Люстра под потолком, задернутые голубые шторы на окнах, пылающий в камине огонь, «Времена года» на каминной полке, а над статуэтками — портрет девушки в шубке. Энн устремила на портрет внимательный, придирчивый взгляд, словно на свое отражение в зеркале. И действительно, он мог бы быть ее отражением.
   В комнате сидели две женщины. Справа от камина расположилась Милли Армитидж с газетой на коленях, вторая газета валялась на синем ковре у ее ног. Неряшливая, назойливая особа, она всегда относилась к Энн неприязненно. И вот теперь она чувствует себя здесь как дома. Не слишком ли она поторопилась? Ничего, теперь все изменится. На ковре у камина свернулась клубочком эта девчонка Линдолл, держа на коленях книгу.
   Газета зашуршала, вдруг придавленная ладонью Милли Армитидж, книга выскользнула из рук и упала на меховой белый коврик у камина. Линдолл порывисто вскочила, оправляя складки длинной зеленой юбки, схватилась за подлокотник свободного кресла и прислонилась к нему. Ее глаза потемнели, стали огромными, вся кровь отхлынула от лица. Глядя в дверной проем, Лин видела перед собой Энн Джоселин, будто сошедшую с портрета, который висел за спиной Лин — Энн с непокрытой головой, золотистыми локонами, нежным овальным лицом, в жемчужном ожерелье поверх тонкого голубого платья под распахнутой шубкой.
   В тот же миг Милли Армитидж ахнула. Сама Лин стояла не дыша. Время замерло, пока она смотрела на Энн. Внезапно в голове Лин мелькнула непрошеная мысль: «А на портрете Эмори она гораздо лучше». Вспоминая об этой случайной мысли позднее, Лин испытала шок. Кто смог бы сохранить красоту и свежесть, несмотря на три года лишений, страданий и бедствий? Чувства нахлынули потоком, мешая осознать что-либо, кроме двух вещей: перед ней Энн, она жива. Со сдавленным криком Лин сорвалась с места, Энн раскрыла объятия. Через мгновение Линдолл уже обнимала ее, без конца повторяла ее имя, а по ее щекам струились слезы.
   — Энн, Энн, Энн! А мы думали, ты погибла!
   — Одно время я и сама так думала.
   Вдвоем они прошли по комнате.
   — Тетя Милли, как я рада вас видеть! Боже мой, как славно очутиться здесь!
   Милли Армитидж покорно позволила обнять ее. Борясь со шквалом противоречивых чувств, она запечатлела поцелуй на щеке, которая за три года заметно похудела и теперь была накрашена ярче, чем в былые времена. Милли не могла припомнить, обнимала ли Энн ее когда-нибудь раньше. Обычно они ограничивались вежливым поцелуем в щеку. Отступив с мимолетным чувством облегчения, Милли принялась подыскивать слова. Не то чтобы ей было нечего сказать, но даже потрясение не помешало ей осознать, что сейчас лучше держать язык за зубами. Любое ее слово может повредить Филипу. Милли внутренне поежилась, предчувствуя катастрофу. Три с половиной года — долгий срок. Все это время Энн считали умершей. А она вернулась. Как это ужасно — вернуться и узнать, что больше ты никому не нужна. «Живые сомкнули ряды» — чьи это слова? Они справедливы, так положено. В годы лишений особенно ценится все, что напоминает о домашнем тепле и уюте. «Черт, зачем она вернулась?»
   Тем временем Линдолл восклицала:
   — Энн, дорогая! Как чудесно, что ты жива!
   Миссис Армитидж вспомнила о своих хороших манерах и исполнилась мрачной решимости вести себя, как подобает леди.

Глава 4

 
   На следующий день Филип Джоселин вернулся домой к четырем часам. В холле его перехватила Милли Армитидж.
   — Филип, иди сюда. Нам надо поговорить.
   — В чем дело?
   Взяв Филипа под руку, Милли увела его в кабинет, удобно расположенный в противоположном от гостиной крыле дома. Подобно большинству комнат, кабинет носил условное название, но вдоль его стен выстроились шкафы с книгами. Здесь было уютно, ржаво-красные шторы и глубокие кожаные кресла придавали кабинету жилой вид.
   Прикрыв за собой дверь, Филип с любопытством перевел взгляд на тетю Милли. Он был искренне привязан к ней, но хотел, чтобы она скорее перешла к делу. Случилось что-то серьезное, а тетя Милли, вместо того чтобы заявить об этом напрямик, мялась в нерешительности.
   — Мы пытались дозвониться до тебя, но нам сказали, что ты уже покинул клуб.
   — Да, Блэкетт пригласил меня к себе. А в чем дело? Где Лин? С ней ничего не случилось?
   — Нет.
   Милли Армитидж мысленно обратилась к самой себе: «Видишь, он первым делом вспомнил о ней. Он к ней привязан, и эта привязанность крепнет с каждым днем. Но что теперь в ней толку? Все-таки я грешница… О, господи, какая путаница!»
   — Тетя Милли, в чем дело? Кто-нибудь умер?
   Миссис Армитидж с трудом удержалась, чтобы не ответить: «Гораздо хуже!» Взяв себя в руки, она молча покачала головой.
   Уже не скрывая нетерпения, Филип продолжал допытываться:
   — Тогда что же стряслось?
   Милли Армитидж выпалила на одном дыхании:
   — Энн вернулась.
   Они стояли у письменного стола, Филип держал в руках снятые пальто и шляпу. У него, светловолосого и рослого, как все Джоселины, черты лица были более резкими, глаза имели тот же оттенок, что и у Энн, брови были не изогнутыми, а словно надломленными на изгибе, волосы выгорели под тунисским солнцем. Помолчав минуту, он бросил шляпу на стул, повесил пальто на его спинку и негромко спросил:
   — Ты не могла бы повторить еще раз?
   Милли Армитидж держалась из последних сил. Выслушав просьбу Филипа, она произнесла с расстановкой, будто втолковывая что-то ребенку:
   — Энн вернулась.
   — Я все слышал, просто хотел убедиться. И что же это означает?
   — Филип, не надо! Я ничего не смогу объяснить, если ты будешь так себя вести.
   Его надломленные брови взлетели вверх.
   — Как именно?
   — Негуманно. Она жива… она вернулась… и она здесь!
   Впервые за все время разговора в его голосе послышался металл.
   — Ты сошла с ума?
   — Пока нет, но всякое может случиться.
   Он тихо произнес:
   — Энн умерла. Почему ты вдруг решила, что она жива?
   — Я видела ее своими глазами. Она приехала вчера вечером. Она здесь, сейчас она в большой гостиной вместе с Линдолл.
   — Чепуха!
   — Филип, если ты сейчас же не перестанешь мучать меня, я разрыдаюсь! Говорю тебе, она жива! Она в гостиной вместе с Линдолл.
   — А я повторяю, что видел, как она умерла и как ее похоронили.
   Милли Армитидж невольно содрогнулась и сердито спросила:
   — Что толку повторять одно и то же?
   — Ты хочешь сказать, я тебя обманываю?
   — Энн в гостиной вместе с Линдолл.
   Филип направился к двери.
   — В таком случае составим им компанию.
   — Постой! Так не пойдет. Сначала дай мне договорить. Вчера утром кто-то звонил нам. Помнишь, Лин сказала тебе об этом по телефону?
   — И что же?
   — Это была Энн. Ее только что переправили в Англию на рыболовном судне. Когда она звонила, она не назвала своего имени — только спросила, дома ли ты. А вчера вечером в половине девятого она приехала сюда. Потрясение было невероятным. Неудивительно, что ты мне не веришь. Лин как раз смотрела на портрет Энн, и вдруг открылась дверь и она застыла на пороге, словно сошла с картины — голубое платье, жемчуга, шубка. Да, мы были ошеломлены!
   Филип открыл дверь.
   — Энн умерла, тетя Милли. Пожалуй, пора побывать в гостиной и посмотреть, с кем там Лин.
   Через холл они прошли молча. Филип сам открыл дверь гостиной и вошел в нее. Первой он увидел Линдолл. Она сидела на подлокотнике массивного кресла, стоящего слева от камина. Лин вскочила, и Филип заметил в кресле голубое платье с портрета, вечерний туалет Энн Джоселин, жемчужное ожерелье Энн Джоселин, вьющиеся золотистые волосы Энн Джоселин, овальное лицо, темно-серые глаза, тонкие дуги бровей. Впоследствии никто из присутствующих не мог вспомнить, долго ли Филип простоял молча. Наконец он выступил вперед и негромко, многозначительно произнес:
   — На редкость продуманная сцена. Ваш макияж и выдержка достойны всяческих похвал, мисс Джойс.

Глава 5

 
   Она поднялась с кресла и встала лицом к нему.
   — Филип!
   Он коротко кивнул.
   — Да, я Филип. Но вы не Энн — по крайней мере, не Энн Джоселин. Полагаю, крещеное имя Энни Джойс — Энн.
   — Филип!
   — На что вы рассчитываете? Позвольте спросить, почему вы решили, что подобный обман сойдет вам с рук? Оригинальная выходка. Вероятно, вы думали, что я за границей или числюсь пропавшим без вести, чем вы наверняка не преминули бы воспользоваться. Да, вам удалось бы провести Лин и тетю Милли, но не меня, и я объясню почему. Когда Энн ранили, я сам отнес ее в лодку, где она и умерла. Ее тело я привез на родину.
   Она не сводила глаз с его лица.
   — Ты привез домой труп Энни Джойс. И похоронил Энни Джойс.
   — И зачем же я это сделал?
   — Наверное, по ошибке. Ранена была Энни, но закричала я. Она опиралась на мою руку, ты ушел вперед, к лодке. Я почувствовала, как между нами пролетела пуля. Энни отпустила мою руку и упала. Я закричала. Тогда ты вернулся и подхватил ее — видимо, решил, что это я. В темноте ты вполне мог ошибиться — не знаю, не могу сказать наверняка. Было совсем темно, в нас стреляли, ты мог перепутать меня с Энни. Я думала, что ты вернешься за мной, но ты не вернулся.
   Филип негромко осведомился:
   — Значит, вы утверждаете, будто я бросил вас на берегу?
   — Мне кажется… нет, я уверена: ты считал, что на берегу осталась Энни Джойс.
   — Звучит чертовски… — спохватившись, он умолк и начал снова: — Теперь послушайте, что произошло на самом деле. Я отнес Энн в лодку. Там уже сидели другие люди — семейство Реддинг, — он повернулся лицом к Линдолл и продолжал, словно обращался к ней: — Мы с Мердоком переплыли пролив на его моторной лодке. К тому времени Тереза Джоселин уже умерла и была похоронена, деревню заняли немцы. Мердок остался в лодке, я отправился в шато. Я дал Энн и мисс Джойс полчаса, чтобы собрать самые ценные вещи. Энн сообщила, что на соседней ферме прячутся другие англичане — нельзя ли взять их с собой? Она добавила, что их приведет Пьер. Я спросил, сколько их, этих англичан, но она не смогла ответить — ей было известно только, что двое из них дети. Она послала за Пьером, доверенным лицом Терезы и ее дворецким, и он объяснил, что на ферме прячутся месье, мадам и двое их детей, сын и дочь. Ферма принадлежала его кузену, поэтому он знал об англичанах. Я согласился взять их с собой, но предупредил, что через час они должны быть на берегу. Однако они опоздали — они из тех людей, что вечно всюду опаздывают. Мы решили подождать, но к тому времени, когда Реддинги наконец появились, боши заметили нас и подняли тревогу. Я шел впереди, когда услышал крик Энн. Я вернулся за ней и отнес ее в лодку. На берегу царила кромешная тьма, выстрелы не смолкали. Я позвал Энни Джойс, но она не ответила. Мы с Мердоком бросились искать ее. Реддинги принялись звать нас. Мердок прошел мимо меня, он кого-то нес на руках, и я решил, что это мисс Джойс. Усевшись в лодку, мы пересчитали всех по головам. Нас было восемь — Мердок, я сам, мужчина, мальчик и четверо женщин. Все правильно, еще одну женщину ранило. Мы поспешили отплыть от берега. Энн так и не пришла в сознание, ее ранили в голову. Уже на полпути к дому я обнаружил, что мисс Джойс нет в лодке. Четвертой пассажиркой оказалась француженка, гувернантка Реддингов. Ее тяжело ранило в грудь. Вернуться мы не могли, да и к чему? Того, кто остался на берегу, давным-давно нашли боши. Вот и все, — он повернулся к Энн. — Именно так это произошло, мисс Джойс.
   Она стояла возле каминной полки, небрежно опираясь на нее и опустив вторую руку. На пальце поблескивало платиновое обручальное кольцо, прикрытое вторым кольцом, с крупным сапфиром в окружении бриллиантов, — его Филип подарил Энн Джоселин в честь помолвки. Тоном искреннего облегчения она произнесла:
   — Очень рада слышать. Все это время я страдала, не понимая, как ты мог бросить меня. На берегу осталась не Энни Джойс, а я. Представляешь, каково мне пришлось, когда ты не вернулся? Я ничего не понимала, но теперь вижу, что произошло, — в темноте ты вполне мог принять Энни за меня. Я верю, ты действительно считал, что отнес в лодку меня. Не знаю, скоро ли ты понял свою ошибку. Должно быть, нескоро, ведь было так темно. Наверное… — она осеклась, понизила голос с беспокойством спросила: — Она была… сильно изуродована?
   — Нет.
   — И ты не узнал ее даже утром? Видимо… что ж, это могло случиться. Мы были очень похожи. Да, скорее всего, так и было. Иначе придется поверить в то, во что мне совершенно не хочется верить.
   Филип отозвался:
   — Знаете, вы меня заинтриговали. Не могли бы вы объяснить подробнее? Во что вам не хочется верить?
   — Лучше не будем об этом.
   — Боюсь, вам придется объясниться.
   До тех пор Милли Армитидж стояла в дверях, но теперь прошла в комнату и присела на подлокотник кресла, в котором обычно устраивалась. Ноги отказывались держать ее, голова раскалывалась, мебель начала расплываться перед глазами. Линдолл не шевелилась, крепко сжимая одной рукой другую. Ее лицо по-прежнему было мертвенно-бледным, в глазах застыл ужас.
   Энн заговорила:
   — Хорошо. Я не хотела говорить об этом, не хотела даже думать, Филип, о том, что ты похоронил Энни Джойс как Энн Джоселин только потому, что считал меня погибшей. А если бы тебе пришлось признаться, что ты бросил меня, это выглядело бы некрасиво. К тому же смерть было бы нелегко доказать. Понадобились бы годы, чтобы меня признали умершей. Искушение покончить со всем разом было слишком велико — не так ли?
   Загорелое лицо Филипа стало серым, мгновенно осунулось, глаза заблистали холодно и злобно. Милли Армитидж невольно пожелала, чтобы он выругался или закричал. Ее отец и муж в минуты гнева никогда не сдерживались, и в этом было что-то домашнее, уютное. Лучше бы Филип расшумелся — вместо того чтобы хранить ледяное молчание.
   Но он заговорил негромким голосом:
   — Значит, вот в чем дело! Понятно. В темноте я принял Энни Джойс за Энн, а когда понял, что совершил ошибку, решил присвоить себе состояние Энн. Верно?
   Она отвернулась, не выдержав его пронзительного взгляда.
   — Филип, я не хотела говорить об этом… ты же знаешь… но ты вынудил меня. Что подумали бы люди, выслушав твой нелепый рассказ? Разве ты не понимаешь, что я просто пыталась помочь тебе? Не видишь, что ради нас обоих мы должны кое о чем умолчать? Произошла досадная ошибка. Думаешь, мне хочется считать иначе? Мы должны делать вид, что все вышло случайно. Мы не виделись целых три месяца, я сильно похудела от волнения, мы с Энн всегда были очень похожи, к тому же после смерти… — она невольно передернулась, — люди заметно меняются, порой до неузнаваемости. Филип, прошу тебя, не злись! Мы оба наговорили много лишнего. Но на самом деле обо всем этом я предпочла бы умолчать. Филип!
   Он отступил на шаг.
   — Вы не моя жена.
   Милли Армитидж не выдержала — странно, что она вообще сумела так долго хранить молчание. Глядя на кольцо с сапфиром, она заметила:
   — Кажется, внутри на кольце Энн была гравировка? Помнится, кто-то говорил мне об этом…
   — Инициалы Э. Дж. и дата, — подтвердил Филип.
   Энн сняла кольцо с сапфиром и платиновое обручальное кольцо, положила их на ладонь и подошла к Милли Армитидж.
   — Э. Дж. и дата — убедитесь сами, — предложила она.
   Последовала минутная пауза. Никто не шевельнулся. Линдолл казалось, что у нее вот-вот разорвется сердце. Три человека, которых она обожала, хранили мрачное молчание. Это было не просто молчание. Комнату наполнили холод, подозрение, недоверие и ледяной гнев Филипа, пробиравший до костей. Лин хотелось убежать и спрятаться. Но от себя не убежишь, от собственных мыслей не спрячешься. От них нет спасения. Оставшись на месте, она выслушала слова Филипа:
   — Собираясь во Францию, Энн оставила обручальное кольцо дома. Перед ее отъездом мы поссорились, вот она и сняла кольцо.
   Энн шагнула к нему.
   — А потом снова надела.
   — Несомненно, вы сделали это — когда решили выдать себя за другого человека. Теперь ваша очередь объяснить, как было дело. Мою версию вы уже слышали. Думаю, и ваша давно готова. Мы слушаем вас.
   — Филип… — ее голос дрогнул. Она надела кольца на палец и выпрямилась. — Хорошо, я все объясню. Тете Милли и Лин уже все известно. Меня спас Пьер. На берегу была пещера, где мы прятались, пока не кончилась стрельба. Я сильно растянула щиколотку. Немцы обшарили весь берег, но не нашли нас. Когда они ушли, мы вернулись в шато. Я насквозь промокла и продрогла, у меня начиналась простуда. К тому времени как немцы явились в шато с обыском, я уже лежала в жару. Пьер объяснил им, что я — Энни Джойс, что я прожила в замке десять лет со своей пожилой родственницей, которая недавно скончалась. Пьер сказал, что в шато жила еще одна английская леди, но она уехала, как только началась война. Меня осмотрел врач, обнаружил, что у меня двусторонняя пневмония, и запретил увозить из замка. Я долго проболела, меня не беспокоили. Когда я поправилась, меня отправили в концентрационный лагерь, но я снова заболела, и меня отпустили в замок. Вот и все. Там я жила с Пьером и его женой. К счастью, кузина Тереза всегда держала дома достаточно денег. Мы находили их повсюду — в мешочках с сушеной лавандой, в подушечках для булавок, между страницами книг, в носках туфель. Но мало-помалу деньги кончались, и я впала в отчаяние.
   — Почему же вы не писали мне?
   — Я боялась. Меня оставили в покое, и я не хотела привлекать к себе внимание. Потом я написала два письма, узнав от Пьера, что их можно переправить в Англию.
   — И вы не удивились, узнав, что письма так и не дошли до адресата?
   Она ответила ему открытым взглядом.
   — Конечно нет: я знала, что шансы на успех ничтожны. А неделю назад меня предложили переправить в Англию. Мне пришлось отдать последние деньги кузины Терезы, но я думала, что игра стоит свеч. С собой я не привезла никаких вещей, кроме сумочки и пятифунтовой банкноты. От нее уже ничего не осталось, поэтому, боюсь, тебе придется снабжать меня деньгами, пока я не встречусь с мистером Кодрингтоном и не заберу у него мои деньги.
   Все это Филип выслушал с холодной яростью. Эта женщина прекрасно понимала, что он не выставит ее за дверь без единого гроша. Каждый лишний час, проведенный под этой крышей, придаст ей уверенности. Если же он уедет сам… Будь он проклят, если подарит Джоселинс-Холт Энни Джойс!
   Не задумываясь, он поправил:
   — Деньги Энн.
   Ее ответ прозвучал незамедлительно:
   — Мои деньги, Филип.

Глава 6

 
   — Весьма необычная ситуация, — пробормотал мистер Кодрингтон. — И затруднительная, чрезвычайно затруднительная. Знаете, вам было бы лучше покинуть этот дом.
   Филип Джоселин усмехнулся.
   — И добровольно отдать его мисс Энни Джойс? Нет, на это я не согласен.
   Мистер Кодрингтон нахмурился. Его отец и он сам знали четыре поколения Джоселинов. Все они были донельзя упрямы. Филипа мистер Кодрингтон знал с тех пор, как побывал на его крестинах, любил его, но втайне считал, что второго такого же упрямца не найти. Юристы — настоящие знатоки человеческой натуры. Он отозвался:
   — Судебные разбирательства, связанные с установлением личности, всегда щекотливы и деликатны, они неизменно вызывают лишнее любопытство.
   — Это еще мягко сказано.
   Мистер Кодрингтон помрачнел.
   — Если она возбудит процесс… — она осекся и начал снова: — Знаете, лично я не смог бы присягнуть в суде, что она не Энн Джоселин.
   — Вот как?
   — Да, не смог бы.
   — Вы думаете, она выиграет дело?
   — Этого я не говорил. Возможно, перекрестного допроса она не выдержит. Короче говоря… — он пожал плечами. — Видите ли, Филип, сходство и вправду поразительное, и беда в том, что даже если мы найдем людей, знавших Энни Джойс, наверняка выяснится, что их воспоминания о ней уже потускнели. Она уехала вместе с мисс Джоселин во Францию, когда ей минуло пятнадцать, то есть одиннадцать лет назад. Незадолго до отъезда я виделся с мисс Джойс, мисс Джоселин приводила ее ко мне. Мисс Джойс была одним-двумя годами старше Энн, чуть худее, но сходство между ними все-таки имелось — тот же цвет глаз и лица, но не более того. Волосы Энни были более темными и прямыми, а у Энн — вьющимися.
   — Волосы можно подкрасить и завить.
   — Полагаю, это еще надо доказать.
   Филип покачал головой.
   — Вчера вечером тетя Милли завела осторожные расспросы, и выяснилось, что у мисс Джойс на все готов ответ. За три года лишений и болезней у нее совсем испортились волосы. Сразу после прибытия в Англию ей пришлось сделать перманент. Она сообщила, что нашла отличного парикмахера в Уэстхейвене и потратила на прическу все свои деньги до последнего гроша. А что касается оттенка волос, все белокурые девушки осветляют их. Так делала и Энн, в этом нет ничего необычного.
   Мистер Кодрингтон поерзал на стуле.
   — Филип, объясните мне: почему вы так убеждены, что она не Энн? Когда я вошел в комнату и увидел ее стоящей прямо под портретом… словом, вы понимаете…
   Филип Джоселин засмеялся.
   — Да, она обожает стоять возле портрета Энн. Жаль, что в комнате нельзя щеголять в шубке. В ней она смотрелась бы особенно эффектно, но увы! Прочие детали воспроизведены со всей тщательностью — волосы, платье, жемчуга: она словно сошла с портрета. Но разве вы не понимаете, что это и выдает ее? Зачем Энн понадобилось бы одеваться, как на портрете четырехлетней давности? Вы когда-нибудь видели, чтобы она укладывала волосы, как на портрете? Лично я — нет, — он издал отрывистый смешок. — Так зачем ей понадобилось воспроизводить портрет Эмори, заезжать в Уэстхейвен и делать прическу? Энн не стала бы утруждать себя. Она явилась бы домой в лохмотьях, повязав волосы шарфом, как ходят десятки девушек, и ей бы и в голову не пришло, что ее примут за кого-нибудь другого. Позаботиться о платье и макияже могла лишь самозванка. С чего Энн могла бы предчувствовать, что ей не поверят? Да об этом она не задумалась бы ни на минуту!
   Мистер Кодрингтон медленно кивнул.
   — Логично. Но я не знаю, что скажут присяжные. Они предпочитают факты, а не психологические рассуждения.
   — Вот одна из причин тому, почему я убежден, что это не Энн. Есть и другая — боюсь, ее вы тоже назовете психологическим рассуждением. Энни поразительно похожа на Энн, такой могла бы стать сама Энн, если бы прожила еще четыре года, сходство ошеломляет. Но она не Энн. Будь она настоящей Энн, она вспылила бы, услышав от меня первую же резкость. Видите ли, я не выбирал слов, а она не только не рассердилась, но и подставила мне другую щеку. Энн никогда так не поступала.
   — Три с половиной года на оккупированной территории кого угодно научат выдержке.
   Филип порывисто поднялся.
   — Только не Энн, и не со мной! — он начал в волнении вышагивать по комнате. — Вспомните о том, в каких условиях выросли обе девушки. Энн была очаровательным, избалованным единственным ребенком богатой наследницы. В восемнадцать лет она сама унаследовала огромное состояние. Но благодаря обаянию никто не замечал, как она капризна — пока не начинал перечить ей. Я сам понял, насколько она своевольна, когда запретил ей поездку к Терезе Джоселин. Разразилась бурная ссора, но она все-таки уехала во Францию. Энн просто вскипела бы, услышав, что я называю ее Энни Джойс. Нет, это не Энн, а другая женщина — старше Энн, опытнее, сильнее духом.
   — Но ведь она четыре года прожила в страхе перед немцами, Филип.
   — Женщина, выдающая себя за Энн, располагает большим опытом. Вспомните, в каких условиях она выросла. Ее отцом был незаконнорожденный сын старого Эмброуза. Но если бы не стечение обстоятельств, отец признал бы его. Если бы мать Энн умерла месяцем раньше, дядя Эмброуз наверняка женился бы на своей любовнице миссис Джойс, и юный Роджер стал бы сэром Роджером. Так или иначе, старик не удосужился составить завещание, и Энни не унаследовала ничего, кроме обид. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, Тереза попыталась навязать ее нам. Полагаю, естественная реакция родственников только усугубила обиду. Еще семь лет Энни была на побегушках у Терезы. А моя кузина Тереза отличалась неуравновешенностью, ее подопечная не понимала даже, какое положение она занимает в доме. Энни то баловали, то высмеивали, ей приходилось вечно быть настороже, думать, прежде чем открыть рот, ни в коем случае не позволять себе выказывать недовольство. Семь лет она училась распоряжаться деньгами Терезы, но Тереза оставила ее с носом. Не кажется ли вам, что к этому времени она уже решила, что с нее хватит? Такая женщина будет готова на все, лишь бы заполучить то, что якобы принадлежит ей по праву.
   — Звучит убедительно. Но выдавать себя за другого человека не так-то просто. Такое случалось раньше, встречается и теперь, но самозванцы обычно терпят фиаско. В нашем случае Энни Джойс хорошо знакома с историей семьи и фамильными фотографиями. Мисс Джоселин была неутомимой сплетницей. Вероятно, она была в курсе всех семейных тайн, а что знала она, знала и мисс Джойс. Кажется, они приезжали сюда?
   — Да, прогостили неделю. Тереза привезла к нам Энни Джойс. В то время я заканчивал школу, поэтому не встретился с ней, но догадываюсь, что во время этого визита Тереза превзошла сама себя. Отец злился, мачеха с трудом сводила концы с концами. Ничего не скажешь, славное было время.