В порту действительно происходило нечто необычное. Корабли располагались в беспорядке, кое-как, будто их рассыпали сверху, как бирюльки, и все были маломерными, максимум на пять человек, художники никогда стадами не путешествовали. По периметру стартового поля тянулась длинная унылая очередь. Творцы. В большинстве своем тощие мужчины беспорядочной внешности, под мышкой этюдник, за плечом тубус с творениями. У одного собака беспородной породы, у другого карликовый бегемот.
   Имелась пара скульпторов с грузовыми тележками, забитыми бесформенными камнями, и еще тележка со ржавым железом, обмотанным ржавой же колючей проволокой. Я хихикнул, а Аврора пояснила, что это вовсе не камни, а произведение в стиле неодадаизма, название какое-то японское. А ржавое железо – это известная работа «Сердце» художника Шварцвайса, лауреата премии Родена Второй степени, что я ничего не понимаю, что нет в моей душе искры…
   И так далее.
   Очередь продвигалась довольно быстро, работники порта сбивали художников по три-пять человек и направляли к кораблям, художники грузились и с ревом уходили на орбиту.
   Эвакуация, однако. Очень похоже на наше цунами…
   У меня по загривку прошла неприятная мурашечная волна, я украдкой взглянул на Аврору.
   Аврора сидела хмурая.
   – Нет, если ты хочешь, мы можем улететь, – сказал я. – Тут, видимо, что-то опасное происходит…
   – Тем лучше. Мир рушится, а джентльмены удачи непреклонно шагают сквозь хаос! Вот!
   Аврора ткнула пальцем в экран.
   – Вот, это наша стихия! Хаос, паника, всеобщий трепет! И джентльмены…
   – Один джентльмен и одна джентльменка, – усмехнулся я.
   Мы немного поспорили – может ли быть слово «джентльмен» женского рода. Я утверждал, что нет, Аврора же указывала на то, что за прошедшие века правила могли и измениться. И нечего придерживаться отживших догм, надо стремиться шагать новыми путями…
   Ну и так далее. Если хочет, пусть будет джентльменкой, я не против. Пусть джентльменит, капитан Аврора Тич.
   – Ну, тогда на выход, – сказал я. – Только не забудь задать корма дельфину, твоя очередь.
   Аврора ругнулась, то ли по-японски, то ли по-корейски, и отправилась в мою каюту – вкалывать витамины в дельфиний язык. Старик Заскок ни с того ни с сего тоже было потянулся к выходу, однако я зыркнул на него и рявкнул, и бот спрятался в рундук. Ума-разума набирается помаленьку, голова картофельная.
   Едва мы выбрались наружу – суровые и решительные, – как подбежала к нам девушка. Такая, лет двадцати, в малиновом комбинезоне и красивая, у меня даже сердце возрадовалось, давно ничего красивого не видел, к Авроре я привык уже, как к старому валенку.
   На лице у красавицы читалась озабоченность. Даже серьезная озабоченность. Когда я вижу такую серьезную озабоченность, я включаю «петровский штиль». Казенно-куртуазный. Красавиц в малиновых комбинезонах это повергает в тотальный шок, и они делаются еще красивее. Трепещут мелко, а я трепещущих красавиц, как говорил классик, серьезный ценитель, люблю их почти как пиявок.
   Я спрыгнул на грунт, улыбнулся, галантно поклонился и сказал:
   – Сударыня, как рад я вас видеть, вы просто не представляете! Сюрприз! Что в переводе с древнефранцузского означает необычайный подарок!
   Девушка собралась что-то сказать, но я уже нанес второй удар:
   – В прошлом году на Бирюзе вы были просто обворожительны! Вы помните тот бостон? До сих пор в голове завитушки, будто наяву грежу!
   – Я не была…
   – Победительница конкурса красоты «Девушки Бирюзы», – я галантно поклонился еще раз. – Как можно вас забыть?!
   Я поймал красавицину ручку и чмокнул ее, как какой-нибудь барон Румпельштицхен фон Рейтердамм из Нидерзаксена.
   Красавица одеревенела.
   – Сударыня, я вижу, вы нам совсем не рады?! Что так?! Неужели вы позабыли те вечера?
   Степень одеревенения возросла.
   – Биологи говорят, у нас… – Она обвела своими прекрасными очами стартовое поле. – У нас…
   – Эпидемия, – закончил я. – Эпидемия поцелуев! Помните тот поцелуй, что вы подарили Спасоевицкому?! О, коварная!
   Я сдвинул брови.
   – Нет, просто…
   – Я буду биться с ним на любом оружии! И низвергну… Так что там говорят биологи?
   – Биологи говорят… – девушка обернулась. – Биологи говорят, что они не ожидали…
   – Они не ожидали, а мы страдай?! – обиженно спросила Аврора.
   Аврора появилась у меня из-за спины, мрачная и озлобленная. «Плакса» на плече, борода болтается, лысый череп блистает. Эдвардина Тич, точно ведь.
   – Но я…
   – И действительно, – подхватил я. – Я и так в жизни много страдал. Прямо как Стрыгин-Гималайский. Мы целый год готовились, тренировались, хотели ознакомиться с творчеством Деревянского…
   – В конкурсах участвовали, – добавила Аврора.
   – Да, – подтвердил я, – не просто участвовали – побеждали! Мы знатоки творчества Деревянского, и нас направили сюда для встречи с мастером. А вы говорите – биологи! Теперь как мы рефераты напишем?
   – Рефераты?!
   – Рефераты, – кивнул я сурово. – Потом мы будем их обсуждать на коллоквиуме.
   – И на симпозиуме, – добавила Аврора.
   – Но у нас…
   – А кстати, что тут у вас произошло? – вопросила Аврора с интонацией агента Карантинной Службы. – Тут у вас, я смотрю…
   – Легкая паника, – закончил я.
   – Да, у нас эвакуация… Большинство обитателей уже здесь, но некоторые еще в джунглях. Мы, конечно, послали за ними, но это же художники…
   Афродита развела руками.
   – Так что же все-таки случилось? – Аврора перевесила «плаксу» из-за плеча под мышку.
   Красавица вздохнула.
   Все было очень плохо.
   Просто ужасно.
   Гоген был милой планеткой. И мирной планеткой. Ни одной опасной формы жизни, и вообще с фауной небогато, в основном флора. Несколько видов бегемотов – карликовых и не очень, какие-то ящерки, птицы. Гигантские фруктоядные змеи, гигантские фруктоядные рыбы, крокодилы – поедатели водорослей. Одним словом, все лопают финики и греются на солнышке. И даже комаров нет.
   Зато виды, напротив, чудесные.
   Поэтому планету художники и облюбовали. И все шло бы хорошо. Если бы…
   Красавица оглянулась на художников.
   – Никто ничего не знает! – сказала она. – Но все очень напуганы. Приближается нечто ужасное! Первые случаи…
   Первые случаи были зафиксированы около недели назад. График Штольц Штукер на выставке своих работ на Монмартре…
   – Это такой тут у нас поселок, – пояснила девушка.
   Так вот, график Штольц Штукер набросился на критика Зелинского за то, что тот сравнил триптих «Пангея» с продукцией дешевых кирпичных артелей. Ну, ладно, набросился и набросился – чего не бывает, художник, что с него взять, но Штукер пошел дальше – он Зелинского еще и искусал. Ну ладно бы куснул раз, куснул другой, художник ведь, но нет, он нанес сорок три покуса, в результате чего оба были госпитализированы…
   – Меня это ничуть не удивляет, – заметил я. – Когда я был на Луне на дискуссионной олимпиаде, там один полемист другого за голову укусил…
   – Не перебивай! – Аврора ткнула меня в бок локтем.
   Я перестал перебивать, и девушка продолжила печальный рассказ. Художник искусал критика. Конечно, обычно случается наоборот, но, по большому счету, ничего страшного, бывает. Однако покусы даром не прошли, уже к вечеру у покусанного и у покусанта резко повысилась температура, и оба ни с того ни с сего набросились на персонал местного медпункта и тоже его покусали! Впрочем, и это событие никого не насторожило, хотя я не знаю почему, возможно, на планете Гоген массовые покусания всегда были нормой.
   Но на следующий день имел место случай еще более безобразный – аквамобилизатор Килгор Сарафанов попытался утопить своего друга, тоже аквамобилизатора Симеона Гаркавенко. Поводом для конфликта стала попытка похищения Гаркавенкой примы труппы Сарафанова – дико талантливого М-вуалехвоста Рудольфа. Заметив, что Гаркавенко подманивает Рудольфа сушеной дафнией, Сарафанов пришел в возбуждение, накинулся на коллегу и принялся топить его в аквариуме. И если бы не подоспевшая супруга Сарафанова, злодейство свершилось бы непременно.
   Два инцидента с участием жителей Гогена были уже явным превышением допустимой нормы ненормальности, когда же произошел инцидент номер три… Всем стало понятно, что дела намечаются серьезные. Три дня назад потерялась связь с поэтической группой «Собаки Злые», занимавшей небольшой коттедж в дельте Реки. Посланная в дельту комиссия обнаружила, что «Собаки Злые» исчезли. Совсем. Впрочем, как и вся остальная фауна вокруг. Дельта была совершенно пустынна, ни чудесных голубых фламинго, ни беломордых дельфинов, мертвая тишина.
   И тогда решили начать эвакуацию.
   – Биологи… – зашептала девушка. – Биологи, они нам ничего не говорят, но ходят слухи… Ходят слухи, что это МоБ.
   Девушка поежилась. Да и я, честно говоря, тоже. МоБ. Мобильное бешенство. Самая страшная болезнь нашего времени.
   – Это точно? – негромко спросила Аврора.
   Девушка сделала одновременно непонимающее и подтверждающее движение плечами и остальным корпусом.
   – И что теперь? – поинтересовался я.
   – Планету, скорее всего, закроют. Через три дня подойдет «Горацио» – крейсер Карантинной Службы. Там есть специалисты для карантина и зачистки, а пока эвакуация.
   – А Деревянский? – спросила Аврора. – Он уже тоже… эвакуировался? Надеюсь?
   – Нет, к сожалению. Он на Острове.
   Я чуть не рассмеялся. Опять остров! Ну, сколько можно?!
   – Что смешного? – спросила девушка.
   – Нет, ничего, он просто с моста в детстве свалился, – объяснила Аврора. – Рассказывайте, пожалуйста.
   – Деревянский находился на Острове, во всяком случае, неделю назад точно. Это такой небольшой холм на берегу реки, в дельте, очень популярное среди художников место. Там тоже коттеджи, песчаные дюны, каналы, кедры. Холмы, опять же… Впрочем, на холмы посмотреть вам не удастся, наверное…
   Со стороны очереди художников послышались громкие крики. Скульптор Шварценвайс требовал, чтобы его творение «Сердце» грузилось на корабль целиком, боты, ничего не смыслящие в современном искусстве, предлагали «Сердце» распилить на три части. Назревал скандал, красавица извинилась, взяла с нас слово, что мы немедленно уйдем на орбиту, и отправилась разбираться с творческими работниками.
   – Взлетаем и садимся в трех километрах к северу, – я направился к кораблю. – Или, может, сразу на этот Остров сядем?
   – Не. На Гогене очень мало пригодных для посадки площадок, тут песок везде, зыбуны. А на Остров можно только по реке до-браться, я читала.
   – По реке, так по реке.
   – Поведу я, – заявила Аврора. – Тут есть одно местечко… Только вот МоБ…
   – Так я и знал, – ухмыльнулся я. – При первых же признаках опасности ты решила позорно отступить!
   – Я не решила позорно отступить, просто… Ну, никто же не знает… МоБ…
   – МоБ как МоБ, – изрек я. – И вообще, эпидемия мобильного бешенства на планете художников гораздо более симпатична, нежели такая же эпидемия на планете, например, спортсменов. Ты можешь представить взбесившегося Яна Пржельчика? Это ужасно! Это просто…
   – Аут, давай по делу, ладно? Что ты знаешь про мобильное бешенство?
   – Ну, немного, как все…
   – Как все! Я вот почти ничего не знаю. Давай рассказывай. Насколько я знаю, ты специалист по давкам?
   – В каком смысле? Ах, это…
   Я действительно специалист по давкам. И в Ордене Реконструкторов отвечаю за организацию паник, массовых беспорядков и тому подобных инцидентов. Люблю, честно говоря, работать с масштабом. Впрочем, это было, кажется, тысячу лет назад.
   – Насколько я помню, Токийская Давка была вызвана как раз этим – инвазией мобильного бешенства?
   – Нет, не совсем. Там просто все думали, что это бешенство. Якобы кто-то видел, как один пассажир покончил с собой в метро, а потом будто бы сам собой восстал из-под поезда и набросился на остальных… Ну, короче, это все очень сложно. Понимаешь, мобильное бешенство…
   Никто ничего не знал толком о мобильном бешенстве. Считалось, что вирус МоБ возник в ходе Великого Сидения. Колония землян на планете с идиотским, на мой взгляд, названием Новая Утопия попала в экстремальную ситуацию. В результате сейсмического сдвига две тысячи человек оказались на каменистой скале площадью в четыреста квадратных метров. Передатчики были уничтожены, причем как основной, так и оба резервных. Помимо этого сгорели синтезаторы и вся аэротехника. Покинуть скалу оказалось невозможно – раскинувшаяся вокруг вода была уже не водой, а слабым раствором кислоты. Люди питались сгоревшими птицами, населявшими скалу до катастрофы, и мертвой рыбой, которую выбрасывал прибой, пили кислую дождевую воду, стоя, сидя, практически не дыша и держась за руки. Что происходило все это время на острове, неизвестно. Погибло почти полторы сотни человек, и объяснить их гибель выжившие толком не сумели.
   Корабль Карантинной Службы «Цезарь», вставший на орбиту через четыре месяца, сумел эвакуировать спасенных на равнину. Санационная команда поселила выживших в лагерь, и в первую же ночь они из этого лагеря сбежали. Они вообще много бегали, практически ни минуты не могли находиться в состоянии покоя. Дежурные психологи «Цезаря» пришли к выводу, что в результате Сидения в психике колонистов произошел некий слом, который сумел закрепиться на генетическом уровне и, кроме того, каким-то непостижимым образом умудрился наложиться на вирус, предположительно эпидемического паротита. Ситуация невозможная, впрочем, лаборатории «Цезаря» должной мощностью не обладали, и провести полное исследование на месте не удалось. К тому же научный сектор был разгромлен при попытке захватить корабль. Попытку предприняли пораженные вирусом колонисты Новой Утопии. Впрочем, особым успехом она не увенчалась, нападающие разгромили лаборатории, пищевой отсек, после чего были отбиты и скрылись.
   Колонистов отлавливали по горам и долам и с большим, между прочим, трудом. Они не могли переносить человеческого общества и вообще общества живых существ размером больше хомяка, любыми силами стремились от этого соседства избавиться. Убежать, спрятаться, по-другому освободиться, всеми доступными средствами. Достать всех так и не удалось, несколько зараженных предпочли покончить с собой, нежели сдаться, другие не были найдены вовсе.
   Впрочем, зараженные не переносили не только людского общества, их приводило в ярость все, что было построено человеком, от зданий до расчесок. На Новой Утопии было отловлено пятьдесят три человека. На орбите Харона трое пойманных вышли с корабля в открытое пространство, остальных три месяца держали в живом сахаре, потом лечили почти год и даже достигли некоторых результатов. Двум наиболее выздоровевшим позволили встретиться с родственниками, прибывшими с Лунной базы.
   Это было серьезной ошибкой. Следующая вспышка произошла уже на Луне. Она оказалась масштабней и разрушительней, последствия Карантинная Служба расхлебывала почти четыре года, еще два года посещение Луны было запрещено, а корабли безумцев, бежавших с Луны в пространство, вылавливают до сих пор. Микробиологи, экзобиологи, криптобиологи и другие биологи изучали причину буйного поведения землян. Именно тогда возник и термин – Мобильное Бешенство, сокращенно МоБ.
   Человек, инфицированный МоБ, бежит. Это основное проявление. Он бежит, стремится укрыться, а при появлении любого живого существа нападает. Однако, как выяснилось, у бешенства имеются и другие проявления. Порой самые неожиданные.
   Штамм «Джим». Специалисты полагали, что одна из разновидностей древнего «Джима» вызывала массовые вспышки ликантропии в средневековых городах. В наши дни вместо свирепых и ужасных вервольфов МоБ продуцировал мосек. Уважаемые люди, многие кандидаты филологических наук, бегали друг за другом с лаем и визгом, на четвереньках, грызлись, задирали лапку, а некоторые – о ужас – приносили мячик!
   «Герострат», разновидность печально известного и самого распространенного штамма «А». Подхватившие этот вирус не крушили все подряд, как полоумные берсерки, а уничтожали исключительно шедевры. Врывались в музеи и выставочные залы, плевали из огнеметов, брызгали кислотой, размахивали бритвами и вообще безобразничали по полной программе. Кстати, некоторые представители критического сообщества предлагали не лечить заболевших, а использовать их в благих целях отделения истинных произведений искусства от всяких прочих плевел. А широкоизвестный искусствовед и культуролог Юрий Лапа пытался заразиться «Геростратом» сам, впрочем, безуспешно.
   «Ватель» пробуждал в зараженном неконтролируемый аппетит вкупе с извращением вкусов, больной мог накинуться на древнюю кирпичную стену и глодать ее до потери сознания. Или стулья, некоторые предпочитали стулья. Глодать, в смысле.
   Переполоху наделал штамм «Шива», распространившийся почему-то среди населения скандинавского полуострова. Носители не впадали в ярость, не крушили раскладушки и не объедались до смерти устрицами, у них просто отрастали лишние руки. У кого одна, у кого две, а у Жигмунда Кристофорса, самого известного мобильника, этих рук отросло аж шесть штук! Причем лечиться Жигмунд отказался наотрез, предпочтя остаться восьмируким. Ребятня обожала его и дразнила человеком-пауком.
   МоБ вел себя непредсказуемо, был чертовски изобретателен и, кроме того, чрезвычайно заразен – передавался воздушно-капельным путем, через рукопожатие, и, что самое неприятное, его могли переносить другие виды. И не только переносить. Вспышки мобильного бешенства отмечались среди стайных животных, в частности, среди китов, волков и пчел. Киты традиционно выбрасывались на сушу, правда, делали это в каких-то катастрофических масштабах. Волки бегали кругами. Пчелы на людей нападать не стали, пчелы начали давать какой-то странный мед. Зеленого цвета с необычайно мощным галлюциногенным эффектом. Впрочем, другие животные тоже, бывало, страдали мобильным бешенством. Широкий резонанс получил случай с кенгуру-вампиром, покалечившим и испугавшим около ста человек.
   Вообще за несколько лет по всей планете было зафиксировано свыше трех десятков тысяч случаев инфицирования МоБ, как людей, так и других биологических объектов. Излечить не удалось больше половины заболевших.
   Некоторые ученые считали, что МоБ – не что иное, как старый добрый грипп, мутировавший в результате радиации солнечного ветра. Другие усматривали в МоБе инопланетные корни, полагая, что на Новую Утопию он попал извне. Посредством метеорита, кометы или даже определенного вмешательства. Третьи вообще не считали МоБ вирусом, усматривая в нем всего лишь новую разновидность массовых фобий.
   Так или иначе, МоБ считался самой опасной, самой неизлечимой и самой дурацкой болезнью нашего времени.
   И вот теперь МоБ был здесь.
   – МоБ – это серьезно, – негромко сказал я.
   Аврора сидела в кресле, задумчиво щелкала себя пальцем по коленке. Я сидел и мысленно прикидывал – пойдут ли Авроре лишние руки? Честно говоря, я был не очень в этом уверен, вот если бы наоборот, если бы у нее рук поубавилось… Я представил Аврору вообще без рук.
   Аврора без рук мне нравилась гораздо больше, чем Аврора с шестью руками.
   – Ну, я не знаю… – Аврора, видимо, сама представляла себя и с руками и без. – Может…
   – Понятно, – перебил я. – Все понятно. Ну что ж, давай двинем куда-нибудь… туда… Где поспокойнее. Ты вязать умеешь?
   – Узлы?
   – Носки. Будешь мне носки вязать…
   – Сам себе вяжи носки! Взлетаем. Опускаемся в десяти километрах, там я знаю одно местечко.
   – Ты уверена?
   – Все! – В голосе Авроры прозвучала командирская сталь. – Взлет. Глаша, замкнуть объем!

Глава 4
Aurora Annihilation

   Это было несколько громко сказано – «местечко». Старый космодром. Стартовый стол проржавел, между плитами не то что трава, кусты проросли. Река рядом – внизу, под горой, поэтому стартовое поле уже чуть под углом, вода подмыла. Мы встали на грунт в дальнем сегменте, подальше от зарослей, подальше от обрыва. Выгрузились.
   – Что-нибудь чувствуешь? – вдохновенно спросила Аврора. – Душевный подъем? Жажду приключений?
   – Воняет чем-то… – ответил я. – Боюсь, что приключениями. А так, вообще, трепет в подмышках. Что, двигаем к воде, миссус Черная Борода?
   И мы двинули.
   Перед нами простиралась река. Пронзительно голубого цвета, попить сразу захотелось, до Амазонки, конечно, не дотягивает, но все равно впечатляет.
   – Разлив, видимо, – сказала Аврора. – Тут раньше платформа была каменная…
   И стала спускаться к воде. Я за ней. Тащил консервы, палатки, оборудование кое-какое. Аврора, конечно же, вооружилась «плаксой», я взял штуцер и два патронташа.
   Пока болтались в поясе астероидов, я занимался оружием. Работал в мастерской. Хотел сделать бластер, но, конечно, ничего не получилось, техника требовалась гораздо более тонкая. Зато сделал штуцер – люблю это оружие. Двуствольный, вертикальной схемы, два цилиндрических магазина по сторонам стволов. Прицелы – и лазерный, и оптический, приклад облегченный сделал, стволы на треть короче штатных. И даже червленое серебро пустил по цевью, красиво получилось.
   Пули отлил тоже особые – из обедненного урана, из серебра. Чтобы стрелять было приятно.
   Аврора ругалась, что мое ружье весит больше меня самого, и надо или меня из лодки выкинуть, или штуцер. Я за лодку не шибко переживал, надежная штука, даже не лодка, спасательный плотик – в случае, если корабль приводнится. И водометный двигатель есть – грести не надо. Впрочем, весла тоже имеются, что весьма кстати – если Аврора будет безумствовать, тресну ее веслом. Все радости жизни под рукой.
   Аврора опять устроилась рулить, я не возражал. Пусть рулит, а я стану любоваться. После утомительного сидения в корабле душа радовалась от окружающего обилия зелени, воды и неба, природа на Гогене была и впрямь роскошная. Чем-то похоже на Рейн-батюшку и Амазонку-бабушку. От Рейна величественные поросшие хвойными лесами горы по берегам, от Амазонки – водные просторы. Красиво, хоть сам в художники записывайся.
   Плыли мы довольно долго, наверное, потому, что не спеша обходили мели. Конечно, лодке мели не особенно страшны, но вот если нарваться на острый камень…
   До поселка художников было совсем ничего, километров тридцать, наверное, можно пройти пешком, но Аврора ленилась. Или порулить в очередной раз ей хотелось, на нее периодически наваливались комплексы большой начальницы, и Аврора реализовывала их такими мелкими и жалкими способами. Сосредоточенно ворочала рулем и сверялась с навигатором. Я дремал. Или грыз семечки с независимым видом. Или беседовал с Авророй о разных важных вещах.
   О ботфортах, например.
   – Видишь ли, дорогая Аврора, – говорил я. – У каждого уважающего себя буканера должны быть ботфорты. Знаешь ли ты вообще, что такое ботфорты? Это такие сапоги. Выше колена. Из грубой буйволиной кожи. Со шпорами. Все пираты носили только ботфорты, их образ прочно вошел в фольклор и в мировую художественную культуру. Была даже раньше такая старая каперская песенка «А ну-ка, убери свои ботфорты…» А как ходишь ты? Какие-то жалкие пневмокеды… Какие-то убогие шортики! Тебя бы в этих шортиках к настоящему пиратскому бригу на милю бы не подпустили! Настоящий буканер носил ботфорты и только ботфорты! При первом же случае ты обязана застрелить буйвола и сшить из него ботфорты! И мне, и себе!
   Или о курении.
   – Видишь ли, драгоценная Аврора, поголовно все пираты курили. Или трубки, или сигары. Сигары лучше, потому что с ними меньше возни, взял – и закурил. Поэтому нам надо срочно начинать курить. В кают-компании есть небольшая оранжерея, там можно выращивать табак. Правда, с семенами у нас проблемы, где их найти, я пока не знаю, но достану. У меня есть старые связи. Табак вырастет, потом мы завялим его в реакторном отсеке, потом ты будешь из сушеных листьев сворачивать настоящие сигары. Сорт назовем «Aurora Annihilation» – лучшие сигары во всем мире! Возможно, мы даже возродим в человечестве страсть к курению! Сейчас же мало курят, ну, какие-нибудь разве что геологи-гляциологи, а начнут опять все. Поголовно! Курить снова станет модным! Все станут курить, кашлять желтой слюной и каждый год клонировать себе новые легкие, зубы, пищеводы и желудки! И все станут курить только «Aurora Annihilation»! И ты будешь сидеть – и сворачивать, сворачивать, сворачивать сигары, ввергая мир в хаос! Вот это протест! Это тебе не разграбление Женевской библиотеки! Ты знаешь, что в двадцать первом веке от курения погибало гораздо больше людей, чем от войн? А ты все по мелочи как-то работаешь…
   Или о татуировках.
   – Видишь ли, милая Ави, у каждого уважающего себя пирата должна быть татуировка. Это такой рисунок на коже. Я могу запрограммировать особым образом медицинского бота, и он сделает тебе татуировку. Можно на спине, можно на руках, можно на ногах. Но я бы тебе рекомендовал на голове. У тебя совсем лысая голова, и кожа на ней такая хорошая, гладкая. Я бы советовал тебе вытатуировать скорпиона. Или тарантула. Или псевдокреветку Лайта, у нее такая зверская наружность! Или лучше крейсер «Аврору»! Был такой исторический корабль, ты в курсе?
   Аврора была не в курсе.
   – А что, идея с крейсером мне больше всего нравится, идешь ты по городу Сорокопужску, а на голове у тебя крейсер! Это могуче! А потом, когда тебе надоест пиратствовать и ты решишь выйти замуж и родить детей, то тебе ее даже сводить не надо будет – волосы на голове просто вырастут – и все дела. Была татуировка – нет татуировки.
   Аврора на все эти мои рассуждения почти никак не реагировала, тренировала терпение. Учится держать себя в руках, подумал я, и тут же прочитал ей небольшую лекцию о настоящем пиратском терпении.
   – Настоящий пират терпелив, как кобра, подкарауливающая добычу. Когда человека принимали в пираты, он проходил обряд посвящения. Среди новеньких выбирали самого старшего и сажали его в бочку с пометом чаек и тухлой рыбой, в которой он должен был просидеть три дня. И лишь после этого он считался настоящим пиратом. Вот и нам без посвящения не обойтись. Ты, кажется, на полтора года меня старше?
   – Помолчал бы, – недобро посоветовала Аврора.
   – Да ты совсем уже древняя, – рассмеялся я. – Ты просто старуха Изергиль какая-то, тебя с утеса надо сбросить. Или в это… в жерло вулкана.
   – Я же говорю – помолчал бы!
   – Ну, как ты говоришь! Разве настоящие пираты так говорят? Они говорят не «помолчал бы», они говорят «заткни глотку». Или «заткни пасть». Или просто «заткнись, мокрица». А ты что? Нет, это никуда не годится, это детский сад. Давай скажи.
   – Что сказать?
   – Скажи: «Заткнись, скотина!» Ты же умеешь, я знаю!
   Аврора молчала.
   – Ну что же?!
   – Я… не могу…
   – Почему не можешь? Раньше ведь могла, а теперь?
   – Не могу…
   – Ну, как знаешь. А вот лично я сдерживать себя в проявлениях не намерен. Настоящие пираты ругаются, плюют и рыгают.
   – Что?
   – Рыгают, – я набрал воздуха и рыгнул.
   Трубно и протяжно, как олень в брачный период.
   Аврора отвернулась.
   Так ей и надо, подумал я с удовольствием. Сама все это пиратство придумала, пусть теперь видит, каково это.
   В реальной жизни. По-настоящему. Без прикрас.
   – Ты тоже учись, – посоветовал я. – Это очень полезно. Вот когда поймают тебя агенты Карантинной Службы и начнут допрашивать, ты им только рассмеешься в лицо. А потом рыгнешь. Вот так.
   И я рыгнул еще протяжнее, в полтора оленя.
   – И они со стульев попадают, агенты. А ты их обезвредишь своей мускулистой ладонью!
   – Прекрати, пожалуйста, – попросила Аврора. – Это выглядит жалко.
   – Почему жалко? Даже наоборот…
   – Прекрати.
   – И это еще не все, – я совсем не хотел прекращать. – Настоящий пират не моется в душе. Настоящий пират не расчесывается, впрочем, тут у тебя все в порядке. Настоящий пират не чистит зубы и ковыряется в носу! Настоящий пират рыгает, громко и пронзительно!
   
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента