Мы сидим и играем в шахматы, а Дагни вышивает что-то пёстрое.
   — Ну и ход! — Робин презрительно фыркает. — Чему учили в вашем детском саду? Кушать кашку?
   — Да, — отвечаю. — И ещё учили не обижать деточек из вашего детсада.
   — Почему же?
   — Нам говорили, что они и без того обиженные.
   — Бедная ваша воспитательница, — вздыхает Робин. — Как она пыталась спасти вас от комплекса неполноценности…
   Я искоса поглядываю на Дагни и вижу, как она улыбается. Такую улыбку, думаю я, следовало бы с утра до вечера показывать по визору.
   Врывается Антонио.
   — Дагни! — Это с порога. — Ты выпила ранбри… ринбрапопин?
   Дагни тихо смеётся:
   — Ты даже выговорить не можешь.
   — Я не виноват, что дают такое дикое название. Ты выпила?
   — Не хочу я пить эту бурду.
   Антонио требует, чтобы Дагни, готовившаяся стать матерью, пила какое-то новое лекарство, главной составной частью которого является этот рандра… действительно, не выговоришь. Мы с Робином покатываемся со смеху, когда он начинает читать выдержки из «Семейного журнала». Антонио сердится и обзывает нас варварами.
   — Видали? — Антонио хватается за голову, падает в кресло и начинает жаловаться на судьбу: — С каким трудом достал, прямо из лаборатории вытянул флакон, а она не хочет пить!
   — Выпей сам, — с невинным видом советует Робин.
   — Вы, бродяги! — орёт на нас Антонио. — Паршивые холостяки, достойные презрения! Вместо того чтобы поддержать друга, вы над ним же издеваетесь. Дагни, не давай им сегодня чая! Пусть изнемогают от жажды…
   Вкрадчивая трель инфора прерывает его пылкий монолог. Антонио подскакивает к аппарату.
   — Нет! — кричит он. — Так ему и скажи, не получит он буксира, пока не сдаст документы… Да, по всей форме… Ну и пусть, мне не страшно!
   Он выключается, но спустя минуту опять бросается к инфору и вызывает диспетчера.
   — Начали разгрузку у Санчеса? Поаккуратнее там! Борг просил, чтоб выгружали на причал "Д". Проследи, пожалуйста. Хотя ладно, сейчас сам приду.
   Хорошо бы вскрыть вертикаль "Д", думаю я, и сдвоить ладьи, тогда ты у меня попляшешь. Вертикаль "Д". Причал "Д". Борг просил, чтобы…
   Только сейчас доходит до меня смысл услышанного. Шахматы мигом вылетают из головы.
   — Антонио, погоди! — Я останавливаю его уже в дверях. — Ты сказал — Борг? Он здесь?
   — Прилетел час тому назад с Санчесом. А что такое? Он привёз что-то новое для испытания. Ну, некогда мне…
   — Погоди, я иду с тобой!
   …Мне пришлось долго слоняться по коридору возле кабинета начальника «Элефантины» в ожидании Борга. Он прочно засел у Трубицына. Хотел бы я знать, о чём они говорят. Мимо проходили занятые люди, монтажники всех специальностей, я слышал обрывки их разговоров. Из диспетчерской доносились голоса и звонки. «Элефантина» жила обычной трудовой жизнью.
   «Что-то новое для испытания»…
   Меня слегка знобило. Ну что он никак не вылезет из кабинета? Чаи, что ли, там распивают?
   Робин вызвал меня по видеофону:
   — Что случилось, Улисс? Почему ты всполошился?
   — Потом объясню.
   Надо, чтобы Борг не увидел моего волнения. Как бы это придать лицу выражение полного безразличия? Как плохо умеем мы управлять собственным лицом! Риг-Россо — вот кто умеет. Невероятные трюки — и каменное лицо. Риг-Россо, великий комик наших дней…
   Наконец-то! Я сделал вид, что просто иду мимо. Случайная встреча.
   — Здравствуй, старший. Где твоё одеяло?
   Борг одобрительно усмехнулся:
   — Здравствуй, пилот. Стоишь на профилактике?
   — Да. — Я сунул руки в карманы и придал лицу выражение, которое можно было определить как скучающее. — Загораю. Бумажки подписываю.
   — Тоже дело, — сказал Борг. — Ты вроде похудел немного, а?
   — Нет, вес у меня прежний.
   — Ну, очень рад. Ты в какую сторону? Туда? А я сюда. Будь здоров, пилот.
   Поговорили, в общем.
   Прошли условные сутки. Я лежал без сна в каюте. Робин сладко спал на своём диване. Кто умеет спать — так это Робин. Впрочем, если требуется, он с такой же лёгкостью обходится без сна. Идеальное качество для пилота.
   Я лежал без сна и думал, думал. Пока я проявляю выдержку, Борг может выбрать для испытания другой корабль, другого пилота. Мало ли их тут, на «Элефантине»? Вот что беспокоило меня более всего. А может, оно будет и к лучшему? В самом деле, что тебе нужно, Улисс? Самарин обещал перевести тебя с Робином на линию Луна — Юпитер. Там, на Ганимеде, ставят новую станцию, вот и будешь обеспечивать её всем необходимым. Как раз то, чего ты хотел, — дальняя линия. А там, может, удастся слетать ещё дальше — к Нептуну, к Плутону. А потом — уютный домик с окнами, глядящими в лес. И пусть она сидит в домике, в круге света, и вышивает… Ну уж, станет она вышивать, как же! Пусть занимается своей лингвистикой. А ты ворвёшься — и с порога: «Андра, ты выпила рабиндра…» Ну, как там называется это новое снадобье… И вы будете вместе ходить на выставки, на лекции Селестена, на диспуты — куда захотите. А по вечерам в доме — полно друзей…
   Живи как все, Улисс. Жизнь неплохо устроена. Ну его к черту, этого Борга, хоть он и член Совета. И Феликса с его заумными идеями, потрясающими основы. Не нужно чрезмерно усложнять. Может, в этом вся основа жизни…
   Коротко и мягко пророкотал инфор. Мы с Робином вскочили одновременно, но я первым оказался у аппарата.
   — Улисс? — услышал я хрипловатый голос Борга. — Ты, наверное, спал?
   — Нет… ничего…
   — Извини, что разбудил. У меня не оказалось другого времени, а поговорить нужно срочно. Можешь прийти?
   — Да.
   — Ну, быстренько. Сектор шесть, каюта восемьдесят семь.
   Я бежал, не останавливаясь. Перед каютой Борга постоял немного, чтобы отдышаться и совладать со своим лицом.
   Борг сидел за столом и покручивал карманный вычислитель. Увидев меня, он встал, плотный, коренастый, с белокурыми завитками, будто приклеенными к мощному черепу.
   Мы стояли друг против друга, и он спросил в упор:
   — Ты все обдумал?
   Я знал: в эту минуту решается многое. Было ещё не поздно. Мгновенная ассоциация вызвала мысленную картину: освещённое окно у лесной опушки, из окна глядят на меня вопрошающие глаза…
   — Я готов.
   Ну вот, сказал — и вроде легче стало. Всегда нас томит неопределённость. А потом, когда решение принято…
   Борг подошёл совсем близко. Его глаза надвинулись, издали они голубоватые, а вблизи водянистые, и в них моё смутное отражение. Я подумал, что он посылает мне менто, но уловить ничего не мог — ни слова, ни настроенности.
   — Не понимаю, — сказал я.
   Глаза отодвинулись.
   — Улисс, — сказал Борг, — сегодня, кажется, разговор у нас получится.
   — Конечно, старший. Только, если можно, не надо о том, что не проверено, опасно… С середины, если можно.
   — Хорошо. Завтра мои ребята начнут собирать кольцо вокруг твоего корабля. Никто не знает, что это такое, и не должен знать. Модификация двигателя, вот и всё. Одновременно с обкаткой корабля тебе поручено испытать эту штуку. Вот и все.
   — Обкатка по ремонтному графику — через двенадцать дней.
   — Знаю. Как раз столько, сколько нам нужно.
   — Ну и отлично! Пойду, старший. Покойной ночи.
   — Покойной ночи.
   Но когда я взялся за ручку двери, он окликнул меня:
   — Погоди, нельзя же так, в самом деле… «Вот и все… Пойду…» Мне было бы легче, Улисс, если б ты отказался. И если бы отказались другие пилоты. Старый сумасброд поиграл бы с занятной игрушкой — и успокоился бы.
   — Ты вовсе не старый, — сказал я.
   Борг усмехнулся:
   — Но сумасброд, хочешь ты сказать… Ну ладно. Через двенадцать дней полетим, а теперь иди, досыпай.
   — Полетим?!
   — Да. Я решил лететь с тобой.
   — Тогда я отказываюсь. Летать — моё дело.
   — Разумеется. Но согласись, что уж больно особый случай. Только моё участие в опыте может что-то оправдать.
   — Не выйдет, старший. Я полечу один. И никак иначе.
   Мы помолчали. Потом Борг сказал:
   — Ладно, ещё вернёмся к этому разговору. Ступай.

 
   Настали трудные для меня дни. «Улисс, что за колечко монтируют вокруг твоей, посудины?» — спрашивали знакомые и полузнакомые пилоты. «Он хочет изобразить модель Сатурна». «Он будет прыгать сквозь кольцо, как учёная собачка»… «Да отвяжитесь вы, — отвечал я. — Говорю, сам не знаю. Модификация двигателя, магнитостриктор новой конструкции. Чего вы ржёте?»
   Антонио требовал, чтобы я показал ему программу испытания прибора, — он, видите ли, как лицо, отвечающее за безопасность полётов, должен знать. Я отсылал его к Боргу.
   Но особенно осложнились у меня отношения с Робином.
   — Я давно мог бы летать первым пилотом на дальней линии, — говорил он. — Шесть раз Самарин предлагал мне это. Шесть раз я отказывался…
   — И зря, — отвечал я. — Не надо было отказываться.
   — Теперь сам вижу, — сказал Робин, и лицо у него было такое, что я невольно отвёл взгляд, — сам вижу, что был дураком. Хорошо, допустим, ты не знаешь, что надо испытывать, хотя я в это не верю. Но объясни, по крайней мере, почему ты решил лететь один…

 
   Наконец — это было накануне дня, назначенного для испытания, — я не выдержал. Не мог я улететь, рассорившись с Робином. Не мог, вот и всё. Мы заперлись в каюте, и я предупредил его, что ни одна живая душа…
   — Ладно, понятно, — прервал меня Робин. — Давай без предисловий.
   И я рассказал ему всё, что знал, о кольце Борга и предстоящем испытании.
   Некоторое время Робин думал. Я не мешал: такое не сразу переваришь. Потом он спросил:
   — Значит, эта штука, которую смонтировали на пульте…
   — Да, — сказал я. — Привод автомата. Он введёт в режим синхронизации времени-пространства, он же и выведет из режима по заданной программе.
   — А на каком принципе работает хроноквантовый совместитель?
   — Не знаю. Теоретическую сторону по-настоящему понимает только Феликс. Ну, ещё, может быть, несколько парней из его института.
   — Давай инструкцию, — сказал Робин. — Все-таки свинство с твоей стороны: меньше суток у меня остаётся для подготовки, хоть спать не ложись.
   — Робин, полечу я один. Ни к чему подвергать…
   — Ни к чему зря сотрясать воздух, Улисс. Вместе летали, вместе и… Давай, говорю, испытательную инструкцию.


Глава девятая

ЗВЁЗДНЫЕ МОРЯ


   Буксир отвёл наш корабль от причала «Элефантины», и мы стартовали.
   Для обкатки двигателей после профилактического ремонта было достаточно обычного прыжка к Луне. Но я вывел корабль на касательную по направлению, заданному в инструкции Борга.
   Мы были обвешаны датчиками биоаналитических устройств — на манер знаменитых собачек, которым поставлен памятник.
   О собачках я упоминаю не случайно: об этом был у меня за сутки до старта трудный разговор с Боргом. Он вдруг заявил, что ни я, ни Робин, ни любой другой человек не полетит. Автоматика обеспечит ввод и вывод корабля из режима синхронизации, а собака — достаточно высокоорганизованное животное, чтобы судить, как перенесёт безвременье живое существо. Мы крепко поспорили. А проще сказать — я упёрся. Оставим, говорил я, собачьи ощущения для собак. Они сделали своё дело, когда человечество только начинало выходить в космос. Теперь же мы не новички в пространстве, и нет ни малейшего смысла испытывать синхронизатор без человека: ведь, прежде всего, надо знать, как пройдёт сквозь время человек. Я понимал смятение Борга, но… должно быть, мне нужно было одолеть собственное смятение. И я, повторяю, упёрся как никогда.
   И вот мы стартовали.
   Перегрузка привычно вжала нас в кресла. Мы разогнались и пошли на крейсерской скорости и, взяв пеленги по радиомаякам, точно определили своё место в пространстве.
   Я ощутил на себе ожидающий взгляд Робина и послал ему менто: «Пора, приготовься». И нажал кнопку автоматического привода.
   «Что будет теперь?» — пронеслось у меня в голове. Мгновенная гибель? Или безвыходность во времени, и тогда — долгое умирание от голода, жажды и удушья… А может, оно не сработает, и мы бы спокойненько развернулись и пошли к Луне. Конечно, потеряем массу времени, но это будет простое, не расслоённое время, и мы отделаемся неприятным разговором с начальством.
   Истинно сказано где-то, что мозг не имеет стыда…
   Я покосился на Робина — не уловил ли он моих трусливых мыслей? Вряд ли… Эти мысли пронеслись мгновенно — или время уже прекратило течение в объёме пространства, занятом кораблём?
   Корабельные часы стояли, вернее — не показывали времени, и это свидетельствовало о том, что опыт начался. На измерителе условного времени прошло несколько условных секунд. Экран внешнего обзора светился, но я не видел ни одной звезды — ещё одно доказательство. Плазменные двигатели не были выключены — их приборы показывали все, как обычно, только указатель тяги стоял на нуле, как и указатель скорости. Они и не могли ничего показать…
   А потом наступило страшное. Я перестал видеть. Я не ослеп — какое-то восприятие света было, но я ничего не видел. Потом странная внутренняя дрожь прошла по всему телу сверху вниз, но не ушла, а наполнила меня и продолжала прибывать, а я не мог крикнуть, не мог шевельнуться — как в дурном сне, только нельзя было проснуться, и это тянулось, тянулось бесконечно, и этому не будет конца, потому что нет времени, и это было всегда и будет всегда… Дрожь, и боль, и свет в глазах — не знаю, открыты они или нет… Я не знал ничего — кто я, где я, — ничего. Потом возникли ни на что не похожие видения — будто я продираюсь сквозь какие-то помехи — бесформенные и меняющие цвет, они меня мягко сдавливают, а дышать я не смогу, пока не выберусь, — это не облака или облака, но очень плотные, они давят, тормозят, а если я остановлюсь, будет смерть — она совсем не страшная, она мягкая, плотная, только скорее, скорее, скорее,..
   Что-то будто лопнуло со звоном, и я увидел перед собой пульт, а справа — Робина. Он крутил головой и хватал воздух ртом, как рыба на берегу. Должно быть, то же самое делал и я…
   По условному времени прошло восемнадцать секунд. Автомат уже вывел корабль из режима синхронизации, и мы шли на обычном ионном ходу, на обычной крейсерской скорости.
   Некогда было обмениваться эмоциями. Надо было срочно определить своё место, и я включил астрокоординатор. Предстояло пройти режим торможения, сделать разворот на обратный курс и снова включить автомат синхронизатора, чтобы он снова — если только сработает во второй раз! — пронёс нас сквозь время к тому месту, откуда начался опыт.
   — Посмотри! — сдавленно сказал Робин.
   Я взглянул на вычислитель астрокоординатора и…
   Восемь десятых парсека! Сознание отказывалось верить. Но вычислитель бесстрастно утверждал, что мы находились далеко за пределами Системы, примерно в направлении Проциона, на расстоянии около трех световых лет от Земли…
   Мороз продрал меня по коже. На экране внешнего обзора обозначились рисунки созвездий, несколько сдвинутые, смещённые в новом ракурсе. Черт, где же Солнце? Я закодировал задачу на искатель. Звезды поплыли по экрану, и вот перекрестие координатора остановилось на жёлтенькой звёздочке, бесконечно далёкой…
   Мы переглянулись с Робином. Должно быть, мы подумали об одном и том же: а если координатор врёт — мало ли что могло с ним произойти в режиме безвременья, — что тогда? Куда попадём мы после обратного прыжка? Топлива у нас ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать поворот, а потом, после безвременья, добраться до Луны. Если координатор соврёт и нас занесёт далеко в сторону, на ионном ходу не хватит ни топлива, ни жизни… На миг мне представился мёртвый корабль, обречённый на вечное скитание в космосе…
   Но тем временем руки, которые всегда оказываются надёжнее мозга, делали своё дело: я включил тормозные двигатели, чтобы на малом ходу начать поворот.

 
   Поворот длился целую вечность. Истекали сутки за сутками корабельного времени, и мы с Робином немного свыклись с обстановкой.
   Как бы там ни было, а свершилось! Впервые за долгую историю человечества люди Земли вышли за пределы Системы, в Большой космос, и этими людьми были мы, Робин и я.
   Вот они, звёздные моря, заветные звёздные моря — плещутся за бортом корабля!
   Мы часами говорили об этом чуде. Мы говорили об изумительном теоретическом даре Феликса, предопределившего возможность прорыва сквозь время, и о конструкторском таланте Борга, осуществившего эту возможность. Мы строили планы, от которых дух захватывало. Мы представляли, какой переполох вызвало внезапное исчезновение нашего корабля, как на селеногорской радиостанции операторы выстукивают наши позывные… как тревожится Борг… как неистовствует Антонио, ответственный за безопасность стартов с «Элефантины»…
   Будет крупный и неприятный разговор с начальством в Управлении космофлота. Если, конечно, мы вернёмся… Идиот, о чём я думаю! Начальство, до которого луч света отсюда дойдёт через три года!..
   Я спал в своём кресле — была вахта Робина, — и вдруг меня разбудил его крик. Никогда прежде я не слышал, чтобы Робин кричал. Никогда не видел на его лице такого ужаса.
   — Они! — повторял он, указывая на экран. — Они!
   Экран был на инфракрасном режиме, и я увидел, как наперерез нашему кораблю летели они. Никакая фантазия не даст о них представления… Значит, Сбитневу не померещилось тогда, значит, они существуют на самом деле…
   На Земле мало кто верил в эти призраки, ведь Сбитнев их не сфотографировал. Учёные относились к ним скептически. Но старые пилоты верили. Говорили, что они живут прямо в космическом пространстве, в зонах, насыщенных пылью, что питаются они излучениями центра Галактики и иногда подлетают к звёздам «погреться», и к Солнцу тоже, но не ближе орбиты Нептуна — за ней им становится «жарко». Говорили, что они похожи на крылатых ящеров, на птеродактилей в полмегаметра ростом…
   Все это считалось выдумкой. Но морского змея тоже долго считали выдумкой, пока дельфины не поймали его в объектив автоматической кинокамеры.
   Нет, они не были похожи на ящеров. Вообще ни на что… Они беспрерывно меняли формы и были живые не по-нашему, не по-углеродному, а… не знаю, но живые… и тёплые, в них просвечивали какие-то внутренние органы. Ни в каком сне, самом кошмарном…
   Они повернули прямо на нас.
   У меня тряслись руки. Я с трудом переключил экран на обычное видение — призраки исчезли. Локатор… Да, они шли на нас, расстояние быстро уменьшалось.
   — Дай инфракрасный, — сказал Робин.
   Я видел — он нажал кнопку кинокамеры. Он ещё может думать об этом…
   Включить синхронизатор, не закончив поворота? Нет, нет, нельзя уходить, поворот должен быть сделан по расчёту, ведь корректировать ход в режиме синхронизации невозможно, нас занесёт черт знает куда, не выбраться потом… Идти напролом? Но кто знает, что произойдёт в момент совмещения с ними, может, от нас даже облачка газа не останется…
   С ними? Но ведь их не увидишь простым глазом. Только на инфракрасном экране. Бесплотные призраки? А может, вообще… ну, скажем, неведомое излучение, причудливый пылевой поток…
   Оцепенело я смотрел, как на корабль шла стая чудовищ. Я чувствовал — ещё минута, и нервы не выдержат, я сорвусь, расшибу лоб о переборку, сойду с ума…
   Вдруг меня осенило.
   — Пушку! — заорал я, собственный голос полоснул меня по ушам.
   Управление фотоквантовой сигнализацией было перед вторым пилотом. Робин неторопливо потянулся к рукоятке, или мне казалось, что неторопливо? Пальцы его двигались отвратительно медленно.
   — Быстрее не можешь?!
   Наконец он включил фотоквантовую пушку. Тонкий прямой луч возник перед носом корабля. Робин увеличил угол рассеивания, луч превратился в конус.
   Ничто их не берет, подумал я с отчаянием.
   Нет, нет, вот одно из них резко изменило цвет и свернуло… Как они разворачиваются, ведь их скорость не меньше сотни километров в секунду…
   Расходятся, расходятся в стороны! Робин ещё увеличил угол. Проскочим ли между ними?..
   Улисс, мой античный тёзка, ты помнишь Сциллу и Харибду?


Глава десятая

ОБЛАКО В ШТАНАХ


   — …Поэтому я говорю: создан чрезвычайно опасный прецедент, на который отныне сможет ссылаться любой экспериментатор, лишённый чувства ответственности. Счастливая случайность, благодаря которой эксперимент обошёлся без жертв, нисколько не оправдывает его участников. И если для пилотов ещё можно сделать скидку на молодость со свойственным ей максимализмом, то я не нахожу никаких оправданий для Борга. Я намеренно не касаюсь ценности полученного результата. Я говорю о методологии. Засекреченность научного поиска, пренебрежение общественным мнением принадлежат к печальному опыту человечества. Слишком часто в прошлом грандиозность научного открытия шла рука об руку со смертельной угрозой для жизни и здоровья человека. Но то, что было исторически обусловлено разобщённостью мира и противостоянием двух систем, не может быть — даже в малейшей мере — перенесено в наше время Всемирной Коммуны. К напоминанию прописных истин меня побудил рецидив методологии полуторавековой давности. Предлагаю исключить конструктора Борга из Совета.
   Анатолий Греков закончил свою речь и сел.
   Я посмотрел на Борга. Он сидел, упёршись локтями в колени и опустив мощную голову на переплетённые пальцы. Таким — сокрушённым — видели его сейчас миллиарды зрителей, наблюдавших заседание Совета по визору.
   — Хочешь что-нибудь сказать, Ивар? — обратился к нему Стэффорд. Он председательствовал сегодня.
   Борг поднял голову:
   — Нет. Я согласен с Грековым. Я не должен был рисковать людьми.
   Я попросил слова. Стэффорд кивнул мне.
   — Товарищи члены Совета, я не могу согласиться. Борг построил… воплотил теоретическое открытие Феликса…
   — Не об этом речь, — заметил Греков.
   — Он же не заставлял нас лететь, мы пошли по собственной воле. Борг хотел лететь со мной, но я…
   — Не надо меня защищать, — сказал Борг.
   Я разозлился.
   — По-моему, существует свобода высказывания, — сказал я запальчиво.
   — Несомненно, — улыбнулся Стэффорд. — Продолжай, Дружинин.
   И тут я выдал речь. Говорил я скверно, сбивчиво, но зато высказался, как хотел. Борг, заявил я, поступил правильно, что никому не сообщил об эксперименте. Если бы он оповестил человечество заранее, то эксперимент затянулся бы на годы, может быть — на десятилетия. Осмотрительность — хорошая штука, но чрезмерная осторожность — не губительна ли она для науки? Никакого рецидива прошлого здесь нет. Просто сделан решительный шаг. Не может быть стопроцентной безопасности, когда утверждается новое открытие. Великое открытие! Вот и все.
   — Ты нас оглушил, Улисс, но не убедил, — сказал Греков. — Чрезмерная осторожность — пустые слова. Есть разумная осторожность — это когда учёный всесторонне взвешивает последствия предполагаемого эксперимента.
   — Торопимся, вечно торопимся, — проворчал Баумгартен, недавно избранный в Совет.
   Я плохо слушал выступления других членов Совета. Все они говорили, что Борг не имел права на такой опыт. И ещё что-то — о воспитании молодых пилотов…
   Вот как все обернулось. Но что с Феликсом? Ведь его вызвали на Совет, а он не явился. На видеофонный вызов не отвечает. Уж не заболел ли? С него ведь станется — совершенно не следит за собой.
   — После Совета полетим к Феликсу, ладно? — шепнул я Робину, сидевшему рядом.
   — Не мешай слушать, — ответил он.
   Теперь говорил Стэффорд. Ну конечно, проблема перенаселения, любимая тема. Через столетие на Земле станет тесно…
   Робин понял, что я сейчас не выдержу, прерву оратора. Он положил мне руку на колено, я услышал его менто: «Молчи!»
   — …Именно это привлекает меня в поразительном открытии Феликса и оригинальном конструктивном решении Борга…
   Тут я навострил уши.
   — Конечно, это дело отдалённого будущего, но на то мы и Совет перспективного планирования, — продолжал, слегка картавя, Стэффорд. — И, пока специалисты изучают материалы этого дерзкого эксперимента, мы, я думаю, вправе очертить некоторые контуры. Итак: в случае абсолютной надёжности этого… м-м… способа космических сообщений, можно себе представить, что Земля отправит корабли… корабли с добровольцами в Большой космос. Разумеется, поиск планет, пригодных для жизни, в иных звёздных системах предполагает длительную разведку… м-м… разведку в направлениях наибольшей вероятности… — Стэффорд вдруг улыбнулся добродушно и несколько смущённо. — Я не освоился ещё с мыслями такого рода, потому, наверное, и заикаюсь…
   Тут на него набросился Баумгартен со своим нестерпимым пафосом. И я позавидовал умению Стэффорда доброжелательно выслушивать любую чушь. Вообще было приятно смотреть на Стэфа Меланезийского и на голубые ели, которые слегка раскачивались за широкими окнами, залитыми мягким сиянием майского дня; Может быть, то, что выкрикивал неистовый Баумгартен, и не было чушью, — не знаю. Как для кого. Рука Робина все ещё лежала у меня на колене, я спихнул эту благоразумную руку. Ладно. Будь что будет, я не стану вмешиваться. По крайней мере, сегодня, сейчас.
   Наконец заседание подошло к концу. Уже все устали. Я видел, как Греков кинул в рот таблетку витакола. Усталость, однако, не смягчила членов Совета: единогласно проголосовали за исключение Борга. Борг тоже голосовал «за».