он извлек болты и шурупы, потыкал штукатурку, а затем, встав в позу мастера восточных единоборств, накинулся на шкафчики и сорвал их со стены – быстро, почти бесшумно. Штукатурка слегка осыпалась только в одном месте, в остальном стена не пострадала. Мы посмотрели на Суфура.
   – Не бэ, – сказал тот. – Когда он их снова повесит, вся штукатурка облетит.
   Той ночью мы провели тщательную разведку: оказалось, стены лучше, чем мы думали, – то есть трещин больше. Отвалилось множество мелких кусков – дырки получились достаточно большие для нас, но достаточно маленькие, чтобы Азиат на них плюнул.
   На следующий день Азиат не пришел. Трое громкоголосых, усатых и пузатых белых мужиков сдирали покрытие и ремонтировали пол. После обеда привезли новый холодильник. Он открывался в другую сторону.
   Нас манили дыры в штукатурке.
   – Захватим стены сейчас, пока есть шанс, – говорил Клаузевиц. – Нельзя полагаться на милость неприятеля.
   – Сейчас? – спросил я. – А если нас там замуруют?
   – Не ссы и не спеши, – прибавил Суфур.
   – Он не сможет заделать все эти отверстия, – сказала Роза. – Он же за деньги работает.
   Эдгар По решился.
   – В конце концов, я буду отомщен, – сказал он, поднимая макаронину с себя ростом. – Это твердо решено.
   И он исчез в стене. Ни я, ни Клаузевиц со всей его бравадой не смогли преодолеть ужаса. В общем, вся колония осталась снаружи – смотреть и ждать.
   Вскоре я понял, что ошибся в Азиате. Орудуя лопаткой и черпая из баночки шпатлевку, он целую неделю заделывал бесчисленные трещины и неровности, замуровывая наши надежды. В течение дня освещение менялось, и он по теням выискивал мельчайшие дефекты.
   – Господи, какой же он педант, – сказала Руфь.
   – Он мастер старой школы, – гордо уточнил Айра.
   – Ты не мог бы втолковать ему концепцию «закончить до Нового года»?
   Но одно лишь мастерство старой школы не объясняло безграничного усердия этого человека. Отделывая поверхности, не видимые под шкафами, он просто-напросто отгораживал нас от Земли Обетованной, оставляя навеки в виниловой пустыне. Человек разрушал со времен Книги Бытия, но в отличие от своих предков этот азиатский Терминатор разрушал без гнева и самодовольства.
   – Попал на Запад и счастлив отыграться на ком-нибудь мельче него, – заявил Колумб.
   – Я не уверена, что он с нами воюет, – сказала Роза. – Может, он тянет время, вымогает деньги у тирана-капиталиста Айры.
   Два дня спустя Азиат развел руки, показывая, что ему нужна штукатурная плита. Он ткнул пальцем в порядочную дыру в стене и сделал испуганное лицо. Айра покачал головой:
   – Нет-нет, шкафы ее закроют, не стоит. – Азиат изобразил пантомиму снова, но Айра медленно повторил: – Нет. Мы оставим как есть. Слишком дорого. Слишком. Много. Денег. – Поистине язык международного общения.
   Спустя неделю поклеили обои – водонепроницаемый пластик пастельно-розового цвета. Дыру за шкафами они не закрыли. Какой же я был дурак, принимая как должное «черноглазую Сусанну», этот модный камуфляж, что покрывал старые обои. На новых с тем же успехом можно было нарисовать перекрестья прицелов.