мстителен, и создавая риторические построения вместо реальных идей.
Интересным объектом для всего мира является вопрос о том, не лучше ли ради
блага всего человечества допустить Бога воздающего, Бога-мстителя,
вознаграждающего за незаметные добрые дела и карающего за тайные
преступления, чем не допускать никакого Бога.
Бейль ограничивается тем, что приводит все образцы бесчестья,
приписываемые мифами античным богам; его противники отвечают ему ничего не
значащими общими местами; сторонники Бейля и его противники сражались, почти
всегда не сталкиваясь между собой непосредственно. Все они согласны, что
Юпитер был волокитой, Венера - бесстыдницей, Меркурий - плутом; но не это,
как мне кажется, следует выяснять: надо отличать "Метаморфозы" Овидия от
древней римской религии. Весьма достоверно, что у римлян никогда не было
храмов, посвященных Меркурию-плуту, Венере-срамнице и волоките Юпитеру.
Бога, коего римляне именовали Deus optimus, maxitnus
(лат.-милостивейший, величайший), они не считали способным подбить
Клодия2 на связь с женой Цезаря, а Цезаря на то, чтобы быть
любовником царя Никомеда3.
Цицерон не упоминает даже о том, будто именно Меркурий подбил
Верреса4 ограбить Сицилию, хотя, согласно мифу, Меркурий похитил
коров Аполлона. Истинная религия древних гласила, что милостивейший и
справедливый
Юпитер, а также второстепенные боги карают за реступления в
царстве Плутона. Благодаря этому римляне долгое время оставались самыми
религиозными блюстителями обетов. Религия, таким образом, была очень полезна
римлянам. Она вовсе не повелевала им верить в два яйца, снесенных Ледой, в
превращение дочери Инаха в корову и в любовь Аполлона к Гиацинту.
Поэтому не следует говорить, будто религия Нумы бесчестила божество.
Итак, долгое время шли диспуты о химере, а это случается слишком уж часто.
Далее, задают вопрос, может ли сохранить свое существование народ,
состоящий из атеистов. Как мне представляется, следует различать народ в
собственном смысле этого слова и сообщество философов, стоящее над народом.
Весьма верно, что в любой стране население нуждается в крепкой узде; и если
бы Бейль распоряжался хотя бы пятьюстами или шестьюстами крестьян, он не
обошелся бы без провозглашения пред ними существования Бога -- карающего и
воздающего. Но Бейль не сказал бы этого эпикурейцам - людям богатым,
влюбленным в спокойный досуг, культивировавшим все социальные добродетели, и
особенно дружбу, избегавшим сложностей и опасностей общественных дел,
ведшим, наконец, приятный и невинный образ жизни. Мне кажется, на этом - что
касается общества и политики - спор должен быть окончен.
Что же касается абсолютно диких народов, то, как мы уже сказали, их
нельзя считать ни атеистами, ни теистами. Спрашивать у них об их вере -все
равно что спрашивать, за Аристотеля они или за Демокрита: они ничего это не
знают; они не более атеисты, чем перипатетики. Однако можно настаивать;
можно сказать: они живут в обществе и лишены Бога; итак, можно жить в
обществе и без религии.
В этом случае я бы сказал, что волки тоже живут таким образом и сборище
варваров-людоедов, какими вы их считаете, не есть общество; я всегда буду
спрашивать вас, желаете ли вы, чтобы, когда вы одолжите деньги кому-нибудь
из членов своего общества, ваши должники, а также прокурор, нотариус и судья
оказались людьми, не верующими в Бога?

Раздел второй
СОВРЕМЕННЫЕ АТЕИСТЫ.
ДОВОДЫ ПОКЛОННИКОВ БОГА

Мы -- разумные существа, а разумные существа не могли быть сформированы
грубым бытием, слепым и бесчувственным: несомненно, существует какая-то
разница между идеями Ньютона и пометом мула. Итак, интеллект Ньютона
произошел от какого-то иного интеллекта.
Когда мы видим прекрасно слаженный механизм, мы говорим, что имеется
хороший механик и этот механик очень разумен. Мир, несомненно,
восхитительный механизм, а значит, в мире существует восхитительный
интеллект, где бы он ни находился. Аргумент этот стар, но от этого он не
хуже.
Все живые тела состоят из рычагов и блоков, действующих согласно
законам механики, а также из жидкостей, кои законы гидростатики заставляют
всегда циркулировать; когда подумаешь, что все эти существа обладают
чувством, не имеющим никакого отношения к их конституции, нас охватывает
подлинное изумление.
Движение звезд и нашей малой Земли вокруг Солнца - все это совершается
в соответствии с самыми глубокими математическими законами. Каким образом
Платон, не знавший ни одного из этих законов, красноречивый, но склонный к
фантазерству Платон, утверждавший, будто Земля состоит из равнобедренных
треугольников, а вода - из треугольников прямоугольных, -- тот чудаковатый
Платон, который говорил, что может существовать не более пяти миров,
поскольку существует всего пять правильных тел, - каким образом, говорю я,
Платон, не знавший даже сферической тригонометрии, тем не менее был столь
гениален и имел столь счастливый инстинкт, что назвал Бога вечным Геометром
и почувствовал существование творческого Интеллекта? Сам Спиноза признает
все это. Истину эту невозможно оспаривать - она нас окружает и давит на нас
со всех сторон.

ДОВОДЫ АТЕИСТОВ
Тем не менее я знал смутьянов, утверждавших, будто вообще не существует
творческого Разума и будто одно лишь движение породило само по себе все то,
что мы видим, и то, чем являемся. Они дерзко твердят вам: образование этой
Вселенной было возможно потому, что она существует; итак, одно лишь движение
могло ее сотворить. Возьмем только эти четыре светила - Марс, Венеру,
Меркурий и Землю - и подумаем прежде всего, отвлекаясь от прочего, о
занимаемом ими месте; посмотрим, сколько у нас шансов за то, что одно лишь
движение могло поместить их на соответствующие места. В подобной комбинации
мы располагаем всего двадцатью четырьмя шансами, или, иначе говоря, можно
поставить двадцать четыре против одного, что эти светила окажутся не там,
где они есть, по отношению друг к другу. Добавим к четырем этим планетам
Юпитер, тогда можно будет поставить сто двадцать против одного за то, что
Юпитер, Марс, Венера, Меркурий и наш земной шар не окажутся там, где мы их
видим.
Наконец, добавьте сюда Сатурн; в этом случае будет семьсот двадцать
шансов против одного за то, чтобы не поместить эти шесть крупных планет в
том порядке, какой они сохраняют между собой согласно их данным дистанциям.
Итак, нами доказано, что лишь одно из семиста двадцати движений могло
расположить эти шесть главных планет в их существующем ныне порядке.
Возьмем, далее, все второстепенные звезды, все их комбинации, движения,
а также все существа, произрастающие, живущие, чувствующие, мыслящие и
действующие на всех этих планетах, и вы должны будете увеличить количество
шансов: умножайте это число всю вечность вплоть до того количества, коему
наша слабость дала название бесконечности, все равно в пользу образования
мира таким, каков он есть, силой одного лишь движения всегда останется
единица; итак, возможно, что в масштабах вечности единственное движение
материи произвело вселенную такой, какова она есть. И даже необходимо, чтобы
в масштабах вечности возникла подобная комбинация. Итак, говорят атеисты, не
только возможно, чтобы в силу одного-единственного движения мир оказался
таким, каков он есть, но было бы, наоборот, невозможно, чтобы в результате
бесконечных комбинаций он таковым не оказался.

ОТВЕТ
Вся эта гипотеза представляется мне в высшей степени фантастичной по
двум причинам: во-первых, потому, что в нашей вселенной есть разумные
существа, а вы не сумеете доказать, будто возможно, чтобы одно лишь движение
создало разум; во-вторых, потому, что, согласно вашему собственному мнению,
за то, что разумная творческая причина одушевляет вселенную, стоит
бесконечность против единицы.
Еще раз: сам Спиноза допускает такой разум; разум этот - основа его
системы. Просто вы его не читали, а надо его читать. Почему же вы хотите
идти дальше, чем он, и ввергнуть ваш слабый разум в бездну, куда не
осмелился спуститься Спиноза? Не чувствуете ли вы отлично, насколько глупо
считать, будто слепая причина установила, что отношение квадрата периода
обращения одной планеты к квадратам периодов обращения других планет всегда
равно отношению куба дистанции одной из них к кубам дистанций других от их
общего центра? Либо звезды -- великие геометры, либо вечный Геометр
упорядочил эти звезды.
Но где этот вечный Геометр находится? В одном ли он месте или повсюду,
не занимая при этом пространства? Я ничего об этом не знаю. Образовал ли он
все из своей собственной субстанции? Я ничего об этом не знаю. Необъятен ли
он, не обладая при этом количеством и качеством? И об этом я ничего не знаю.
Все, что мне известно: надо его любить и быть справедливым.

НОВОЕ ВОЗРАЖЕНИЕ СОВРЕМЕННОГО АТЕИСТА
Можно ли сказать, что части тела животных сообразованы с их
потребностями? Каковы эти потребности? Сохранение жизни и размножение. Но
следует ли удивляться тому, что из бесконечных комбинаций, произведенных
случаем, смогли выжить лишь те, что имели органы, приспособленные к питанию
и продолжению рода? И не должны ли были все остальные погибнуть в силу
необходимости?

ОТВЕТ
Это рассуждение, твердившееся не раз после Лукреция, достаточно веско
опровергается данным живым существам ощущением, а также разумом, дарованным
человеку. Каким образом комбинации, произведенные случаем, могли бы
произвести, в свою очередь, это ощущение и этот разум (в таком порядке, как
только что было сказано в предыдущем параграфе)? Да, несомненно, члены
животных созданы с непостижимым искусством для удовлетворения всех их
потребностей, и у вас не хватает даже смелости это отрицать. Вы больше не
касаетесь этого момента. Вы чувствуете, что вам нечего ответить на этот
великий аргумент, выдвинутый против вас природой. Расположения частей одного
только мушиного крылышка или органов улитки довольно для того, чтобы вас
сразить.

ВОЗРАЖЕНИЕ МОПЕРТЮИ
Современные физики только развили эти пресловутые аргументы, доводя их
часто до педантизма и неприличия. Бога отыскивали даже в складках кожи
носорога - с таким же правом можно было бы отрицать его существование на
основании панциря черепахи.

ОTBET
Что это за рассуждение?! Черепаха, и носорог, и все многоразличные виды
одинаковым образом доказывают в своем бесконечном разнообразии все ту же
причину, тот же замысел и ту же цель -- сохранение видов, их порождение и
смерть. В этом бесконечном разнообразии обнаруживается единство;
свидетельствами такого единства равным образом являются и кожа, и панцирь.
Как! Отрицать Бога лишь потому, что панцирь не сходен с кожей! И журналисты
расточают хвалы этим нелепостям - хвалы, каких у них не заслужили Ньютон и
Локк, оба почитателя божества в вопросе исследования первопричины.

ВОЗРАЖЕНИЕ МОПЕРТЮИ
Чему служит красота и приспособленность в строении организма змеи?
Говорят, что она может иметь привычки, которые нам неизвестны. Помолчим же
лучше по этому поводу и не будем восхищаться животным, которое мы знаем лишь
по творимому им злу.

ОТВЕТ
Помолчите-ка лучше и вы, ибо вам понятна полезность этого животного не
больше, чем мне, или признайте, что в пресмыкающихся все восхитительно
пропорционально.
Существуют ядовитые змеи; вы сами были такой змеей. Но здесь речь идет
только о великолепном искусстве, сформировавшем змей, четвероногих, птиц и
двуногих. Искусство это достаточно очевидно. Вы спрашиваете, почему змея
вредит? А почему вы столько раз вредили? Почему вы преследовали других, ведь
это - величайшее преступление для философа? То ведь совсем другой вопрос,
вопрос морального зла и зла физического. Давно уже возник вопрос, откуда
столько змей и столько злых людей, худших, чем змеи. Если бы мухи умели
рассуждать, они пожаловались бы Богу на существование пауков; однако они
признали бы то, что Минерва, согласно мифу, признала за Арахной, а именно
что она восхитительно ткет свою ткань.
Поэтому следует абсолютно признать неизреченный Интеллект, допускаемый
и самим Спинозой. Надо согласиться, что он проблескивает даже в самом
дрянном насекомом, так же как в звездах. А что нам следует говорить и делать
с точки зрения морального и физического зла? Да просто утешаться тем, что мы
пользуемся физическим и моральным благом, и поклоняться вечному Существу,
сотворившему одно и попустившему другое.
Еще слово по этому поводу. Атеизм - порок некоторых умных людей,
суеверие - порок глупцов; но что такое мошенники? Да просто мошенники.
Нам представляется лучшим, что мы можем здесь сделать, - переписать
стихотворный отрывок, написанный христианским автором по поводу
атеистической книги, озаглавленной "Три обманщика"5, на открытие
коей претендует некий г-н де Троусмандорф.

Раздел третий
О НЕСПРАВЕДЛИВЫХ ОБВИНЕНИЯХ И ОПРАВДАНИИ ВАНИНИ

Некогда, если кто-нибудь располагал секретом в каком-то искусстве, он
рисковал прослыть колдуном; любая новая секта подвергалась обвинению в
убийстве детей во время своих мистерий, и всякий философ, отклонявшийся от
жаргона, принятого в данной школе, обвинялся в атеизме фанатиками и жуликами
и проклинался глупцами.
Анаксагор6 осмелился утверждать, что Солнце вовсе не
влечется упряжкой коней, управляемых Аполлоном, - его нарекают атеистом, и
он принужден спасаться бегством.
Некий жрец обвиняет Аристотеля в атеизме; не имея возможности
подвергнуть наказанию своего обвинителя, тот удаляется в Халкиду. Но смерть
Сократа - самая одиозная глава в истории Греции.
Аристофан (комментаторы восхищаются этим человеком, ибо он был грек, и
не думают о том, что Сократ также был греком) первым приучил афинян к мысли
о том, что Сократ - атеист.
Этот комический поэт, не являющийся ни комиком, ни поэтом, не был бы
допущен у нас со своими фарсами на базар Сен- Лоран; мне он кажется гораздо
более низменным и жалким, чем его изображает Плутарх. Вот слова мудрого
Плутарха об этом балаганщике: "Язык Аристофана отдает его жалким
шарлатанством: то самые низменные и безвкусные остроты. Он не забавен даже
для народа и невыносим для рассудительных и приличных людей; его высокомерие
нестерпимо, и порядочные люди презирают его коварство".
Между прочим, это и есть Табарен, коим осмеливается восхищаться мадам
Дасье7, почитательница Сократа: человек этот исподтишка
подготовил яд, который бесчестные судьи заставили выпить самого
добродетельного из греков.
Афинские кожевники, сапожники и портные аплодировали фарсу, в котором
Сократ изображался подвешенным в воздухе в корзине, заявляющим, что у него
нет бога, и похваляющимся тем, что, уча философии, он стянул у кого-то плащ.
Целый народ, негодное правительство которого допускало подобные бесчестные
вольности, вполне заслужил того, что с ним произошло: греки стали рабами
римлян, а ныне - турок. Россияне, коих греки именовали некогда варварами и
которые ныне им покровительствуют, никогда не отравляли Сократа и не
осуждали на смерть Алкивиада8.
Перескочим весь промежуток времени между Римской республикой и нами.
Римляне - народ гораздо более мудрый, чем греки, - никогда не преследовали
ни одного философа за убеждения. Но не так обстояло дело среди варварских
народов, наследовавших Римской империи. С момента, когда император Фридрих
II поссорился с папой, его обвиняют в том, что он - атеист и автор книги
"Три обманщика" в соавторстве со своим канцлером де Виней.
Наш великий канцлер де Л'Опиталь9 восстал против
преследований, и его тотчас же обвинили в атеизме*: Homo doctus, sed verus
atheus**. Иезуит, стоящий настолько же ниже Аристофана, насколько Аристофан
ниже Гомера, несчастный, имя которого стало посмешищем даже среди фанатиков,
словом, иезуит Гарасс находит всюду и везде атеистов - так он именует всех
тех, против кого он выступает с неистовством. Он называет атеистом Теодора
де Беза; и именно он ввел в заблуждение общество относительно
Ванини10.
Злополучный конец Ванини не вызывает у нас такого негодования и
сожаления, как смерть Сократа, ибо Ванини был всего лишь чудаковатым
педантом без всяких заслуг; но, конечно, Ванини не был атеистом, как
пытаются утверждать, - он был чем-то прямо противоположным.
Он был бедным неаполитанским священником, проповедником и теологом по
ремеслу, беспощадным спорщиком по вопросам "чтойностей" и универсалий и о
том, utrum chimera bombinans in vacua possit comedere secundas
intentiones***. Впрочем, он не обладал ни одной жилкой, которая толкала бы
его к атеизму. Его представление о Боге взято из самой здравой и
заслуживающей одобрение теологии. "Бог -- собственное начало и конец, отец
того и другого, не нуждающийся ни в том, ни в другом, вечный и не
пребывающий во времени, присутствующий повсюду и не занимающий в то же время
никакого места. Для него нет ни прошлого, ни будущего; он всюду и нигде,
правит всем и все создал; он непреложен, бесконечен, не имеет частей;
могущество его - его воля и т.д.". Это не очень по-философски, но
заимствовано это из самой достойной теологии.

* "Commentarium rerum gallicarum" ("Комментарий к делам галльским". -
Примеч. переводчика), lib. XXVIII. - Примеч. Вольтера.

    ** "Человек ученый, но истинный атеист" (лат.) - Примеч. переводчика.


*** может ли химера жужжащая в пустоте, пожирать второстепенные посылки
(лат.). -Примеч. переводчика.


Ванини претендовал на то, что он воскресил прекрасное мнение Платона,
принятое и Аверроэсом11 и гласящее, что Бог создал цепь существ
от низших до высших, последнее звено которой скреплено с его вечным троном;
правда, эта идея более возвышенна, чем истинна, но она столь же далека от
атеизма, как бытие от небытия.
Ванини путешествовал с целью дискутировать и составить себе состояние;
но, к несчастью, диспуты - вещь, противопоказанная богатству: таким образом
наживаешь себе столько же непримиримых врагов, сколько встречаешь на своем
пути ученых или педантов, против которых ты выступаешь. Другой причины
несчастья, постигшего Ванини, не существует: его горячность и неотесанность
заслужили ему в ходе диспутов ненависть отдельных теологов; после ссоры с
неким Франконом, или Франкони, этот последний, будучи другом его врагов, не
замедлил объявить его атеистом, проповедующим атеизм.
Этот Франкон, или Франкони, имел жестокость, призвав на помощь
нескольких свидетелей, поддержать свою версию на очной ставке. Оказавшись на
скамье подсудимых и спрошенный о том, что он думает по поводу существования
Бога, Ванини ответил, что он поклоняется, вполне в духе церкви, Богу, сущему
в трех лицах. Подняв с земли соломинку, он добавил: "Достаточно этой
безделицы, чтобы доказать существование Творца". Затем он произнес
прекрасную речь о произрастании и движении, а также о необходимости
верховного бытия, без коего не было бы ни того ни другого.
Председатель суда Граммон, бывший тогда в Тулузе, приводит эту речь в
ныне совершенно забытой "Истории Франции"; и тот же Граммон в силу
непостижимого предрассудка утверждает, будто Ванини говорил все это из
тщеславия или страха, а не по внутреннему убеждению.

На чем могло быть основано столь легковесное и жестокое суждение
председателя суда Граммона? Ведь ясно, что на основе ответа Ванини следовало
бы снять с него обвинение в атеизме. Что же, однако, случилось? Этот
злополучный чужеземный священник сунулся также и в медицину: у него была
найдена огромная живая жаба, хранимая им в сосуде с водой; после этого его
не преминули обвинить в колдовстве. Было заявлено, что жаба для него - бог и
предмет поклонения; многим местам из его книг было придано нечестивое
значение - а ведь это нетрудно сделать, такая задача вполне банальна: его
возражения были расценены как положительные ответы, некоторые двусмысленные
фразы подверглись коварной интерпретации, вполне невинным выражениям был
придан ядовитый смысл. В конце концов теснившая его группировка вырвала у
судей постановление, осуждавшее этого несчастного на смертную казнь. Чтобы
оправдать такое решение, надо было серьезно обвинить этого злополучного
человека в самых его ужасных грехах. Низкий - трижды низкий -
Мерсенн12 простер свой бред до того, что опубликовал заявление,
будто Ванини отправился из Неаполя с двенадцатью своими апостолами с целью
обратить все народы в атеизм.
И как бедный священник мог содержать на свои
средства двенадцать мужчин? Как мог убедить дюжину неаполитанцев
путешествовать с большими издержками для того, чтобы распространять всюду
это возмутительное учение ценой своей жизни? Любому королю недостало бы
могущества для того, чтобы содержать двенадцать проповедников атеизма! Никто
до отца Мерсенна не выдвигал столь чудовищно нелепого обвинения. Но после
него все стали это твердить, засорять этим материалом журналы и исторические
словари; мир, падкий до необычного, без расследования уверовал в этот миф.
Сам Бейль в своих "Различных мыслях" говорит о Ванини как об атеисте;
он пользуется этим примером, чтобы подкрепить свой парадокс о возможности
существования общества атеистов; он уверяет, что Ванини был человеком очень
умеренных нравов и что он стал жертвой своих философских убеждений. Но он
одинаково ошибается по этим обоим пунктам. Священник Ванини сообщает нам в
своих "Диалогах", написанных в подражание Эразму, что у него была любовница,
по имени Изабелла. Ему была свойственна вольность как в сочинениях, так и в
поступках, однако он не был атеистом.
Через столетие после его кончины ученый Лагроз и человек, принявший
псевдоним Филалета, вознамерились его оправдать, но, так как никого не
интересовала память несчастного неаполитанца, вдобавок скверного писателя,
почти никто не стал читать эти апологии.
Иезуит Гардуэн, более ученый, чем Гарасс, но не менее безрассудный,
обвиняет в атеизме в своей книге, озаглавленной Athei detecti* , Декарта,
Арно, Паскаля, Николя13, Мальбранша; по счастью, на их долю не
выпал жребий Ванини.

    *)- "Разоблаченные атеисты" (лат.). -- Примеч. переводчика.



Раздел IV
Скажем несколько слов по поводу нравственного вопроса, поднятого
Бейлем, а именно по поводу того, может ли существовать общество атеистов.
Прежде всего, заметим, что у участников этого спора заметны огромные
противоречия: те, кто ополчился против мнения Бейля, кто с громкой бранью
отрицал утверждаемую им возможность атеистического общества, в дальнейшем с
той же неустрашимостью утверждали, будто атеизм - религия китайского
правительства.
Разумеется, они очень ошибались насчет последнего; стоило им только
почитать эдикты императоров этой обширной страны, и они увидели бы, что эти
эдикты представляют собой проповеди, в коих повсюду упоминается верховное
существо - правящее, отмщающее и воздающее.
Но одновременно они не меньше ошибались относительно немысли-мости
общества атеистов; не знаю, каким образом г-н Бейль мог забыть разительный
пример, способный сделать его победителем в этом споре.
В чем усматривают немыслимость общества атеистов? Да в том, что считают
людей, не имеющих узды, неспособными к сосуществованию; в том, что законы
бессильны против тайных преступлений; наконец, в том, что необходим
бог-мститель, который карал бы на этом или на том свете злодеев,
ускользнувших от человеческого правосудия.
Законы Моисея - это верно - не провозглашали существования загробной
жизни, не угрожали наказаниями после кончины, не учили древних иудеев
бессмертию души; но иудеи, кои далеки были от атеизма и от веры в избавление
от божьей кары, были самыми религиозными из людей. Они не только верили в
бытие вечного Бога, но считали также, что он постоянно находится среди них;
они трепетали от страха наказания для себя, своих жен и детей и своего
потомства вплоть до четвертого поколения; узда эта была весьма мощной.
Однако среди язычников многие секты вовсе не имели узды: скептики
сомневались во всем; академики воздерживались от суждения по любому поводу;
эпикурейцы были уверены, что божество не может вмешиваться в дела людей, да
и, по существу, они не допускали никакого божества. Они были убеждены, что
душа - не субстанция, но способность, рождающаяся и гибнущая вместе с телом;
таким образом, у них не было иной узды, кроме морали и чести. Римские
сенаторы и всадники были настоящими атеистами, так как боги не существовали
для людей, которые ничего от них не ждали и ни в чем их не страшились. Во
времена Цезаря и Цицерона римский сенат был действительно сборищем атеистов.
Цицерон -- этот великий оратор -- в своей речи в защиту Клуенция бросил
всему сенату: "Какое зло принесла ему смерть? Мы отбрасываем здесь все
нелепые сказки о преисподней; чего же, в самом деле, лишила его кончина?
Ничего, кроме чувства страдания"**.
Цезарь, будучи другом Каталины и желая спасти жизнь своего друга
вопреки тому же самому Цицерону, возражает последнему, что казнить
преступника вовсе не означает его наказать, ибо смерть -- ничто: это всего
лишь конец наших бед, момент скорее счастливый, чем роковой. А разве Цицерон